Глава 19. Подслушанное

Сидорова

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Зимин стоит в дверях, в домашней одежде, взъерошенный после сна.

Он смотрит на мать, на отца, а потом переводит взгляд на меня, и у меня внутри всё сжимается, а потом наполняется теплом.

Проклятье. И как взять себя в руки? В его присутствии я чувствую себя ещё более неловко. Будто первоклашка, которую поставили перед всем классом читать стих, который она забыла выучить.

– Артём! – восклицает Тамара Петровна. Она встаёт, идёт к нему, обнимает. – Мы приехали внучку проведать. А ты спишь до обеда?

– Я работал до трёх ночи, – хмыкает он и целует мать в щёку, кивает отцу. – Пап. Вы могли бы предупредить.

– Хотели сюрприз, – улыбается Виктор Иванович.

Отец и сын обнимаются, а потом все взгляды вдруг скрещиваются на мне. Они же не думают, что я тоже полезу обниматься и целоваться к Артёму? Стоп! О чём я снова думаю? Блин! Хватит!

– Лена, ты уже познакомилась с моими родителями? – спрашивает Зимин, и я поспешно киваю. – Мама, папа... Это наша незаменимая Лена. Она... – он запинается на секунду, – ...делает нашу жизнь возможной.

– Да-да, мы уже познакомились, – говорит Тамара Петровна, и в её голосе слышится что-то... странное. Ну вот, кажется, я всё-таки им не понравилась. Точнее ей. Отец вроде воспринял меня более адекватно. Мама Зимина добавляет: – Очень милая девушка. Правда, Витя?

– Очень, – согласно кивает Виктор Иванович.

Я чувствую себя экспонатом в музее. Все смотрят на меня, оценивают, взвешивают. И только Артём рядом добавляет какого-никакого спокойствия.

– А у нас завтрак будет? – спрашивает Зимин, нарушая всеобщую неловкость. – Я безумно голодный.

– Я приготовлю, – вскакиваю я, радуясь возможности сбежать на кухню.

Встаю и вылетаю в кухню, чувствуя спиной три взгляда. И только спрятавшись ото всех, я позволяю себе выдохнуть.

– Спокойно, Лена, – шепчу я. – Это всего лишь родители. Ты справишься.

Но внутри поселяется неприятный холодок. Потому что я видела взгляд Тамары Петровны. Так смотрят женщины, которые считают, что их сын достоин лучшего. Даже если это просто няня для его племянницы.

И что ж теперь будет? Артём после разговора с родителями выгонит меня, поскольку у меня нет профильного образования и рекомендаций? Насколько он зависим от их мнения? Я ведь ничего об их взаимоотношениях не знаю.

С трудом переключаюсь на готовку. Только теперь внутри меня переживания. Они ведь будут ещё и это оценивать. Как я справлюсь с завтраками для их сына и внучки. Кошмарище.

Как бы не упасть в грязь лицом? Хотя куда уж хуже…

Завтрак проходит в напряжённой вежливости. Я накрываю на стол, расставляю тарелки, наливаю кофе. Тамара Петровна комментирует каждое моё движение.

– Ах, у вас свои салфетки? Мило. А это мясо вы сами готовили? Артём всегда любил домашнюю еду. Аня, детка, кушай аккуратнее, не пачкай платье.

Влад сопит, косясь на важных гостей, и почти ничего не ест. Аня, наоборот, оживлена, рассказывает про рисунки, про Влада, про то, как мы ходили в парк.

Артём сидит во главе стола, поглядывает на меня. Иногда он улыбается, и от этих улыбок у меня внутри всё тает, но присутствие его родителей заставляет держать спину прямой и не забывать, что я всё ещё под пристальным вниманием.

После завтрака я собираю посуду и ухожу на кухню мыть.

Слава богу, есть посудомойка, но тарелки нужно хотя бы сполоснуть и загрузить. Дети с Виктором Ивановичем уходят в зал. Я слышу их голоса. Он комментирует что-то про модели автомобилей. Видимо, Влад показывает ему свою коллекцию.

Я включаю воду, чтобы заглушить звуки, и начинаю мыть. Руки двигаются автоматически, а в голове крутится прошедшие утренние события. Пытаюсь понять, нормально я себя вела за завтраком или нет. И ещё взгляды Артёма…

Дверь на кухню приоткрыта, и я вдруг слышу голоса из столовой. Кажется, там Зимин с мамой ещё сидят. Звуки просачиваются сквозь шум воды. Я машинально поворачиваю кран, чтобы сделать тише.

Любопытство – не порок же?

Голос Тамары Петровны. Негромкий, но отчётливый:

– Артём, ты серьёзно? Девушка с прицепом, без образования, которая ни дня не проработала на нормальной работе... Ты понимаешь, как это выглядит?

Я застываю. Сердце пропускает удар.

Спокойный голос Зимина:

– А в чём проблема, мама? Она отлично ладит с детьми. Ты же видела, как Аня расцвела. Её уже почти не мучают кошмары.

– А с тобой? – в голосе Тамары Петровны появляются металлические нотки. – Как она ладит с тобой?

Пауза.

Длинная. Тягучая. Такая, что я перестаю дышать.

Сердце начинает скакать галопом, готовое выпрыгнуть из груди.

Что он скажет?

– Со мной она тоже отлично ладит, – отвечает Артём нейтрально.

Я выдыхаю. И тут же чувствую разочарование. Нейтрально ответил. Безопасно. Никак. То есть я для него никто. Просто няня, которая с ним нормально ладит. Ну это ведь неплохо?

Но вдруг он добавляет чуть тише:

– Она мне нравится, мама. Очень.

Боже… Я вжимаюсь онемевшими пальцами в кухонное полотенце и пытаюсь дышать. Получается не очень. Зато губы сами расплываются в дурацкой, счастливой улыбке. Щёки горят. Внутри разливается тепло, такое сильное, что кажется, я сейчас растаю прямо здесь, у раковины.

– Я не слепая. Увидела, – вздыхает Тамара Петровна. – Но ты не думаешь, что она охотница за деньгами? Таких сейчас много. Увидят успешного мужчину и вьются вокруг. А ей есть ради чего стараться. Всё-таки ребёнок, никаких перспектив. Она же просто использует тебя, Артём. Ты понимаешь?

Улыбка сползает с моего лица.

– Это моё дело, мама. Ты её совсем не знаешь. Закроем эту тему, – голос Артёма становится твёрдым. – Я не собираюсь это обсуждать.

– Но...

– Я сказал – закрыли.

Дальше я не слышу. В ушах шумит. Полотенце в руках скомкано до состояния тряпки. Я стою, прислонившись к столешнице, и пытаюсь всё-таки вдохнуть воздух. В груди всё ноет от неприятного осознания.

Вот какую оценку я получила от его мамы.

Охотница за деньгами.

Использует.

Ради ребёнка и перспектив.

Слова впиваются в кожу мелкими, острыми, болезненными занозами.

Конечно, это неправда. Я не охотница. Я вообще не думала о деньгах, когда... когда всё это началось. Когда он целовал меня в своём кабинете. Когда сидел рядом за ужином. Когда смотрел на мои губы и хотел продолжить это безумие.

Но слова всё равно фиксируются в сознании. Потому что где-то в глубине души живёт страх.

А вдруг со стороны это действительно так выглядит? Вдруг люди будут думать именно так? Вдруг он сам... нет. Он не может так считать. Не может…

Но осадок остаётся. Горький, липкий, противный.