Огромный корабль с широко разнесенными стреловидными крыльями находился в воздухе уже третий час. Добрая дюжина испытательных полетов осталась позади. Последние полеты из серии на грузоподъемность и высоту подходили к концу. И этот, повторный полет, через пару часов должен будет окончиться посадкой. Но вот стрелки приборов, контролирующих работу одного из четырех мощных турбовинтовых двигателей, внезапно сошли со своих законных мест и медленно поползли все ближе и ближе к тревожным красным меткам на циферблатах. Казалось, не будет конца этому движению.

Через несколько секунд двигатель затрясся, захлопал, как мокрое белье на ветру, из него повалил густой дым, а через мгновение наружу прорвалось пламя. Дыма без огня не бывает...

Пожар!

Бортинженер привел в действие противопожарную систему. Горящий мотор со всех сторон обдало упругими струями огнегасящего вещества. Пожар на мгновение притих, но только на мгновение, и бурно вспыхнул вновь.

Емельянов бросил тяжелую неманевренную машину в глубокое скольжение, надеясь, что косая обдувка встречным потоком воздуха собьет пламя.

Все было напрасно. Пожар разгорался...

Первый раз Емельянов горел в начале войны на Сааремаа, второй раз под Инстербургом в августе сорок четвертого. Самолет он сажал ночью на лесной массив, в шести километрах от речки Шящупе.

Накануне 206-й Краснознаменный стрелковый полк форсировал реку Нямунас и, выйдя к речке Шящупе, закрепился на ее берегу. Емельянова подобрали под утро разведчики полка и вывели к своим. Запомнил он только старшего группы. В штабе, куда они пришли, старший представился: «Капитан Кустов». После войны Емельянов искал его, но на запрос получил ответ: «Майор Кустов погиб в феврале 1945 года в Восточной Пруссии. Похоронен в братской могиле».

Емельянову повезло: войну он закончил живым...

...Пожар разгорался.

«Здесь и впрямь вспомнишь: хватай мешки — вокзал отошел!» — горько подумал Емельянов.

По всем законам авиации, далее должна последовать команда: «Всем покинуть машину!», и Емельянов, глотнув слюну, сказал:

— Кто еще не прыгал с парашютом?

— Разреши остаться? — попросил второй.

— Прыгнут все. А мы с Петром попробуем посадить. — Но так кто еще не прыгал с парашютом?!

Когда Аржанову удавалось, как сегодня, получить отгул за какую-нибудь из суббот, он радовался как мальчишка. В душе ему казалось, что дело, которым он занимается, не очень серьезно и совершенно не идет в сравнение с тем делом, которым были заняты такие, как Емельянов. Он даже стеснялся рассказывать, хотя и был свидетелем искреннего интереса к своему труду этих самых серьезных и деловых людей, труд которых он уважал больше своего. До работы на телевидении он послужил в армии, работал в НИИ, в газете, в общем, посмотрел, да и сам попробовал настоящий труд, труд без этих бесконечных трепов о талантливости. Несколько раз он собирался уйти с телевидения, но всякий раз пугался каких-либо перемен и... оставался. Его не устраивало, что любая удача, отмеченная всеми и даже прессой, становилась удачей только тогда, когда признавалась начальством. Вот к этому Аржанов относился болезненно. Затраченная энергия, вылившаяся в найденное, тоже пропадала впустую: найденное не имело имени и сразу же обесценивалось, многократно повторенное в других программах, становилось ужасающим штампом.

Он часто сталкивался с пренебрежительным отношением к авторам, к чужим мнениям и поражался, как раболепно соглашались с мнением тех, кому было дано оценивать его работу и работу его товарищей. Он все хотел куда-то уйти, а куда — и сам не знал. Он мечтал об этом, как чеховские сестры о Москве. Бывали случаи, когда что-то внутри срывалось с предохранителя, и тогда он совершал одну глупость за другой, а потом, спустя какое-то время, казнил себя, видя, что ничто не меняется, а он выглядит дурак дураком. Что-то происходило внутри него, какие-то невидимые глазу процессы формировали его характер. Жизнь для него только начиналась, хотя и прожил он одну треть ее. А прожитое? Да что там! Предисловие к судьбе...

А пока, выпросив накануне разрешение на отгул, Аржанов рано-рано собрался, с тем чтобы успеть на первую электричку, и, наскоро поглотав горячий чай с холодной вчерашней котлетой, зашагал на станцию.

Его тянуло к Горину.

...Вопрос Емельянова остался без ответа. Все были заняты делом. Каждый своим.

— Миша, связь на меня, — попросил Емельянов.

— Слушаюсь, командир.

— Рубин, я — второй. Как слышите?

— Второй, слышу вас.

— На борту пожар.

— Ваше решение? — спокойно спрашивала Земля.

— Снижаюсь до двух тысяч, экипаж покидает машину. Буду сажать.

— Второй, вас поняли. Прыгнет последний, сообщите местонахождение. За экипажем пошлем вертолет.

— Добро. С комфортом.

— Фирма веников не вяжет... — горько пошутил второй пилот, сидящий справа.

Огромный корабль с широко разнесенными стреловидными крыльями пошел на снижение.

Неполных двадцать лет было Емельянову, когда началась война. За год до войны закончил он военное училище. Первые бои дорого стоили: погиб Маслов, одного с ним выпуска, сгорел в воздухе Васильев, при бомбежке аэродрома погибли Саян и Леня Бубенцов. При доформировке пришел в полк Быстров. Они подружились — оба призывались из одной области. Земляки.

После фронта Емельянов продолжал летать, а Быстрова язва желудка подкосила. Язву он залечил, но из армии пришлось уйти.

Списался Быстров с Емельяновым и переехал к нему в город. Квартиру получил по соседству, сразу, без очереди, как фронтовик, Герой Советского Союза, да еще и демобилизовался по приказу 100. Работать стал на аэродроме. Это его голос слышал Емельянов, разговаривая с Землей. Летчики шутили: «Быстров, ты человек будущего. У тебя железные нервы». Он отшучивался: «Мужики, как же вы так?! Еще Лев Толстой говорил, что, если все люди будут с железными нервами, наступит бычий мир».

Слыша чуть ироничный голос Емельянова, Быстров впервые за последние пять лет почувствовал острую боль под ложечкой. Кто-кто, а он хорошо знал, что такое пожар в воздухе...

— Всем! Я — Рубин. Завожу «Второго» на вынужденную. Пожарной службе, медицине — три тройки. Освободить взлетно-посадочные полосы. «93‑й», я — Рубин! В зону не входить. Идите на запасной. «Пятерке», я — Рубин, заканчивайте работу в зоне. Вертолетчики, готовность один. — Резкая боль заставила Быстрова согнуться...

— Игорь Константинович, мне тоже прыгать? — нарушая правила, спросил по переговорному устройству ведущий инженер.

— Генрих Вениаминович, вам в первую очередь.

— А нельзя ли мне, Игорь Константинович, остаться? Мне было бы так удобней. Прыгать, знаете, как-то нежелательно.

— Нельзя, Генрих Вениаминович, — усмехнулся Емельянов. И уже строго добавил: — Миша, помогите Генриху Вениаминовичу надеть парашют.

— Слушаюсь, командир.

Помогая Генриху Вениаминовичу, Миша ворчал:

— Что же это вы, Генрих Вениаминович? Ему сейчас разве до нас? Поправьте лямку на плече. Завернулась.

— Я же не старик, Миша. Я, знаете, скажу вам по секрету, прыгал в последний раз лет двадцать пять тому назад. Студентом МАИ.

— Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо. Вот мы с Лавровым решили прыгнуть с эффектом.

— Как это с эффектом?

— С прямой спиной! Как кавалергарды!

Лавров, крепивший приборы рядом с ними, невесело пробурчал:

— В гроб нас с прямой спиной класть будут.

— Я всегда говорил, Генрих Вениаминович, что он у нас невыносимо веселый!

...Выйдя из электрички, Аржанов нашел знакомую проселочную дорогу и размашисто зашагал. Ровная, устланная, как периной, дорожной пылью, проселочная дорога вела к лесу. Небо, как простокваша, упрятало солнце за озером, где в свой первый приезд Аржанов наловил тех самых карпов. Он выкатил с обочины комочек подсохшей земли и, подталкивая его, погнал вместо мяча.

До деревни Аржанов дошагал быстро, а выйдя на ее прямую как линейка улицу, остановился. «Третий с конца или пятый? — стал вспоминать Аржанов. Они тогда вышли из дома, постояли, потом, Аржанов помнил, заходили по дороге в сельпо, потом в один из дворов, Горин что-то говорил его хозяину, а вот у этого дома они тогда и попрощались. — Значит, раз, два, три... — начал считать Аржанов. — Четвертый! — твердо решил он, но когда пошел по улице, то, со свойственной ему нерешительностью, снова стал размышлять: «Если не четвертый, то там узнаю, где Горин. Надо будет, вернусь.

Горин жил именно в четвертом с краю и, когда Аржанов, потоптавшись у калитки, толкнул ее входя, ладил тележку, приделывая отскочившее колесо от старой детской коляски.

— Вот и гость, — сказал Горин так, как будто они с Аржановым расстались только вчера...

...На двух тысячах Емельянов вывел машину из скольжения и, выдерживая площадку, повел над лесом.

— Экипажу приготовиться! — скомандовал он.

Они прошли над лесным массивом, уже тронутым осенью, и, когда под ними Земля разостлала ровное скошенное поле, Емельянов приказал экипажу покинуть машину.

Закрыв за последним люк, Петр Терентьевич вернулся в кабину и, сев позади Емельянова, доложил:

— Они прыгнули, командир.

— Все? — спросил Емельянов.

— Все, — ответил бортинженер.

— Рубин, я — второй. Экипаж покинул 6машину. Квадрат 88, ветер встречный, поле ровное.

— Поняли. Как у вас? — все так же спокойно спрашивала Земля.

— Не самолет, а пожар в бане!

— Ждем, — сказала Земля.

— Ну теперь лети, Арно, только лети!

— О ком это ты, Константиныч? — спросил бортинженер.

— Вспомнил рассказ Сетона-Томпсона. Голубя звали Арно. «Арно, слишком низко ты проносишься над этим холмом»...

— Не читал, — вздохнул бортинженер.

Они прошли скошенное поле, и, подлетая к березовой роще, Емельянов чуть накренил машину для последнего разворота перед посадочной прямой.

... — Пашка твои удочки взял, — сказал Горин, когда они уселись на лавочку, и он, достав помятую пачку папирос, закурил.

— Пусть, — ответил Аржанов.

— Я к тому, что теперь его найти надо, чтоб удочки забрать. Ты за удочками приехал?

— Пусть себе ловит. Я газету привез.

— Какую газету? — спросил Горин.

— Да вот, — сказал Аржанов, доставая газету из холщовой сумки.

— А чего в ней? — спросил Горин.

— Вас Белоус разыскивает, — сказал Аржанов.

— Какой Белоус?

— Федор Романович. Здесь, — Аржанов развернул газету и протянул ее Горину.

— Очки-то у меня в избе. Ты прочти.

— Так... «Бывшие фронтовики разыскивают однополчан: Иванов Михаил Федорович из Воронежской области...» Нет, это не то. Вот... «Белоус Федор Романович из Саратова...»

— Не тот, — не дослушав, сказал Горин. — Тот из Белоруссии.

— Тут подробно: «...товарищей по разведроте 206‑го Краснознаменного стрелкового полка старшину Горина Агафона Борисовича, капитана Кустова» и еще молодого солдата, он пишет, что ни имени, ни фамилии не помнит.

— Почему тогда из Саратова?

 — Может, после войны переехал в Саратов? — предположил Аржанов.

— Выходит, жив Федор?

— Выходит, жив.

— И чего надо делать? — спросил Горин.

— Написать ему надо. Отозваться.

— Писать-то куда? Адреса-то он не дает.

— Написать в газету, а они уже сами письмо отправят в Саратов.

— А чего он в Киев писал?

— Этого я не знаю. Может, отдыхал там?

— Вот видишь, видать, не тот это Белоус.

— Но Горин-то Агафон Борисович тот!

— Может, тезка?!

— А Кустов? А молодой солдат? А их-то вы знаете? — спросил Аржанов.

— В сорок пятом, с полка писали, помер Федька в госпитале, — не отвечая Аржанову, сказал Горин.

— Выходит, не помер, — сказал Аржанов.

— Отходили, что ль?

Аржанов промолчал.

— Приедешь в Саратов и станешь по городу глушить. Где его найдешь? Саратов большой.

— Если он ответит, то адрес свой скажет.

— Чего себя дергать? Старый я, денег все одно нет. Туда, поди, на одну дорогу пятьдесят надо.

— А если я денег достану?

— Одолжаться не стану. Ишь какой забаутник!

— А если колхоз деньги на дорогу выделит?

— А кака колхозу с того польза?

— «Кака», — передразнил Аржанов. — Давай, Агафон Борисович, бумагу, сейчас письмо в редакцию напишем. А там видно будет.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас! Через неделю и ответ придет. Глядишь, сам еще прикатит. — И удивился своей решительности.

— А что? И ведь впрямь дело может так повернуться. Если жив Федор, глядишь, и отзовется?

— А я что говорю!

Горин с минуту подумал, потом твердо сказал:

— Пиши. Там поглядим. — Он встал, желтыми от никотина крепкими пальцами смял чинарик и выщелкнул его в сторону забора, густо заросшего лебедой.

— Пошли в избу, тетрадку дам. — И, не дожидаясь Аржанова, зашагал к дому.

...В центре еле заметного виража самолет вздрогнул, словно подстреленная птица на лету, и, скользнув вниз, начал заваливаться на крыло...

«Низко! Увы, он летел слишком низко! Он уже видел свой дом... В одну минуту все было кончено... Несравненные крылья его были изорваны в клочья, и летопись их разметана по камням...»

...К концу дня, когда солнце, надламывая верхушки сосен, готово было рухнуть туда, где когда-то стоял староверческий скит, к дому Агафона Горина на мотоцикле подкатил Пашка. Он долго возился с удочками, отвязывая их от рамы, и, хлопнув калиткой, подошел к дому.

— Динамиту привез? — вместо приветствия спросил он, входя.

— Динамит? — переспросил Аржанов.

— Ну да! Чтоб карпов глушить. Я так понимаю, ты решил крепко взяться за озеро. Раз удочек не спрашиваешь, значит, удумал глушить. Держи, я твои удочки привез.

— Поставь у двери, — сказал Горин.

— Какие новости? Башня не упала? — спросил Пашка, усаживаясь за стол.

— Не упала, — засмеялся Аржанов. — Опять будешь допрашивать? Так знай: нет, не знаю, не видел, врут.

— Не буду, — засмеялся Пашка. — Все знаю и так. Днем, пока ты на речку ходил, Агафон в бригаду забегал. Правильно сделал, что газету привез. Надо будет, его правление командирует. — И он указал пальцем на Горина. — Командировку ему в Саратов выпишем. Мы уже с председателем это дело обмозговали. Раз его однополчане ищут, значит, дело важное. У нас ветеранов войны в колхозе четыре человека осталось. Соловьев в прошлый год помер, — и он стал загибать пальцы. — Никитин к сыну в город уехал, Костя в район перешел завскладом, да еще тетка Настя детей нянчит у этой лахудры Верки. И Горин. И чтоб мы ветерану отказали? Да такого быть не может. Понял, Агафон?

— Когда ж ты успел, Пашка? — спросил Горин.

— Да вот успел...

— Выходит, дело верное? — спросил Аржанов.

— То как! Ответ придет, тут и отправим его в Саратов. А еще лучше бы сюда приехал! Вот бы погуляли!

На этот раз Горин провожал Аржанова до станции. Когда они вышли, уже начинало темнеть. Прямо в зените цвела яркая сапфировая звезда, таинственно подмигивая из необозримого мира Вселенной. Сразу же за околицей им повстречались ребята.

— Здорово, дядя Агафон! — поздоровался один из них.

— Здорово, — ответил Горин.

— Идем полюбоваться на твое хозяйство, — сообщил он.

— А бутылки зачем с собой тащите?

— Как же без этого? Скучно, дядя.

— Смотри, Рыжий, найду битую посуду в лесу, по шее накостыляю, — предупредил Горин.

— А мы тебе их, дядь, оставим. Сдашь — пивка попьешь, — сказал один из ребят, но Рыжий ткнул его, чтоб тот замолчал.

— Ты, дядя Агафон, не смотри на него, выпил малость, оглупел.

Когда ребята отошли, Горин, посмотрев им вслед, сказал:

— Рыжий наш. С гитарой тоже наш. Бабы Нюры внук. Тот, что бутылки несет, — с ремонтного завода. В октябре приезжай, тут как на свадьбе! Студенты приедут да ребята с ремзавода картошку убирать — на деревне праздник! Девки сапоги модные напялят. Жарко, а они все равно в сапогах. Поверишь, в прошлый год, в октябре плюс двенадцать было, так соседская Анька теплое пальто с воротником надела. Преет, а не снимает! Чем мы хуже городских?! В клубе студенты танцы с разговорами затеяли, даже старикам нравилось.

Когда уже была видна платформа, Горин остановился.

— Дальше сам ступай, — сказал он. Только смотри, письмо в городе брось, — предупредил он. — А ответ придет, я тебе знать дам. Адрес я твой знаю.

— Откуда же?

— Квитанцию помнишь?

— Тогда и адрес записали?

— А ты забыл?

— Забыл, — сознался Аржанов.

— Смотри, приезжай.

— Обязательно приеду, Агафон Борисович, — пообещал Аржанов, крепко пожимая протянутую руку. Над лесом, прочертив светлую дугу, летела к земле падающая звезда.

— Загадывай желание, Агафон Борисович, — сказал Аржанов, чуть придержав руку Горина в своей. — Звезда упала!

— В старину говорили, чья-то жизнь закатилась. На чужую жизнь и желание загадывать грешно. Не свое берешь. Но сегодня звездам положено падать.

— Как положено?

— Август месяцем звездопада зовут, в августе земля рожает. Сегодня звездам, выходит, падать положено. Ну, ладно, — сказал Горин, — дальше уж ты сам ступай, поспеши, ночь скоро. — И зашагал к дому.

Проселочная дорога с чуть заметной колеей вела Горина к темному лесу. Слева от дороги стояли подросшие березки с уже бронзовыми, тронутыми осенью листьями, а по бокам проселочной дороги росла невысокая пожелтевшая трава, никем не кошенная в этом году. Над лесом, в закатном розовом небе, висел рыжий диск полной луны.

Аржанов, ради озорства, решил громко окликнуть уходящий день, но побоялся. Горин подумает — его зовут. У самой платформы он еще раз оглянулся и, не вытерпев, крикнул: «Ого-го-го!» — и послушал — вернет ли ему эхо его голос?

И эхо ему ответило!

А Горин шагал и думал, что, выходит, уцелел Белоус в войне, и кто знает, может быть, и отзовется на письмо. Быстро все пролетело... В одну дверь вошел, а в другую и уходить пора.

Вспомнил Горин, как после госпиталя ехал домой в теплушке, как на каждой станции ждали их бабы да ребятишки, бегая от вагона к вагону, и то полупотухшее тепло, снова, в который уж раз за эту жизнь, согрело его.

Чистые, яркие звезды опрокинулись вниз, образуя созвездие Большой Медведицы, и этот ковш великого виночерпия готов был пролить умиротворяющее красное вино на созданную им землю.