Глава 7

Катарина

Я повесила небольшие пучки розмарина и бузины над дверью, чтобы сегодня ночью привлечь удачу и защититься от всего, что могло осмелеть из-за истончения завесы. Я была уже слишком взрослой, чтобы верить в подобные сказки, но казалось неправильным не соблюдать традицию, которой научила меня мать.

В Бамберге последняя ночь апреля была Вальпургиевой ночью, хотя мама говорила мне, что она берет свое начало от чего-то еще более древнего — празднования смены времен года и Божьего дара плодородия нашей земле. Время, когда по земле бродили всевозможные духи, как добрые, так и демонические. Я посмотрела на свой маленький пучок трав и вздохнула. В Бамберге демонам не нужна была дверь, они уже были здесь.

Я направилась на главную площадь прямо у собора. На фоне пурпурных сумерек пылали костры, искры взмывали в темнеющее небо. Но сегодня ночью эти костры были не наказанием, а праздником. Весь Бамберг собрался на Вальпургиеву ночь — даже Епископ ведьм не смог запретить эту древнюю традицию, хотя и пытался освятить ее молитвами и распятиями. И все же старые обычаи пробивались наружу. Молодые пары, держась за руки, прыгали через пламя ради плодородия, дети плели венки из цветов, а майское вино лилось, пожалуй, чересчур свободно.

Я налила себе небольшую кружку и пошла по краю празднества, держась чуть поодаль от света костров. Всегда в тени. Эта ночь казалась живой, какой я не чувствовала уже целую вечность, хотя, возможно, все дело было в вине. Я тихо бродила, наблюдая, пока не услышала взрыв смеха.

Генрих сидел в окружении детей; его сутана, забытая в приходском доме, уступила место простой одежде, в которой он выглядел моложе и беззаботнее. Он рассказывал им историю о Святом Георгии и драконе, об эпической битве между святым и чудовищем. Свет костра играл на его лице, пока он драматично жестикулировал, а маленький Вильгельм визжал от восторга, когда тот изображал убегающего дракона. Остальные дети подхватили игру, толкая друг друга, пока не повалились в радостную кучу-малу.

Моя грудь заныла, пока я наблюдала за ним. На другом конце площади дочь пекаря сидела практически на коленях у своего возлюбленного, который обнимал ее, пока они покачивались в такт мелодии скрипача. Никто даже не взглянул в их сторону. Но стоит мне хотя бы сесть слишком близко к Генриху, как тут же поползут слухи — дочь ведьмы и священник. Даже здесь, даже сегодня ночью, когда обычные правила отступали, мы не могли быть теми… ну, теми, кем я хотела. Та легкость, которую я ненадолго ощутила, испарилась, и я допила остатки своего вина.

Кто-то сунул мне в руку еще одну кружку. Это была сестра Маргарета, ее обычно стоическое лицо смягчилось в свете костра.

— Осторожнее, — сказала она. — Не позволяй сладости обмануть тебя.

Я сделала еще глоток. Ясменник и клубника не до конца скрывали крепость вина. Я все равно сделала большой глоток, пытаясь утопить ползучую тоску, грозившую утянуть меня на дно. Генрих поднял глаза, поймал мой взгляд сквозь пламя и улыбнулся — той улыбкой, которая принадлежала только мне одной. Затем Вильгельм дернул его за рукав, требуя еще одну сказку, и момент был разрушен.

— Почему ты не танцуешь с остальными? — я вздрогнула от голоса Маргареты.

Я смотрела, как люди всех возрастов кружатся вокруг костров. В их движениях было нечто первобытное, не подчиненное каким-то конкретным шагам — просто тела, настроенные на музыку, радость и торжество света над тьмой. Я была создана для теней, а не для этого. Но я не могла этого сказать.

— У меня нет партнера для танцев, — просто ответила я.

Маргарета удивила меня смешком.

— И почему же?

Я нахмурилась.

— Не так уж много желающих танцевать с дочерью ведьмы.

При этих словах Маргарета издала весьма неприличный звук.

— Дитя, я сильно сомневаюсь, что молодым парням Бамберга не насрать на то, кем была твоя мать, особенно с таким-то личиком, как у тебя.

— Сестра Маргарета! — у меня отвисла челюсть от такого сквернословия.

Маргарета лишь пожала костлявыми плечами и допила свое вино.

— Я монахиня, дорогая, а не святая. — Она неопределенно махнула кружкой, и, проследив за ее движением, я увидела Стефана, виноторговца, который наблюдал за мной. Его светлые кудри спадали на лицо, и он кротко мне улыбнулся. Я поспешно отвела взгляд.

Он был милым мужчиной, хотя и немного застенчивым. Я вспомнила наши ответные улыбки и румянец, который всегда вспыхивал на его щеках, когда я приходила за вином для монастыря. В мерцающем свете костра мне померещилось мягкое будущее: мои пальцы, испачканные фиолетовым соком за работой у фруктового пресса, и светловолосый ребенок, цепляющийся за подол моей юбки.

Я моргнула, и видение исчезло, сменившись смехом детей из плоти и крови, которые с криками носились вокруг огня. Я смотрела, как они одолевают Генриха. Было ясно, что теперь он дракон, а они — рыцари. Он ухмылялся и боролся с ними, хотя его челюсти были крепко сжаты, а колено подрагивало от напряжения.

Мои пальцы крепче сжали кружку. Мягкость — это не то, что я умела принимать.

Маргарета проследила за моим взглядом, а затем посмотрела на меня уже мягче.

— Или, возможно, у тебя есть партнер для танцев, но тебя останавливает нечто иное?

Я допила вино и встала; мир слегка накренился. Танцы и смех вокруг внезапно показались мне невыносимыми — словно видение жизни, которой, как я знала в глубине души, у меня никогда не будет.

— Мне нужен воздух, — пробормотала я сестре Маргарете, которая понимающе кивнула.

— Не отходи далеко, дитя. Как бы ведьмы не забрали тебя.

Я отступила обратно в тень. Лес темнел сразу за последними домами, и я вспомнила мамины предостережения о Вальпургиевой ночи. Это была ночь, когда духи свободно бродили по земле, пока ведьмы летели на гору Брокен на севере, чтобы приветствовать весну. Как же они любили похищать маленьких детей, забредавших слишком далеко от костров.

Вспышка белого привлекла мое внимание — ребенок в ночной рубашке, лет шести, не больше, шмыгнул между домами к кромке деревьев.

— Постой! — крикнула я, но музыка играла слишком громко. Ребенок скрылся в тенях между зданиями.

Я оглянулась на праздник. Мне следовало бы позвать кого-то из стражников. Но ребенок был таким маленьким, а лес таким темным, и пока бы я нашла помощь…

Я пошла следом; ноги заплетались от вина. Музыка затихла, стоило мне оказаться между домами, уступив место жуткой тишине. Белая рубашка ребенка мельтешила впереди, словно мотылек, уводя все глубже в узкие переулки, граничащие с лесом.

— Малыш, стой! — мой голос странным эхом отразился от стен.

Ребенок остановился на опушке леса и обернулся — но там, где должно было быть его лицо, я увидела лишь тени. А затем он растворился среди деревьев.

Мою кожу покалывало. Неестественный холод охватил меня, покрыв тело мурашками. Но одиночество и вино сделали меня смелой — или безрассудной. Я не могла бросить ребенка одного в лесу в Вальпургиеву ночь. Я нырнула в лес, не оглядываясь. К тому же, бояться было нечего…

Лунный свет едва пробивался сквозь кроны деревьев. Ветви цеплялись за волосы и рвали платье. Белая фигура скользила между стволами, всегда впереди, всегда вне досягаемости. Я тяжело дышала и вдруг поняла, что бегу, хотя и не помнила, когда начала.

— Катарина.

Я замерла. Голос Генриха, где-то слева от меня. Почему он здесь?

— Генрих? — позвала я в ответ. — Там ребенок…

— Катарина, иди ко мне. — Его голос прозвучал ближе, в нем слышался призыв. — Я искал тебя.

Но Генрих же был с детьми. Откуда он мог знать, что я пошла сюда?

— Где ты? — спросила я, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Белая фигура исчезла, и я вдруг поняла, что не помню, в какой стороне остался город.

— Здесь, голубка моя. — Его голос теперь казался дальше. — Еще совсем немного.

Голос доносился из глубины леса, и, несмотря на то, что каждый инстинкт вопил об опасности, мои ноги двигались к нему — к нему — как и всегда. Майское вино делало все далеким, похожим на сон.

— Вот так, — подбадривал его голос, настолько безупречно голос Генриха, что у меня сжалось сердце. — Иди ко мне, Катарина. Я так долго ждал.

Позади меня хрустнули ветки. Сначала слева, потом справа, словно сквозь подлесок двигалось сразу несколько существ, сжимая кольцо вокруг меня.

— Генрих? — мой голос прозвучал жалко. Это было глупо. Я не боялась. Я не…

— Да, — ответил голос, но теперь он доносился сверху, снизу, изнутри моей собственной головы. — Иди ко мне. — Это был уже не просто голос, он смешивался с низким пульсирующим гулом, похожим на жужжание крыльев тысячи насекомых.

Страх сковал мои внутренности, прорезаясь сквозь винный туман. Что-то было не так.

Я развернулась, чтобы бежать, но лес изменился. Все направления казались одинаковыми — темные деревья, тянущиеся бесконечно, ни следа городских огней, ни звука праздника. Только его голос и это жужжание.

— Не убегай от меня, Катарина. — Теперь он звучал обиженно. — Разве я всегда не защищал тебя? Разве не заботился о тебе?

Слезы потекли по моему лицу, когда я, спотыкаясь, побрела сквозь подлесок.

Что-то бледное вышло из-за дерева впереди — ребенок в белом. Но когда он повернулся, я увидела, что у него вообще нет лица, только гладкая кожа там, где должны были быть черты.

Я закричала, когда призрачные пальцы дернули меня за талию.

— Генрих? — я резко обернулась и могла бы поклясться, что тени рвали мою одежду, мою кожу. Я отшатнулась от пальцев, настолько горячих, что они казались ледяными. Я в отчаянии терла лицо, пытаясь отмахнуться от всего этого, пока адское жужжание заглушало все мысли.

— Катарина, это я. — Жужжание прекратилось, когда теплые, твердые пальцы сжали мое плечо.

Я открыла глаза и встретилась с теплыми, темно-карими глазами, в уголках которых собрались морщинки от беспокойства.

— Генрих, это правда ты? — я обхватила его лицо ладонями, жесткая вечерняя щетина успокаивала под моими дрожащими пальцами.

— А кем же еще мне быть? — он слабо ухмыльнулся, и эта улыбка усмирила мое бешено бьющееся сердце. Он накрыл мою руку своей мозолистой ладонью, а другой провел по моей щеке, заправляя выбившуюся прядь обратно под чепец. — Ты звала меня по имени. Я видел, как ты побежала в лес, и испугался…

Я была в безопасности.

Он был здесь, и я была в безопасности.

Без непрекращающегося жужжания единственным, что я слышала, было его тихое дыхание, его ровный ритм. Мы стояли близко — ближе, чем когда-либо позволяли себе. Внезапно прохладный ночной воздух показался удушливо жарким, и мой пульс участился, когда я увидела, как дернулся его кадык.

— Ты в порядке, Катарина? — я резко вскинула взгляд на его лицо, но заметила, что он отвлекся, его взгляд задержался на моих губах.

— Да, мне показалось, я видела… — слова замерли на губах, когда кто-то из нас пошевелился — я не была уверена, кто именно, — и тяжесть его груди прижалась к моей, когда он склонился надо мной.

Наши взгляды встретились, и все слова, которые я должна была сказать, застряли у меня в горле. Нам не стоит. Это подвергнет тебя опасности. Это погубит нас обоих.

Вместо этого я произнесла:

— Мне нравилось наблюдать за тобой и детьми. У тебя настоящий талант рассказчика.

Он тихо рассмеялся.

— Значит, ты наблюдала за мной?

Жар залил мои щеки.

— Ну, ты же видел, как я убежала в лес, так что… квиты? — он снова рассмеялся.

— Даже во тьме ты излучаешь такой свет. — Уголки его глаз приподнялись с такой радостью, что у меня заныло сердце.

— Генрих, тебе не следует говорить такие вещи. — Я опустила глаза. Его взгляд по-прежнему был слишком пронзительным.

— Почему же? — спросил он с невинным видом. — Это правда.

— Потому что… — Эта стена — единственное, что оберегало его от меня, от пятна моей репутации. Я попыталась укрепить последние рассыпающиеся осколки, разделявшие нас, но мы оба откалывали от нее по кусочку с тех самых пор, как он впервые предложил мне стать его ученицей, и я устала от этого. Я хотела разрушить ее, и под Ведьминой луной я больше не могла сопротивляться.

— Потому что это заставляет меня хотеть делать то, чего нам не следует.

Я снова посмотрела на него снизу вверх, и привычную мягкость сменило нечто более темное — темное и голодное.

— Катарина. — Мое имя прозвучало едва громче шепота. Он шагнул ближе, а я отступала, пока не уперлась спиной в древний дуб. Он поднял руки, по одной с каждой стороны от моей головы, и оказался достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его тепло, когда он заключил меня в объятия, и увидеть, как бешено бьется пульс под кожей на его шее.

— Есть так много вещей, которых нам не следует делать, и я хочу проделать с тобой каждую из них.

Его пальцы коснулись моего подбородка, удерживая его, а дыхание скользнуло по моим губам.

— Скажи мне остановиться, — прошептал он прямо над ними.

Но я не могла — не хотела. Вместо этого мои руки обвили его талию; шерсть была грубой на ощупь. Я притянула его ближе, движение было не сильнее легкого весеннего ветерка, но оно все равно разрушило наше сопротивление.

Поцелуй был мягким, целомудренным — даже по меркам Епископа. Его губы встретились с моими, теплые и скромные. Но я не хотела целомудрия. Если нам суждено быть проклятыми, я не собиралась сдерживать свой грех. Огонь, который я всегда подавляла, разгорелся внизу живота. Я скомкала его рубашку в кулаках и вжала его в себя, дразня языком полоску его губ. Мольба.

Он ответил тем же: поцелуй стал отчаянным, полным тоски и двух лет подавленного желания, вырвавшегося наружу в одночасье. Я выдохнула ему в губы, и он углубил поцелуй, его язык коснулся моего, пока руки зарывались в мои волосы. Он осторожно потянул за них, запрокидывая мою голову и открывая меня ему еще больше.

Его тело прижалось к моему, и на один удар сердца не существовало ничего, кроме этого — его рук в моих волосах, его рта на моем, его плотного жара, вжимающего меня в кору. Он был моим щитом, и в этом затаенном дыхании я была свободна. Свободна от страха, который преследовал меня каждый день с тех пор, как забрали маму. Свободна от часов, всегда отсчитывающих время до моей гибели. Каждая проповедь о грехе, каждое предупреждение о проклятии, каждая тщательно выверенная граница, которую мы соблюдали, разбились вдребезги, словно лед в весеннее половодье, и я позволила себе утонуть в нем.

Его рука скользнула к моей талии, сжимая ее сильнее, пока мои ногти вычерчивали линии вверх по его шее, зарываясь в волосы. Я почувствовала, как он вздрогнул, но он не отстранился. Наоборот, он прижал меня еще крепче, не желая прерывать то, что мы начали.

Мы оба знали, что как только мы сделаем это, пути назад уже не будет.

А затем температура резко упала.

Генрих оторвался от меня. Его глаза сканировали темный лес. Его дыхание призрачным дымком вырывалось в ледяной воздух — воздух, который еще несколько мгновений назад был теплым.

— Генрих…

Тени между деревьями начали двигаться. Не естественное покачивание ветвей на ветру, а нечто жидкое, кружившее вокруг нас, словно стая волков. Лунный свет изгибался и искажался вокруг этих текучих пустот, создавая не темноту, а само отсутствие света.

Генрих задвинул меня за спину, его тело напряглось.

— Стой за мной.

Тени слились воедино, превратившись в нечто высокое и противоестественное, с намеком на слишком большое количество зубов и глаз, находившихся совсем не там, где им положено быть. Когда оно заговорило, звук доносился отовсюду и ниоткуда, голос, похожий на скрежет гвоздей по камню, и все же каким-то образом… в точности похожий на голос Генриха.

— Наконец-то. Какое прекрасное святотатство.

Рука Генриха нащупала распятие и подняла его навстречу этой твари. Серебро сверкнуло на мгновение, прежде чем почернеть в его хватке и рассыпаться в пыль между пальцами. Он в ужасе уставился на свою пустую ладонь.

Тварь рассмеялась, издав звук, похожий на звон разбивающегося стекла.

— Неужели ты думал, что твой бог защитит тебя? Он давным-давно покинул это место.

Оно ударило. Тьма обвилась вокруг горла Генриха и оторвала его от земли. Он вцепился в пустоту, задыхаясь. Я бросилась к нему, но тени швырнули меня назад, заставив растянуться на мокрых листьях.

Тьма хлынула в него через каждое отверстие — рот, нос, глаза, уши. Его крик больше не был человеческим. Звук отдался эхом в моей груди, пока я не почувствовала его костями. Его тело забилось в конвульсиях, поднимаясь все выше, пока тень затапливала его, словно вода, заполняющая брошенное на дно колодца ведро.

Я поползла к нему. Грязь впивалась под ногти, пока я тянулась к его бьющимся ногам. Но тьма снова заметила меня, обратив свое непостижимое внимание в мою сторону. Когда она коснулась меня, это не было жестоко, как с Генрихом. Это было нежно.

— Спи, моя голубка, — прошептала она голосом Генриха. — Когда ты проснешься, все будет по-другому.

Холод захлестнул меня, заполнив зрение статичной чернотой. Последним, что я увидела, было тело Генриха, обмякшее в объятиях тени; его глаза закатились, оставив лишь белки. А затем тьма забрала и меня — окутав этой ужасной нежностью.

Я провалилась в ничто, и имя Генриха замерло на моих губах.