Глава 20

Катарина

— Где же она? Я была уверена, что у меня есть еще! — Стекло звякнуло, когда я отодвинула шаткие доски в кладовой лазарета. Я оставляла один пузырек с настойкой валерианы, я была в этом уверена. Я пересчитывала свои запасы всего три дня назад.

Я пойду к виноторговцу. Он поставлял вино стражникам Друденхауса. Я буду улыбаться и хлопать ресницами, пока он не покажет мне, какие именно это бочки. Я добавлю туда валериану, затем прослежу, чтобы вино попало к стражникам, и пока они будут спать, я…

У меня вырвался звериный звук. Это был ужасный план. Безрассудный и полный возможностей для провала. Но у меня не было времени на что-то лучшее.

Мои пальцы впивались в грязь, ногти цеплялись за щепки в отчаянной попытке найти потерянный пузырек. Возможно, он закатился. Возможно, я обсчиталась. Возможно…

Я услышала, как щелкнула щеколда на двери.

Я резко втянула воздух, мое предплечье царапнуло по грубому дереву, сдирая кожу, когда я отшатнулась назад, прикрывая дыру юбкой. Кровь выступила тонкой линией, ярко-алой. Генрих — нет, не Генрих — стоял в дверях, его лицо было скрыто в тени. Из-за света из коридора за его спиной было невозможно прочесть выражение его лица, но я знала, что его взгляд устремлен на меня.

— Что тебе нужно? — прошипела я, прижимая ладонь к кровоточащему предплечью, чтобы остановить кровь.

Он шагнул в комнату, и дверь за ним захлопнулась. В тусклом свете, проникающем сквозь единственное высокое окно, проступило его лицо. Его губы сжались в тонкую линию, и если бы я верила, что такое возможно, он мог бы показаться опечаленным. В том, как он держался, чувствовалась нерешительность, ничего от хищника, который, как я знала, скрывался внутри.

От этого мой желудок сжался от ужаса.

— Сестра Маргарета мертва.

Слова свинцом упали мне в живот.

Я покачала головой.

— Ты лжешь. Прошло всего несколько часов. Они бы еще не начали. — Ожидание было особым видом пытки.

— Я никогда не лгал тебе, Катарина. — Его голос был тихим — нежным. — Ее нашли мертвой в камере, в руке был зажат маленький стеклянный пузырек. Пустой.

Моя грудь тяжело вздымалась, пока я пыталась взять под контроль дыхание. Комната, казалось, накренилась. Валериана, которую я искала… пузырек, который я не смогла найти.

Она забрала его. Каким-то образом она взяла его из моих запасов. Возможно, для герра Гольцмана, или, может быть, она подозревала…

— Нет. — Слово прозвучало надломленно. — Нет, она бы не стала… она была сильной, она боролась, она…

— Завтра утром ее ждало страппадо. — Его рот скривился в гримасе. — Они хотели, чтобы она призналась не только в своих грехах, но и в грехах других. — Он бросил на меня жесткий взгляд. — Она знала, что они сделают с ее телом, чтобы добиться этого.

Я сильнее прижала ладонь к предплечью, сосредотачиваясь на жгучей боли в ране, используя эту боль, чтобы привязать себя к настоящему. Если я отпущу себя, то разлечусь на куски, и не думаю, что когда-нибудь смогу собраться вновь.

— Мне не доставляет радости говорить тебе об этом, — сказал он, его голос был тяжелым от чего-то, что могло быть искренним сожалением. — Маргарета была доброй душой. Одной из немногих, кого я встретил в этом жалком городе. Я не желал ей зла. — Он сделал паузу, наблюдая за мной этими древними глазами. — Хотя выбор, который она сделала, был, вероятно, куда милосерднее той судьбы, что ее ожидала. Страппадо — это… не легкая смерть. Она выбрала покой. Последний акт неповиновения, который они не смогли у нее отнять.

Она выбрала смерть, чтобы защитить меня. Это твоя вина. Это всё твоя вина.

— Есть кое-что еще.

Я посмотрела на него, и что-то в выражении его лица заставило мое сердце замереть.

— Грету Вельзер забрали сегодня утром. — Он произнес это бесстрастно, без всяких интонаций, словно сообщал о погоде. — Они нашли ее мужа мертвым, и она попыталась сбежать.

Грета. О, Грета… что же ты наделала?

— Мужчины умирают каждый день. — Мой голос звучал отстраненно, будто принадлежал кому-то другому.

— Снова ложь, голубка моя. — Глаза демона встретились с моими, и в них не было удовлетворения. Лишь ужасающее терпение. — Она признается во всем, и ты это знаешь. Во всем.

Комната пошла кругом. Я прижала ладонь к половицам, чтобы удержать равновесие, чувствуя под пальцами песок и пыль, твердую реальность дерева и земли. Этого было недостаточно. Ничего никогда не будет достаточно.

— Они придут за мной.

Это было неизбежностью, от которой я, обманывая себя, надеялась спастись. Где-то в глубине души это казалось почти облегчением.

— Да. — Он присел передо мной на корточки, оказавшись на одном уровне со мной, и в тусклом свете это было лицо того, кого я любила так сильно, что сердце защемило в груди. — Возможно, завтра. В крайнем случае, послезавтра. Фёрнер хочет устроить показательный процесс. Ты знаешь, как долго он этого ждал. Дочь ведьмы пошла по стопам матери. Слишком идеальный сценарий, чтобы он мог устоять.

Я вспомнила лицо матери в дверном проеме. Кровь на ее щеке. То, как она ни разу не посмотрела на меня, даже когда ее тащили прочь.

Выживи, — сказала она. И будь доброй.

Я пыталась. Видит Бог, я пыталась. Но доброта привела меня лишь сюда, в пыльную кладовую, с кровью всех, кого я когда-либо любила, на моих руках.

— Я все еще могу спасти тебя. — Его голос был едва слышен. — Предложение в силе, Катарина. Возьми мою силу. Позволь мне защитить тебя. Уйди со мной из этого города и никогда не оглядывайся.

Я подняла на него глаза. В тусклом свете я могла бы почти притвориться, что это был просто Генрих — мой Генрих.

Почти.

— Верни мне Генриха.

Слова повисли в воздухе между нами.

— Это то, чего ты хочешь? — тихо спросил он. — Это то, о чем ты просишь меня, зная всё, что я мог бы тебе предложить?

— Это единственное, чего я хочу. — Единственное, чего я когда-либо по-настоящему хотела.

Он долго молчал. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал грубее, чем я когда-либо слышала, лишенный своей обычной медовой уверенности.

— Я не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— И то, и другое. — Он протянул руку, чтобы убрать прядь волос с моего лица, но помедлил и отдернул ее. Я ненавидела то, как сильно я жаждала этого, как тосковала по ощущению его кожи на своей. — Теперь мы сплетены воедино, он и я. Разделить нас — значит уничтожить обоих. И даже если бы это было возможно… — Он осекся, его челюсть напряглась.

— Даже если бы это было возможно, что тогда?

— Я бы этого не сделал. — Слова вырвались с рокотом, неся в себе гнев целых эпох. — Ты все еще не понимаешь, Катарина? Я смотрел, как рушатся и возвышаются империи, видел, как рождаются и умирают звезды, познал наслаждения и ужасы за гранью человеческого понимания. И за все это время я никогда… — Он снова замолчал, и когда продолжил, его голос сорвался на шепот. — Я никогда ничего не желал так, как желаю тебя.

Мои глаза жгло от невыплаканных слез, когда я покачала головой.

— Я просто бедная целительница — и трусиха. Ты сам так сказал.

— Ты человек. — Его взгляд скользнул по линиям моего лица, спустился на шею. — И Генрих любит тебя за это. Это по-настоящему. Это всегда было по-настоящему, задолго до того, как я вселился в него. Неужели ты думаешь, что я смог бы выбрать это тело, если бы он уже не был так всецело, так сокрушительно твоим?

Всхлип застрял у меня в горле.

— Тогда позволь мне поговорить с ним. Пожалуйста. Если я тебе хоть сколько-нибудь небезразлична…

— Ты мне небезразлична больше, чем что-либо когда-либо. — Он опустил взгляд и поднялся, увеличивая расстояние между нами. — Потому что, как я уже сказал, он и я — одно и то же. Его любовь к тебе вылепила меня, изменила саму мою природу. Моя сила безмерна, и я бросаю ее к твоим ногам, потому что нет другой истины, нет другого будущего, которого я бы желал.

— Ты — не он.

— Я знаю его. — Голос демона был тяжелым от чего-то, что звучало почти как скорбь. — Я знаю каждый закоулок его разума, каждую молитву, которую он когда-либо шептал. Он любит тебя настолько, что готов разорвать себя на части в попытках дотянуться до тебя. Я ему не позволю.

— Значит, ты будешь держать его в плену вечно? Позволишь ему смотреть твоими глазами, пока ты…

— Пока я что? — Его глаза блеснули красным. — Люблю тебя? Защищаю тебя? Даю тебе все то, что он слишком боялся предложить? — Он горько рассмеялся. — Он должен благодарить меня, Катарина. Я делаю то, на что у него никогда не хватало смелости.

— У него была смелость быть добрым. — На последнем слове мой голос сорвался. — У него была смелость сопротивляться, держаться за свою веру, даже когда это стоило ему всего. Ты отнял это у него.

— Вера. — Демон выплюнул это слово как проклятие. — Вера во что? В бога, который смотрел, как горит его дом? В Церковь, которая учила его ненавидеть себя за преступление — иметь сердце? — Он медленно покачал головой. — Я даровал ему свободу от всего этого. Я дал ему тебя. А ты предпочитаешь, чтобы он страдал в тишине, сгорая от желания, нежели примешь дар, который я предлагаю.

— Это не дар, если он его не выбирал.

— Он выбрал. — Голос демона теперь звучал тихо, весь гнев испарился. — Он молился об избавлении, и я ответил. Это больше, чем когда-либо делал его драгоценный Бог.

Мы смотрели друг на друга в тусклом свете, пылинки кружились между нами, словно заблудшие души. Стук сердца отдавался в ушах. Я чувствовала, как стены смыкаются, как тяжесть всего, что я потеряла, и всего, что мне только предстояло потерять, давит на меня так сильно, что мне было тяжело дышать.

— Я не приму твою сделку, — наконец произнесла я. — Не так. Не ценой его души.

Что-то изменилось в выражении его лица, и он выглядел почти человеком. Почти с разбитым сердцем.

— Тогда ты должна бежать, — мягко ответил он. — Я не стану смотреть, как они медленно уничтожают тебя.

— Столько силы, и все же ты ничего не можешь сделать? — Это была шпилька, брошенная, чтобы задеть за живое, и она достигла цели.

Он грубо схватил меня за лицо, заставляя посмотреть на него.

— Ты до сих пор не понимаешь! Ты нужна мне, Катарина, так же, как я нужен тебе. Почему ты не…

Я оттолкнула его, он пошатнулся, оперевшись о стену. Он выглядел почти уязвимым — нечестивое создание, выведенное из равновесия женщиной, вдвое меньше его.

— Потому что я тебе не принадлежу, — прошипела я звенящим голосом. — Я устала быть слабой! Я устала прятаться. Я встречу это так же, как моя мать и Маргарета. С достоинством!

— Ты сгоришь. — Он произнес это без злого умысла, лишь как констатацию факта.

— Возможно, это то, чего я заслуживаю. Больше никто не пострадает из-за проклятия в моей крови. Я больше никого не поведу по пути к проклятию.

Его глаза смягчились.

— Катарина…

Я протиснулась мимо него к двери, затем остановилась и оглянулась на него через плечо.

— Если ты действительно любишь меня, если хоть малая часть того, что ты чувствуешь — правда, тогда ты найдешь способ вернуть его мне. Не как часть сделки или плату, а потому что это правильно.

Я не стала ждать его ответа.

Я вышла в меркнущий свет и не оглянулась.