You're facin' down a dark hall

I'll grab my light and go with you[15].

Дождь и ветер хлещут меня по лицу, пока я как одержимый кручу педали. В ночи звенит смех Зака, и я оборачиваюсь посмотреть, не отстал ли он. Чтобы отпраздновать победу Нью-Олбани над Эвансвиллом в бейсбольном матче, мы пробрались на заброшенный кожевенный завод на Сильвер-стрит – покурить и выпить пива. И как всегда, время пролетело слишком быстро, так что бабушка точно меня убьет. Я уже представляю, как она по привычке сидит на качелях – своем вечернем посту – и подбирает выражения покрепче, чтобы потом припечатать меня, рассказывая, как неразумно я себя веду. Хотя на мой взгляд, нет ничего разумнее, чем провести вечер с лучшим другом. Мы обсуждаем, как изменим мир, я слушаю, как он играет, мы дурим и прикалываемся.

Зак уже девять месяцев встречается с Сибилл. Все началось прошлым летом, когда она пригласила нас на две недели к своей тете, которая жила за городом. Однажды утром Зак разбудил меня – потому что уже перевалило за полдень, а я все еще валялся в постели, – и мне хватило одного взгляда на друга, чтобы понять: это случилось. Он наконец решился ее поцеловать.

С тех пор мы трое стали неразлучны, но все-таки у нас с Заком случались моменты только для нас двоих.

Учитывая погоду, мы вполне могли бы посидеть в тепле – в моей берлоге или у него дома. Но вместо этого отправились искать приключения на свою голову.

Должен признать, что на этот раз мы действительно забыли о времени. Я ускоряюсь не только для того, чтобы обогнать Зака и выиграть гонку, но потому, что чувствую себя виноватым – опять я злоупотребил бабушкиным терпением. Если я гуляю, она не ложится спать, пока не убедится, что я вернулся целым и невредимым, – наверное, так и не смогла смириться с тем, что мой отец не вернулся после того, как я родился.

Когда я заворачиваю за угол и выезжаю на свою улицу, то вижу, как на стенах окрестных домов пляшут огни мигалок. Я не сразу начинаю волноваться – пока не понимаю, что это огни скорой помощи. Ноги сбиваются с ритма, велосипед замедляет ход, а я пытаюсь разглядеть, перед каким домом стоит скорая.

Ужасная правда обрушивается на меня всей своей тяжестью, и я снова ускоряюсь, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, едет за мной Зак или нет. Подлетаю к дому и спрыгиваю с велосипеда, не удосужившись притормозить, – быстрее, быстрее бежать к крыльцу.

Миссис Мерфи, наша соседка, перехватывает меня на полпути и не дает пройти дальше:

– Эш, не ходи туда, останься.

Я толкаю ее – пусти! – но миссис Мерфи упрямо хватает меня за рукав, повторяя, чтобы я остался с ней и подождал на улице.

Через несколько секунд к нам подходит Зак, встревоженный не меньше моего. Воспользовавшись тем, что миссис Мерфи отвлекается на него, я выскальзываю из ее хватки и бросаюсь к носилкам, на которых лежит моя бабушка.

– Бабушка! Бабушка!

– Пожалуйста, отойдите.

– Что с ней? Куда вы ее везете?

Миссис Мерфи снова пытается меня оттащить, чтобы я не мешал парамедикам работать, но я продолжаю засыпать их вопросами. Отвечать они не спешат, но один спрашивает меня:

– Ты член семьи?

– Это моя бабушка!

Парамедик смотрит на миссис Мерфи, та кивает, будто слова подростка для него – пустой звук.

– Хорошо, тогда можешь ехать с нами, но постарайся успокоиться, чтобы мы могли позаботиться о твоей бабушке.

Я трясу головой, не желая тратить время на разговоры, и залезаю в чертову карету скорой, чтобы сопровождать бабушку.

* * *

Вот уже два часа я меряю шагами коридор. Едва я уехал, Зак позвонил отцу, и тот привез его в больницу. Сейчас они тщетно пытаются меня успокоить. Мне невыносимо быть вдали от бабушки, невыносимо находиться в неведении о том, что с ней. Медики завалили меня вопросами о ней, но сами не ответили ни на один. Я понадеялся, что отец Зака сможет добиться от них информации, но ему они тоже ничего не сказали и отправились брать у бабушки анализы, даже не позволив нам с ней повидаться.

– Не хочешь поесть? – осторожно спрашивает меня Зак.

Хотя мой желудок стонет от голода, вряд ли я смогу что-нибудь проглотить. Зак знает об этом, он просто хочет как-то меня отвлечь. Я мысленно составляю список людей, которые на меня рассчитывают. Бабушка, разумеется, на первом месте. И я ее подвел.

– Дерьмо.

Я бью кулаком стену с такой силой, что на белой штукатурке остаются красные следы.

– Молодой человек! – возмущенно вопит кто-то на другом конце коридора.

– Все в порядке, я разберусь, – тут же вмешивается отец Зака.

Медсестра, наверное, много повидавшая за годы работы, быстро теряет ко мне интерес.

– Возьми себя в руки, дружище. Если ты покалечишься, это делу не поможет.

– Я больше не могу, Коул, я хочу ее увидеть.

– Знаю, Эш.

– Прошу прощения.

Мы одновременно оборачиваемся: к нам направляется неприятный на вид доктор. Судя по замкнутому лицу, новости у него нерадостные, и я готовлюсь к худшему.

– С ней все хорошо? – спрашиваю я.

– Мы ее стабилизировали. В результате падения она получила незначительные повреждения, которые заживут довольно быстро.

– Господи, спасибо… – невольно вырывается у меня.

По телу проходит волна облегчения, но выражение лица доктора снова пробуждает во мне тревогу. Он еще не все сказал.

– Мне очень жаль, но, к несчастью, я не знаю, как иначе сообщить об этом… У пациентки обнаружена глиобластома. Это агрессивная опухоль мозга.

– Но вы же можете ее вылечить?

Его молчание и то, как он отводит взгляд, говорит само за себя. Это худший из ответов.

– На данной стадии заболевания, с учетом почтенного возраста мисс Уокер, шансы на выздоровление крайне малы. Оперативное вмешательство не рекомендовано. Мы подержим ее под наблюдением, чтобы провести еще несколько анализов и узнать больше о ее состоянии.

– И сколько ей осталось?

– Сложно сказать…

Сказать тебе сложно? Это сложно услышать, придурок. Меня трясет от страха и гнева.

– СКОЛЬКО ЕЙ ОСТАЛОСЬ?

Я вижу, как губы врача медленно произносят слова приговора…

– В самом благоприятном случае десять месяцев.

Десять. Гребаных. Месяцев.

Такое чувство, будто небо рухнуло мне на голову. Горло сжимается, вокруг все плывет. Я не осмеливаюсь смотреть ни на мистера Харрингтона, ни на Зака. Стою, уткнувшись взглядом в пол, и судорожно пытаюсь вдохнуть.

– Поскольку, по твоим словам, у тебя нет других близких родственников, мы уведомили социальные службы… – Врач запинается и заглядывает в свои записи. – …Эшли. Не переживай, о тебе обязательно позаботятся.

Я вскидываюсь, потрясенный тем, что услышал.

– Даже не думайте, что я… – Я не помню себя от возмущения.

– О нем есть кому позаботиться. Сегодня он может остаться у нас, – вмешивается мистер Харрингтон, кладя руки мне на плечи.

– Такие вопросы вам нужно обсуждать не со мной. Сотрудник социальной службы скоро приедет. Мне очень жаль. Прошу меня извинить…

Я начинаю пятиться. Не может быть, чтобы все это было правдой. Я не хочу, чтобы сюда заявились социальные службы и увезли меня еще дальше от бабушки. Не хочу, чтобы она болела. Не хочу, чтобы она умерла… Не хочу… Шаг за шагом я отступаю, пока не натыкаюсь на пустую каталку, которая чуть не сбивает меня с ног. Металлический грохот звучит эхом того грохота, с которым рассыпается моя жизнь.

Все смотрят на меня, и грудь словно стискивает обруч. Я не могу дышать. Зак дергается ко мне, но я уже встаю.

Это все происходит на самом деле. Мне не сбежать.

И все же я разворачиваюсь и бегу сам не зная куда, едва не сшибая медсестру. Я не жду лифта и спускаюсь по лестнице. К первому этажу я уже обливаюсь потом. Я выскакиваю из больницы, хватая ртом воздух, и на улице на меня обрушиваются потоки воды.

Я кричу. Кричу как безумный, как будто мои крики могут что-то изменить.

Поднимаю голову, чтобы капли дождя жалили меня прямо в лицо и смешивались со слезами.

– Эш!

Зак побежал за мной – а как иначе, конечно, он побежал за мной.

Я промерз до костей, толстовка промокла насквозь, но здесь мне в тысячу раз лучше, чем внутри больницы. Я ничего не говорю, Зак тоже молчит. Какое-то время мы смотрим друг на друга. Его волосы, прилизанные дождем, прилипли ко лбу. Он делает шаг мне навстречу – и я тоже иду к нему, потому что мне очень нужно почувствовать его рядом. Он обнимает меня, и я сжимаю его так сильно, что боюсь раздавить, – но иначе сейчас никак.

Я плачу куда-то ему в шею, реву как ребенок, но мне все равно. С Заком я не боюсь показать свою слабость.

– Мне так жаль, Эш, это ужасно, просто ужасно… – шепчет он мне в ухо.

От его слов рыдания, застрявшие в горле, прорываются наружу.

– Зак, она умрет. Я не могу, я не смогу с этим справиться.

Заку нечего на это ответить, и потому он только сильнее сжимает меня в объятиях:

– Жизнь иногда такая сука, Эш, но вместе мы справимся, вот увидишь.

– Они отправят меня жить в другое место, я окажусь в приюте.

– Нет, ты поедешь к нам, ты слышал моего отца.

Я отстраняюсь и отталкиваю его. Скорая заезжает на больничную парковку, озаряя лицо Зака вспышками синего света. Несмотря на дождь, я вижу, что он тоже плачет.

– Как ты не понимаешь? Я несовершеннолетний, у меня нет права голоса. Отца нет, мать скончалась: они сразу отправят меня в какую-нибудь приемную семью, даже твой папа ничего не сможет сделать…

– Никуда ты не поедешь. Мы найдем решение, слышишь?

– Да открой ты глаза, Зак! Ничего не получится!

Я кричу, меня захлестывает отчаяние. Кажется, все в моей жизни вышло из-под контроля. Когда Зак снова подходит ко мне, я опять пытаюсь его оттолкнуть, но он кладет руку мне на затылок и прижимается лбом к моему лбу.

– Отлично, – говорит он. – Тогда…

Шум дождя смешивается с нашим дыханием и нашими рыданиями. Мы одни в целом мире.

– Тогда, если понадобится, мы убежим, Эш. Но я никогда тебя не брошу. Запомни: вместе навсегда.