I won't let you down, I won't let you down

I'll carry you

It's gonna be alright, let me be your hero

I can light the way, let me lift you from the shadows[46].

В конце лета я начал работать в «Маленьком Олбани» – небольшой чайной с пекарней. Я хотел накопить немного денег и собирался работать до возвращения в школу, но хозяин чайной оказался так мной доволен, что предложил продлить контракт. Сам того не ожидая, я стал трудиться там несколько раз в неделю после уроков.

Зак при любой возможности составляет мне компанию. Вот и сейчас он сидит за столиком в углу, разложив перед собой учебники. Час назад с ним была Сибилл, а еще Оли и Такер – ребята из его группы. Потом все ушли: Сибилл – в киноклуб, парни – в скейтпарк. Зак мог пойти с ними, но предпочел торчать здесь, дожидаясь конца моей смены.

Воспользовавшись передышкой между двумя клиентами, я украдкой наблюдаю за другом. Уткнувшись взглядом в тетради, он машинально теребит подвеску, которую я подарил ему на прошлый день рождения. Это черный медиатор, который я кастомизировал вручную, выгравировав на нем название его группы. Но не просто какой-то медиатор, а тот, что Зак использовал на своем первом концерте в маленьком баре в Нью-Олбани. Я тогда сразу забрал его себе. Зак не расстается с подвеской с тех пор, как я ему ее подарил, и я быстро заметил, что он завел привычку прикасаться к медиатору, когда волнуется.

Я знаю, что сейчас Зак переживает не из-за грядущей контрольной. Нет, его гнетет то, что нам сегодня уже в который раз повторили учителя о выборе колледжа. Кажется, это все, что их сейчас заботит. Они засыпают нас советами, информацией, рекомендациями. Намерения у них самые благородные, но мой друг слышит лишь одно: что в следующем году мы будем слоняться не по коридорам старшей школы Нью-Олбани-Хай, а по коридорам своих университетов. Зак всегда с опаской относился к перспективе взросления, поэтому разговоры о получении высшего образования, отъезде из Нью-Олбани и разлуки со всем, к чему мы привыкли, напоминают ему о том, что нельзя вечно оставаться подростком.

В результате с самого первого дня учебы настроение у него скачет, а природный энтузиазм проявляется все реже. Мне тяжело видеть его таким.

Принимая заказ у матери с двумя детьми, я мысленно прокручиваю в памяти свою жизнь с момента нашего с Заком знакомства. Этот парень действительно спас меня, когда никто не мог спасти, и я был бы рад вернуть ему хоть десятую часть того, что он для меня сделал. Сердце разрывается, когда я наблюдаю за его метаниями. Если бы я только знал, как избавить Зака от тревог. А ведь он столько раз избавлял меня…

Женщина с детьми забирает свой заказ и уходит, и я снова переключаю внимание на Зака. В эту секунду он поднимает голову и встречается со мной взглядом. Он улыбается, желая меня подбодрить, но медиатор из пальцев не выпускает. И тут меня осеняет.

Обслужив следующего клиента, я быстро ищу в интернете нужный адрес, потом проверяю часы работы, чтобы убедиться: успеем. Конечно, время до конца смены будет тянуться целую вечность, но ничего, я потерплю.

К моменту закрытия я уже на низком старте и доделываю все в два раза быстрее, чем обычно, чтобы поскорее присоединиться к Заку за столиком. Устраиваюсь напротив, а он сидит с закрытыми глазами, погрузившись в свои мысли. Почувствовав, что я пришел, он поднимает веки и внимательно смотрит на меня. Я тут же хватаю одну из его тетрадей, вырываю листок и кладу перед ним.

– Нарисуй-ка мне тут партитуру припева «Братьев», пожалуйста.

– Могу я спросить зачем?

– Нет, это будет сюрприз.

– Сюрприз? – удивленно переспрашивает он, уже начиная вычерчивать линии нотного стана.

Я стараюсь сдержать бурлящую внутри радость и молчу: пусть помаринуется. Зак понимает, что я не сдамся, пока не получу то, что мне нужно, поэтому старательно выводит ноту за нотой. Наконец я забираю у него лист и милостиво отвечаю:

– Вставай, нам нужно кое-куда сходить.

Зак не ждет дальнейших объяснений, он быстро хватает свои вещи и безо всяких церемоний запихивает в сумку, после чего с широкой улыбкой встает из-за стола. Он едва не подпрыгивает от нетерпения, словно ребенок, которого пообещали сводить в «Диснейленд», с той единственной разницей, что он понятия не имеет, куда я его веду. Его врожденный энтузиазм вернулся, и у меня на душе становится теплее.

Выйдя на улицу, мы несколько минут шагаем молча, но я чувствую, как Зак разве что не искрит от любопытства.

– Неужели ты не дашь мне даже ма-аленькую подсказку? – не выдерживает он.

– Не-а, – я подмигиваю ему. – Но обещаю, тебе понравится.

Я проверяю в телефоне, что мы движемся в правильном направлении. Четверть часа спустя мы подходим к тату-салону, я останавливаюсь, и Зак следует моему примеру. Смотрит на вывеску, потом на меня – и снова на вывеску, словно понимает, что я задумал, но не совсем. Когда он опять переводит взгляд на меня, я улыбаюсь, подтверждая его догадку.

– Правда, что ли? – спрашивает Зак, видимо до конца не веря. Он буквально светится от счастья.

– Ага, правда. Ну, что думаешь?

– Что я думаю?? Ты еще спрашиваешь?!

За долю секунды мой друг становится собой – тем Заком, который не может сдержать переполняющую его энергию и кипучую радость. Он хватает меня за руку и тащит в салон. От волнения и спешки в дверях он врезается в человека.

– Смотри, не сломай тут ничего, – подкалываю я Зака.

– Я сделаю татуировку, даже если переломаю себе все кости! – отвечает он, потирая ушибленное плечо.

Возможно, для Зака этот салон тоже своего рода «Диснейленд». Он завороженно оглядывается: из колонок грохочет тяжелый метал, стены покрыты бесконечными фотографиями татуировок. Из подсобки навстречу нам выходит татуировщик, я иду к стойке, пока Зак продолжает рассматривать рисунки на стенах. Я объясняю тату-мастеру, что мы хотим, он слушает не перебивая. Когда я заканчиваю, он спрашивает, достаточно ли нам лет, и я без колебаний отвечаю «да», то есть вру и не краснею.

– Зак, что думаешь насчет того, чтобы разделить партитуру вот здесь? – Мне все-таки приходится отвлечь Зака от созерцания чужих татуировок.

– Да, годится, – кивает он, глядя на листок.

– Тебе какая половина больше нравится: первая или вторая?

– Я бы взял вторую, если ты не против.

– Ага.

– Я сейчас перерисую начисто, чтобы рисунок нормально ложился на руку, – говорит татуировщик. – Это быстро, можете сесть подождать.

Я сажусь на маленький диванчик, а Зак продолжает взволнованно расхаживать по салону, словно ему только что сделали укол дофамина.

– Потрясающая идея, Эш… ПОТРЯСАЮЩАЯ! Лучше и придумать нельзя!

Мне нравится, когда он такой – весь брызжет эмоциями, буквально озаряя ими пространство вокруг.

Закончив, татуировщик возвращается к нам, и мы оцениваем, что у него получилось. Потом он просит нас подписать отказ от претензий, попутно пробегая глазами наши фальшивые удостоверения личности. К счастью, он особенно их не разглядывает и вскоре приглашает нас в заднюю часть салона.

Сначала в кресло сажусь я, Зак устраивается на стуле неподалеку. Тату-мастер накладывает трансферную бумагу с эскизом мне на запястье. Сердце бьется так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди, но вовсе не от страха – в конце концов, это не первая наша татуировка.

Как-то раз на вечеринку, где мы все немного перебрали с алкоголем, один тип притащил недавно купленную машинку для татуировок. Нас с Заком даже уговаривать не пришлось, чтобы мы согласились стать подопытными кроликами. Изначально предполагалось, что это будет симпатичная ласточка, но в итоге получился умирающий голубь, словно нарисованный пятилетним ребенком. Вот только эта недоптица ничего не значила для нас с Заком, она так и осталась лишь напоминанием об очередном приключении, которое мы нашли на свою голову. А теперь речь идет о том, чтобы навсегда запечатлеть на своем теле ноты нашей песни. Ноты, за которыми скрываются слова о том, что мы чувствуем друг к другу.

Так что нет, мне не страшно, а сердце колотится от осознания важности момента – и того, что он значит для нас обоих.

Вот и все… Иголки тату-машинки впиваются в кожу, постепенно вычерчивая на ней линии партитуры. Не могу удержаться и поднимаю голову – посмотреть, что написано на лице у Зака. Он улыбается, заметив, что я за ним наблюдаю, и я, разумеется, улыбаюсь в ответ.

Когда приходит черед Зака садиться в кресло, он никак не может успокоиться и ерзает, как взбудораженный ребенок. Я знаю, что его тоже не пугают иголки. Просто моего друга переполняют чувства, которые он никак не может усмирить. К счастью для тату-мастера, едва машинка снова начинает жужжать, Зак затихает, и рука его лежит неподвижно.

Наконец мастер завершает работу над второй половиной партитуры, и Зак любуется результатом на запястье. Он до того расчувствовался, что вот-вот заплачет. Я смотрю на него и понимаю, что у меня тоже слезы подступают к глазам. Повинуясь внутреннему порыву, я подношу свою руку к его, чтобы части мелодии сложились вместе. Но мне кажется, что этого недостаточно, и тогда мы сплетаем пальцы.

– Спасибо, – едва слышно шепчет Зак.

– Тебе спасибо, что не даешь мне упасть, – без колебаний отвечаю я.

И, словно желая доказать, что так будет и впредь, Зак улыбается и заключает меня в объятия.