Глава 22

Катарина

Повозка остановилась. Я услышала приглушенные голоса, скрип петель, глухое эхо открывающегося замка. Затем чьи-то руки схватили меня за предплечья и выволокли наружу. Мои колени подогнулись, когда я ударилась о землю, булыжники больно впились сквозь тонкую ткань юбки, но мне не дали упасть. Меня просто потащили вперед; мои ноги бесполезно скребли по камням в попытках найти опору.

Воздух изменился, стал холоднее, сырее, безжалостнее.

Звуки города стихли позади, поглощенные чем-то плотным. Мы переступили порог и оказались внутри.

Друденхаус.

Меня тащили по коридору, который, казалось, тянулся бесконечно, а темнота под капюшоном была абсолютной. Я считала свои шаги, пытаясь выстроить карту пространства в уме, пытаясь ухватиться за что-нибудь, хоть за что-то реальное. Но теперь внутрь закрадывался страх; его холодные пальцы обхватили мое сердце, сжимая так, что мне казалось, оно вот-вот перестанет биться.

Железо со скрипом простонало, когда открылась камера. Руки, державшие меня, толкнули меня вперед, и я, споткнувшись о порог, ввалилась в еще более холодный воздух, густой от вони старой крови и дерьма. Ослепленная, я оступилась и рухнула на пол, не в силах смягчить падение руками, которые все еще были скованы за спиной.

Боль пронзила нос и лоб, а затем вспыхнула с новой силой, когда кто-то схватил меня за волосы, рывком запрокинув голову назад.

Капюшон сорвали с моей головы.

Я заморгала от света факелов, на глаза навернулись слезы, и Друденхаус предстал передо мной.

Каменные стены, покрытые коркой грязи, иссеченные лишь жуткими следами от ногтей. Никаких окон, единственный свет исходил от факелов, висевших в коридоре с камерами. На стенах висело множество железных кандалов, а пол под ними потемнел от жидкостей тех, кто был здесь прикован.

Мужчина рывком прижал меня спиной к своей твердой груди. Его руки грубо схватили меня там, где не следовало, жесткая щетина царапнула заднюю часть шеи вместе с горячим зловонием его дыхания.

— А ты хорошенькая. Держу пари, ты сладкая на вкус.

Мокрое, невыносимое ощущение поползло вверх по моей шее, когда он лизнул меня. Я откинула голову назад, с удовлетворением услышав хруст его носа, прежде чем попыталась укусить руку на своем плече.

Новая вспышка боли расколола мое лицо, затем ребра, когда он ударил меня, и я растянулась на полу.

— Ведьминская шлюха. Тебе это, наверное, понравится.

Я закричала, когда его колено опустилось мне на спину, придавив к земле. Я была беспомощна. Я была, блядь, абсолютно беспомощна.

Я снова попыталась нащупать тот огонь, но там ничего не было — только страх, пока он возился со своей одеждой.

Я ненавидел то, что могла лишь плакать.

Затем внезапно его вес исчез, и камеру заполнил голос, который я ненавидела больше всего на свете.

— Нет, не эту. Эта — моя. — Викарий Фёрнер.

Стражник со шрамом хмыкнул, и я попыталась перевернуться. Тело взвыло в знак протеста, но я заставила себя приподняться на колени, когда чья-то рука сомкнулась на моем горле.

Стражник швырнул меня спиной в стену, и от удара из легких выбило весь воздух. Прежде чем я успела прийти в себя, он схватил меня за запястья, вздернув их над головой. Раздался резкий щелчок — он заковал меня в цепи на стене.

Я лягнула его ногой, но он легко отступил назад, прежде чем снова ударить меня кулаком в живот. Я обмякла.

Вставай, Катарина! Ты не умрешь на коленях перед этим человеком.

Фёрнер стоял в дверях; свет факела, мерцающий позади него, наполовину скрывал его лицо в тени. Для меня он выглядел куда больше похожим на Дьявола, чем Генрих когда-либо. В его взгляде читалась та же холодная уверенность, что и в те времена, когда я была ребенком, стояла на коленях в его исповедальне и доверяла ему свои детские страхи.

Он шагнул в камеру, кивнув человеку со шрамом, который вышел без единого слова.

— Маленькая Катарина, ты так старалась быть хорошей девочкой, но, как я и предсказывал, ты не смогла воспротивиться скверне в своем сердце. Я очень долго этого ждал.

Я плюнула ему под ноги.

Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— В твоей матери было то же самое неповиновение. — Он подошел ближе; его одежды зашуршали по грязному полу. — В конце она кричала так прекрасно. Но она не выдала тебя.

Мой желудок свело. Я прижала связанные руки к железу, удерживавшему их, используя боль, чтобы зацепиться за реальность.

— Я делал с ней ужасные вещи, Катарина. Такие вещи, что ты бы разрыдалась, просто услышав их описание. — Его голос был спокойным, будничным, словно он описывал нечто совершенно незначительное. — Но все равно она настаивала на твоей невиновности. На том, что ты была лишь ребенком.

Он двинулся ко мне, подойдя так близко, что я почувствовала кислый запах его дыхания.

— Но я-то знал правду.

Его рука метнулась вперед и схватила меня за подбородок, заставляя поднять лицо к нему. Его пальцы впились в синяки, оставленные стражниками, и я прикусила язык, чтобы не закричать.

— Все вы несете в себе грех Евы, — мягко произнес он. — Каждая дочь той первой предательницы рождается со скверной, уже цветущей в ваших сердцах. Никто из вас не невинен. Вы не можете быть невинны. Это не в вашей природе.

— Это то, что ты говоришь сам себе? — Я выплюнула эти слова ему в лицо. — Когда пытаешь женщин ради признаний, которые, как ты знаешь, лживы? Что ты вершишь Божье дело?

— Я вершу Божье дело. — В его голосе не было ни капли колебаний, ни искры сомнения. — Я пастырь, отбраковывающий больных овец прежде, чем они успеют заразить все стадо. Каждая сожженная мной ведьма — это спасенная душа. Быть может, не ее собственная, но души всех тех, кого она могла бы развратить. — Он отпустил мой подбородок и выпрямился, отряхивая руки, словно моя кожа испачкала их. — В конце концов, твоя мать это поняла. Они все это понимают, в конце концов.

— Моя мать поняла, что ты чудовище.

— Твоя мать призналась в сношениях с Дьяволом. — Его улыбка стала шире. — Она подписалась под каждым обвинением. Она поблагодарила меня за то, что я показал ей глубины ее собственной порочности.

— После того, как ты пытал ее. — Слезы жгли глаза, но я отказывалась позволить им пролиться. — После того, как ты ломал ее тело до тех пор, пока она не сказала бы что угодно, лишь бы это прекратилось. Это не настоящее признание.

— Плоть слаба. — Он пожал плечами, как будто это было само собой разумеющимся. — Но исповедь очищает душу. Твоя мать умерла отпущенной от своих грехов, Катарина. Ей следовало бы быть благодарной.

— Она умерла крича, пока ты заставлял меня смотреть!

— Да. — Его глаза блеснули в свете факела. — Так и было.

Я смотрела в глаза Дьяволу и видела в них меньше ненависти.

— Ты до смерти боишься меня.

— То, что меня пугает, — он скрипнул зубами, и впервые я увидела в его глазах сомнение, которое, впрочем, быстро сменилось извращенным голодом, — это скверна, живущая в сердце каждой женщины. Та самая слабость, что заставила Еву откусить яблоко. То тщеславие, которое заставляет вас верить, что вы можете быть чем-то большим, чем то, какими вас создал Бог.

— Твоя мать думала, что сможет бросить вызов естественному порядку. Она думала, что ее травы и заговоры делают ее всесильной. Но в конце она сгорела, как и все остальные. — Он навис надо мной, загораживая свет факела. — И теперь ты наконец-то в моих руках.

— Что тебе от меня нужно?

— Признание, разумеется, — ответил он так просто. — Ты назовешь мне каждую женщину, которой помогала. Ты назовешь мне имена, Катарина. Достаточно имен, чтобы костры горели месяцами.

— Я ничего тебе не скажу.

— Они все так говорят. — Он протянул руку и похлопал меня по щеке, как дерзкого ребенка. — Но это место умеет развязывать языки. Существуют обычные способы, а если они не сработают… — его рука скользнула вниз, к моему горлу, пальцы слегка нажали на пульс, — есть и другие методы. Методы, которые я оттачивал годами, ожидая именно этого момента.

Он выпрямился и направился к двери.

— Отдыхай, пока можешь, Катарина. Завтра мы начнем.

— Фёрнер.

Он замер и обернулся. Ярость пульсировала во мне, но пламени не появилось. Вместо этого вырвалась клятва.

— Я заставлю тебя почувствовать каждое мгновение боли, которое ты когда-либо причинил другому человеку. И когда ты, наконец, будешь умолять о смерти, я напомню тебе об этом разговоре.

Он рассмеялся. Это был теплый, искренний звук, как будто я рассказала ему особенно забавную шутку.

— Помнится, твоя мать сыпала подобными угрозами, правда, это было на второй день, — ответил он. — У меня до сих пор хранится зуб, который я вырвал из ее рта, когда она это сделала.

Дверь камеры с лязгом захлопнулась за ним, и я осталась одна, если не считать отдаленного звука криков. Кричала женщина, разумеется. Это больше не были слова, просто звуки — животные или человеческие, разница едва ли имела значение. Не в этом месте.

Запястья были стерты в кровь в тех местах, где кандалы приковывали меня к стене. Я могла сидеть, сильно вытянувшись, или стоять, согнувшись. Ни то, ни другое не было удобным. В этом, полагаю, и заключался смысл. Сделать само ожидание разновидностью пытки. Размягчить меня, словно кусок мяса, прежде чем начнется настоящая работа.

Сама того не желая, я дернула цепи. Железо впилось глубже, и кровь, теплая и скользкая, потекла по моим предплечьям.

Остановись. Прекрати. Побереги силы.

Ради чего?

Этот вопрос засел в груди тяжелым камнем. Ради чего? Ради суда, который судом не являлся и где моя вина была уже предрешена? Ради костра? Моя мать кричала. Буду ли я кричать так же? Будет ли мой голос звучать, как ее?

Меня сейчас стошнит.

Нет, я не доставлю им такого удовольствия. Я не обгажусь еще до того, как они начнут. Настолько я еще владела собой.

Я закрыла глаза и попыталась помолиться. Неудивительно, что я не нашла в этом покоя.

По коридору раздались шаги. Я оцепенела, сердце гулко заколотилось о ребра.

Они прошли мимо, затем стихли. Пришла чья-то чужая очередь.

Я обвисла на цепях; меня трясло так сильно, что стучали зубы.

Как долго я уже здесь? Факел не давал ощущения времени, лишь этот постоянный угрюмый свет и дым, от которого слезились глаза и перехватывало горло. Я хотела пить — так сильно хотела пить. Они ничего мне не дали. Еще одна попытка размягчить меня, чтобы я была благодарна, когда они предложат воду в обмен на признание.

Понадобится ли им вообще признание? Мое тело было покрыто отметинами, оставленными Генрихом, оставленными Дьяволом. Было ли этого достаточно для обвинительного приговора? Будет ли Фёрнер пытать меня в любом случае, просто потому что может? В этом я не сомневалась.

Я попыталась сосредоточиться на этом, на его порочности, завернутой в церковные догмы. Во мне поднялась злость, но пламя не вспыхнуло. Кровь горячо прилила к коже. В животе все скрутило, но я не смогла нащупать тот жар, который почувствовала в саду.

Это потому, что ты слаба. Ты думала, что можешь чего-то желать и не быть за это проклятой, — прошептал голос в моей голове. Мой голос. Голос матери. Голос сестры Маргареты. Всех тех женщин, что усвоили этот урок до меня. Ты думала, что если будешь достаточно хорошей, достаточно самоотверженной, то сможешь заслужить право на желание.

Я действительно так думала. Верила, что если буду помогать другим, если буду полезной, если сохраню свои собственные желания маленькими и незаметными, тогда, возможно — возможно, — у меня появится хоть что-то свое. Появится он. Появится хоть одна вещь, принадлежащая только мне.

Глупая девочка. Какая же ты глупая, глупая девочка.

Если только…

Эта мысль вползла подобно змее, сворачиваясь кольцами в моем разуме. Сокрушительная и глубоко соблазнительная.

Если только я не приму то, что предложил демон.

Силу, свободу, мощь, чтобы разорвать эти цепи, чтобы обрушить огонь на людей, построивших это место. Заставить их кричать так, как они заставляли кричать столь многих. Сжечь Друденхаус, собор, дворец Епископа. Сжечь все дотла.

Я могла бы это сделать, если бы сказала «да». Если бы стала той, кем они меня и так уже считают.

Ведьмой, которую они все это время искали.

Моя мать умерла бессильной. Сестра Маргарета умерла бессильной. Сколько еще? Сколько женщин умерло бессильными?

В одном демон был прав: этот мир несправедлив. Бог, если он вообще существовал, не вмешивался. Не останавливал пытки, сожжения, бесконечную сокрушительную тяжесть мужчин, веривших, что их жестокость священна.

Так почему бы не выбрать силу? Почему бы не выбрать месть? Почему бы не стать тем монстром, за которым они охотились, и не заставить их содрогаться от страха от того, что они вообще когда-либо произносили мое имя?

Эта фантазия была сладка. Я почти чувствовала ее вкус — лицо Фёрнера, когда я оборачиваю его же инструменты против него, кричащий Епископ, Генрих…

Генрих.

Сладость свернулась скисшим молоком.

Если бы я сделала это — если бы стала этим, — захотел бы он меня после этого? Не демон. Мужчина. Осталось бы от Генриха хоть что-то способное желать, или демон поглотил бы его целиком, так же, как поглотил бы меня?

Откуда тебе знать, что он вообще когда-либо тебя желал?

Я не знала. Не могла знать. Демон говорил его ртом, прикасался ко мне его руками. Сколько в этом было от Генриха, а сколько — от существа, носившего его тело? Насколько реальным было то, что я чувствовала?

Мне следовало поцеловать его еще до всего этого. Когда он был самим собой. Мне следовало быть достаточно смелой, чтобы обречь себя на проклятие ради чего-то настоящего. Мне следовало прикасаться к нему так, как я этого хотела, следовало произнести те слова, которые, как я теперь понимала, никогда не были грехом.

Я люблю тебя. Я любила тебя. Мне очень жаль.

Придет ли он? Наденет ли демон его лицо в последний раз, придет ли злорадствовать, предлагать мне проклятие, когда я уже и так осуждена? Или они не подпустят его, испугавшись того, что означает любовь ведьмы к священнику?

Возможно, это уже не имело значения. Возможно, мы оба уже были прокляты, уже потеряны. Возможно, единственный оставшийся вопрос заключался в том, умру ли я бессильной, или умру в борьбе.

Возможно, Генриха уже не спасти…

Нет. Я видела его лицо, когда он сражался за меня. Он все еще был там; я это знала. Он придет, и я пройду через сам адский огонь, чтобы спасти его, даже если это будет означать, что я потеряю его.