– Следующий, проходите! – прозвучал из помещения за стеной громкий голос медицинской сестры.

Почти в ту же секунду дернулась и с легким скрипом распахнулась массивная деревянная дверь. Из дверного проема процедурного кабинета вышел в коридор товарищ Максима по госпитальной палате.

– Заходи, – кивнул ему он и с широкой улыбкой на лице подмигнул, намекая на хорошее расположение духа у той медицинской сестры, которая в этот день обрабатывала раны и меняла повязки.

– Красноармеец Прохоров на перевязку прибыл! – громко доложил о себе Максим, переступив порог помещения, отделявший привычные и уже притупившиеся в сознании запахи коридоров и палат тылового госпиталя от тех запахов, что царили в процедурном кабинете.

За порогом кабинета ноздри его тут же обожгло резкой смесью проспиртованного воздуха, смешанного с запахами бинтов, гнили и различных лекарств, что стояли за стеклянными перегородками на полках белых деревянных шкафов, во множестве расположившихся вдоль стен огромного процедурного кабинета.

– Не на перевязку, а на осмотр, Прохоров, – поправила парня медсестра – женщина лет тридцати, обычно не занимавшаяся ничем другим, кроме как обработкой ран лечившихся в госпитале бойцов и работой в операционных. – Перевязок у тебя больше нет. Сегодня последний осмотр и на выписку. Снимай рубаху, а то у меня времени совсем не осталось. Сейчас машина с препаратами подойдет, встречать ее буду. А это большая ответственность. Ничего упустить нельзя, все принять и посчитать, сверить со списками, с накладными и передать на хранение. А потом еще и по отделениям распределить. Так что поторапливайся. Дел у меня и без тебя очень много.

Максим уже привычно расстегнул на груди госпитальную пижаму и, оголив плечи, стянул ее до пояса, обнажив перед медсестрой для осмотра израненную, с несколькими затянувшимися рубцами на коже, спину.

– Ну, вот. Все хорошо. Все зажило, почти как на собаке, – протянула медицинская сестра, отчего у парня сложилось мнение о том, что она в этот момент улыбается, радуясь за его благополучное выздоровление после ранения.

Женщина стояла у него за спиной, а потому он не мог ее видеть, но интуитивно ощущал ее искренние эмоции.

– Сегодня документы на тебя подготовим, а уже завтра их главный врач подпишет и ты отправишься на выписку, – так же бодро и радостно заговорила она, сохраняя положительные эмоции в голосе от вида заживающих ран, но к концу фразы резко изменила тон и произнесла уже довольно тихо: – На фронт, наверное, не хочешь? Страшно было?

После заданных вопросов он опустил глаза и стиснул зубы, не зная, что произнести в ответ. На фронте действительно было страшно. Очень страшно. И не только ему. Всем. Вообще всем. И простым солдатам, и командирам, и политработникам.

«Генералы, думаешь, не боятся?» – услышал он как-то от ротного старшины, когда только отгремел артиллерийский обстрел, накрывший фугасными снарядами позиции его подразделения в боях под Москвой.

Максим вспомнил этот случай и задумался. Часто пули свистели возле его головы, требуя не высовываться из укрытия без крайней на то необходимости. Один раз замешкавшийся после прозвучавшей команды «воздух!» солдат не успел добежать до укрытия и погиб у него на глазах, сраженный осколками авиационной бомбы. А однажды боец, ослушавшийся предупреждений старших товарищей, полез на неразведанное место, в результате чего задел ногой неразорвавшийся боеприпас, спрятавшийся в траве, и был разорван на части. А сколько раз в бою, в атаке, в которую он уже дважды ходил, убивало или ранило кого-то, кто был рядом с ним, а его самого ничем не задевало. Он помнил это, а потому уже хорошо знал, что такое страх, настоящий страх.

– Да, было страшно, – наконец ответил он медсестре и добавил: – Но я на фронт все равно хочу. Мое место там.

Максим по-юношески храбрился, но не перед женщиной, а больше перед самим собой. Он прекрасно понимал, что возвращение в строй и на передовую для него неизбежно. Все остальное – вопрос времени. Через несколько дней или через месяц это все равно состоится. И он будет включен в списки личного состава какого-нибудь стрелкового полка, а может, для начала, маршевой роты, в рядах которой прибудет к линии фронта. Еще день, как сказала медсестра, и его выпишут из госпиталя, где он провел почти полтора месяца, перенес две операции, благодаря чему из его тела были извлечены три осколка от минометной мины. Два прошили мягкие ткани спины, один вошел в мышцу бедра.

Тишину перевязочного кабинета прервал легкий скрип открывающейся двери, в проеме показалась еще одна медицинская сестра с несколькими папками бумаг, которые она прижимала руками к груди. Увидев через очки Максима, она сосредоточила на нем внимательный взгляд и произнесла:

– А, Прохоров, ты здесь. Наконец-то я нашла тебя. Как закончишь перевязку, иди скорее в кабинет комиссара госпиталя. Тебя туда вызвали.

– Видать, направление на службу прямо сейчас получишь от него, – сразу сделала свой вывод из услышанного та медсестра, что осматривала его раны.

– Да нет. Скорее всего, задание даст для выступления на комсомольском собрании, – ответил он медсестре так, будто уже предвидел результат своего похода в указанном направлении, и стал натягивать на плечи опущенную к поясу пижаму.

Уверенный в своем предположении, Максим никак не ожидал увидеть в кабинете комиссара госпиталя абсолютно другого человека. За окутанным облаком табачного дыма письменным столом вместо пожилого седовласого политработника сидел довольно молодой, на вид около тридцати лет, сухощавый и плечистый капитан-пограничник.

– Красноармеец Прохоров, – не скрывая своего удивления от встречи с незнакомым человеком, начал докладывать Максим, но тут же был остановлен жестом руки, сделанным сидевшим за столом обладателем зеленых петлиц со «шпалами» на них.

– Садись, Прохоров, – указал он на стул и тут же спросил, направив сосредоточенный взгляд прямо в глаза парню, еще не успевшему опомниться и освоиться в присутствии незнакомого человека: – Какой у тебя уровень владения немецким языком?

Максим в ответ замешкался, не зная, что сказать. Вернее, знал, но поначалу растерялся, больше от того, что не мог определить тот объем знаний, которым по факту мог обладать. Подобным вопросом он никогда не задавался. Просто учил иностранный язык некоторое время назад. Имел, как ему говорили, способности к этому занятию. Но не гнался за каким-то конкретным уровнем знания языка, не совершенствовался во владении немецким языком. Довольствовался тем, что легко познавал незнакомые, порою сложные в произношении и чуждые славянскому уху слова и выражения.

Капитан-пограничник не стал долго ждать. Следующую фразу он произнес уже на немецком, слегка удивив таким действием Максима и одновременно загнав его в легкий ступор от неожиданности. Он продолжал пристально на него смотреть, словно ждал чего-то, но делал это терпеливо, без грубости, насмешек, улыбок или давления. Эта пауза позволила парню сосредоточиться. Он распознал, наконец, произнесенные на немецком языке слова капитана. Не полностью, лишь частично. Но и это позволило понять ему в целом, что был задан какой-то конкретный вопрос. Максим разобрал его суть, перевел для себя общее значение фразы. Теперь обязательно нужно было что-то ответить. Он лихорадочно соображал. Чужеродные слова скакали в его голове, но ни одно из них никак не ложилось в тот ряд, который должен был войти в состав нужного предложения, четкого и понятного на слух. Если задан вопрос, то сам собой напрашивался на него ответ.

– С тобой все ясно! – с досадой заключил капитан и опустил взгляд в какие-то бумаги, что лежали перед ним на столе.

Едва он произнес эти слова, которыми подчеркнул свое разочарование способностями вызванного в кабинет бойца, как Максим выдал ему требуемый ответ по-немецки, что и хотел услышать от него тот в самом начале разговора.

– О! – удивился пограничник. – Молодец, красноармеец Прохоров!

Солдат смущенно пожал плечами, краснея, и сдержанно улыбнулся.

– А как твое здоровье? – последовал новый вопрос капитана, который, словно начав получать удовлетворение от общения с бойцом, откинулся спиной на спинку стула.

– Выздоравливаю! – бойко ответил Максим.

– Я не об этом, – вздернул брови пограничник. – Зрение, слух, сердце, суставы? Ничего не болит? Ни на что не жалуешься? На вид ты парень крепкий.

– Нет! Ничего не болит, и ни на что не жалуюсь, товарищ капитан, – уже не так бодро, удивляясь и пытаясь понять суть заданных ему вопросов, ответил боец.

Пограничник снова внимательно посмотрел на него и медленно, почти по слогам, произнес низким сдавленным голосом, делая при этом выражение лица строгим и серьезным:

– О встрече со мной здесь никому ничего не рассказывать. Все ясно? Свободен.

Удивленный случившимся только что с ним, Максим вернулся в свою палату. В голове его никак не укладывалась странная встреча с капитаном-пограничником, интересовавшимся уровнем владения солдатом немецким языком. Всем он задает такой вопрос или только определенным людям, он не знал. А потому ломал голову над вопросом: откуда мог этот человек получить информацию о том, что обычный красноармеец, проходивший в данный момент лечение в госпитале после ранения на фронте, говорит по-немецки. Немного, с некоторым трудом, с запинками, с ошибками, но говорит и понимает иностранную речь. Может читать, переводить тексты, декламировать стихи, которые специально когда-то учил, оттачивая произношение.

На фронте Максим лишь раз удивил своих командиров и товарищей неожиданным признанием, что может помочь перевести слова допрашиваемого только что взятого в плен немецкого ефрейтора.

– Жаль, что у нас ни в роте, ни в батальоне языка никто не знает, – досадливо протянул тогда политрук, обращаясь к комбату во время прохода по траншее как раз напротив стрелковой ячейки, где находился в этот момент Максим, дежуря на передовой. – Штатный переводчик только в штабе дивизии есть. А нам бы сейчас его сюда. Да это надо посыльного отправлять. А лишнего человека нет. Пленного туда отправить – сами без ценной информации останемся.

– Да, – ответил ему тот. – Я бы с радостью услышал от пленного сведения о расположении немецких огневых точек, артбатареи и минометов.

– Товарищ старший лейтенант! – отозвался на их диалог Максим, искренне решив помочь своим командирам. – Я могу. Я немного владею немецким языком. Учил когда-то.

«Владею немного», – было сказано им без бахвальства, скромно, негромко, не очень уверенно. Но вырвались эти слова из груди парня с полной искренностью, с желанием помочь своим командирам и внести личный вклад в общее дело борьбы с врагом.

– Ну пошли тогда, – немало удивился признанию простого красноармейца политрук роты, окинув того оценивающим взглядом.

Максим действительно когда-то давно весьма упорно и серьезно учил немецкий язык. Подходил к этому делу со всей ответственностью, будто хотел сделать подобное занятие делом всей своей жизни. А потому добивался до поры до времени хорошего результата. Штудировал словари, читал и переводил тексты, учил объемные фразы и предложения, пересказывал потом самому себе пройденный материал, повторял его снова и снова, пока не добивался качественного запоминания. Но все это было лишь юношеским увлечением и не более того. Никакой конкретной цели в итоге у парня так и не возникло. Со временем изучение немецкого языка сошло на нет, его сменили другие занятия и увлечения молодого человека.

В детском доме, где с семилетнего возраста воспитывался осиротевший во время эпидемии тифа Максим, одним из его воспитателей был этнический по отцу немец-полукровка. Никогда не бывавший на родине своих предков, выросший в русскоговорящей среде, он являлся одним из тех, кто упорно сохранял верность своему народу и происхождению. Он часто читал книги на родном языке, с кем-то из родни переписывался на нем, а для своих воспитанников любил громко и с выражением декламировать стихи известных немецких поэтов. Максиму стихи очень нравились. Он замирал, слушая своего воспитателя, и внимательно смотрел на него во время чтения, подпирая кулаками подбородок. Тот видел реакцию мальчика, а потому со временем мягко и ненавязчиво стал произносить специально для него названия многих вещей и предметов именно на немецком языке, сразу переводя их значение на русский. Максим впитывал в себя все услышанное и каким-то никому не понятным способом быстро и намертво запоминал абсолютно все сказанное ему. Ранее незнакомые слова и выражения легко укладывались в его голове. Он без каких-либо заметных и значимых усилий постигал все новое. Немецкий язык заучивался юношей намного лучше, чем другими. Никто из воспитанников в его детском доме не имел таких способностей, что были у него. Немец-воспитатель видел это и с удовольствием давал парню все новые и новые знания.

Со временем они перешли вместе к чтению книг, к заучиванию стихов, к переводам сначала простых и небольших по объему текстов, а потом и более сложных и длинных. Дошло и до того, что они начали общаться между собой исключительно на немецком языке, всецело отдаваясь этому увлечению. Остальных воспитанников это немало забавляло, и они даже беззлобно подтрунивали иногда над Максимом, называя его немцем и смеясь над этим.

Так прошло несколько лет. Но однажды, вернувшись в детский дом из пионерского лагеря, чтобы продолжить учиться теперь уже в седьмом классе, мальчик не увидел среди воспитателей своего наставника, немца по происхождению. Того нигде не было. А на все вопросы, где он и в целом о его судьбе, никто не давал четкого ответа: все пожимали плечами и отворачивались, не желая говорить на данную тему. Максим терялся в догадках, куда делся наставник, пока кто-то не шепнул ему на ухо, что его любимый воспитатель был арестован и, скорее всего, обвинен в шпионской подрывной деятельности. Почти тогда же в стенах детского дома впервые появился еще мало кому знакомый, но звучавший, словно набат, термин «враг народа».

Прошло еще немного времени, и воспитанники детского дома и вовсе позабыли воспитателя-немца, увлеклись чем-то новым, окунулись в освоение преподаваемых дисциплин, ушли с головой в повседневные занятия. Максим по инерции еще какой-то период времени читал что-то из тех книг, которые были ему оставлены наставником задолго до отъезда в пионерский лагерь в начале лета. Но и он потом, не чувствуя на себе ненавязчивого давления и задора наставника, а также постоянных напоминаний о занятиях, переключился на что-то другое и постепенно совсем перестал открывать свои учебные тетради по немецкому языку, а также книги на нем.

За последующие два года, проведенные в школе фабрично-заводского обучения, где Максим осваивал специальность токаря-станочника, он ни разу не вспомнил о своем давнем увлечении. А потом и вовсе оставил где-то всю имевшуюся у него литературу на немецком языке, потерял абсолютно все учебники и сохранил всего одну тетрадку с записями, а также смог уберечь небольшой словарь, которым когда-то пользовался для переводов текстов. Он-то ему и пригодился уже потом, когда, завершив обучение по специальности, юноша был принят на большое производственное предприятие. Ему тогда волею судьбы пришлось осваивать оборудование, документация к которому имелась только на немецком языке. Прежние знания как раз пригодились Максиму. С некоторым трудом, но он все же смог перевести некоторые части сложных технических текстов и передать их содержание одному из инженеров завода. На юношу тогда обратили внимание и по прошествии некоторого времени рекомендовали продолжить учебу на рабфаке, дав ему для этого соответствующую характеристику. Максим согласился на это и с удовольствием окунулся в новую для себя жизнь. Днем он работал за станком, обтачивал и шлифовал детали сложной конфигурации. А вечером, после окончания трудового дня, шел на занятия, неся с собой котомку с тетрадками и учебниками.

Но всему когда-то приходит конец. Весной Максиму исполнилось восемнадцать лет. А после сдачи части экзаменов за первый год обучения на рабфаке он был призван на службу в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Следуя с другими призывниками в вагоне-теплушке к месту службы, он узнал на одной из станций, где поезд сделал очередную остановку, о начале большой войны. Через два месяца, будучи уже солдатом-красноармейцем одного из стрелковых полков, он прошел боевое крещение в тяжелой и кровавой огненной схватке с врагом. Потом испытал на себе всю тяжесть боев в окружении и выход из него после многодневного рейда остатков его воинской части по немецким тылам. Затем была проверка органами НКВД, возвращение в строй. Снова участие в сражениях. Первое ранение, полученное при форсировании водной преграды. Эвакуация с поля боя с помощью боевых товарищей и армейских санитаров. Перевязка, полевой медсанбат, болезненная тряска в повозке до ближайшей железнодорожной станции. Погрузка в санитарный поезд под бомбежкой немецких самолетов. Долгая изнурительная поездка на жесткой верхней полке. Болезненная тряска по дороге в тыловой эвакогоспиталь, где он провел около месяца. Выписка из него и отправка на фронт. Снова поезд и грохочущие вагоны-теплушки. Потом в составе маршевой роты путь под плотным снегопадом к линии фронта. Новая воинская часть и участие в боях в ее составе под Москвой, где полк Максима отличился в освобождении от фашистов небольшого города на одном из самых опасных направлений.

Накопленный у парня на тот момент небольшой багаж познаний в немецком языке ему на тот момент еще ни разу не понадобился. Не представилось случая применить когда-то полученные навыки. Да и сам Максим абсолютно не придавал значения тому, что когда-то упорно изучал в своем детдомовском детстве. Но в тяжелых зимних боях ему довелось однажды участвовать в атаке на вражеские позиции, где бойцы соседней стрелковой роты его батальона захватили в плен целехонького вражеского ефрейтора-связиста. В суматохе никто не смог сразу сообразить, что среди всего имевшегося личного состава не было ни одного человека, хотя бы немного владевшего языком противника. Вот тут-то и вызвался на роль переводчика Максим, случайно узнавший о возникшей проблеме.

Допрос немца-ефрейтора удался на славу. Командир батальона получил все необходимые ему тогда сведения. Простому солдату довелось узнать многое о противнике, о расположении его подразделений, о численности личного состава, о его возможностях, о потерях, о поставленных ему задачах. После того как у пленного выведали все нужное, его вместе с Максимом отправили в штаб полка. Для сопровождения и в помощь ему направили еще одного бойца, что должно было гарантировать доставку немца в пункт назначения. Тот и выполнил в итоге поставленную задачу. А вот Максим до штаба полка дойти не смог. По пути они с пленным попались на глаза вражескому корректировщику артиллерийского огня и угодили под удар немецкой минометной батареи.

Осколки изрешетили тело парня, разорвали в клочья на нем вещмешок, что висел за спиной. Сорвали с ремня противогазную сумку, пробили флягу с водой, в щепки разметали приклад винтовки, пропороли пару подсумков, прошили полы шинели в нескольких местах. Максиму разодрало плечо и колено, оцарапало в двух местах голень. А три самых острых осколка мины впились ему в мягкие ткани спины и бедра. Несколько часов он, будучи раненым, упорно полз по промерзшей земле и грязному снегу в сторону передовых позиций соседнего батальона, за которыми располагался штаб полка. Санитары смогли обнаружить его и подобрали, донесли парня до своих траншей, где ему и была оказана необходимая первичная медицинская помощь.

А потом в его фронтовой жизни была новая эвакуация в ближний тыл, вторая по счету в его фронтовой судьбе. На этот раз на санях, а не на тряской колесной повозке. Потом был крытый брезентом грязный кузов грузовой машины и доставка на разбитую постоянными бомбежками железнодорожную станцию. Но вместо вагона санитарного поезда его погрузили снова в машину. На этот раз в специальную, в виде фургона с красными крестами на бортах. В нем несколько часов везли его сначала в один, а потом в другой госпиталь, потому как в первом не было места для новых раненых, и нашлось оно только в следующем.

И вот спустя месяц и две недели он завершил свое лечение в нем и готовился к выписке, для чего прошел последний осмотр, результатом которого должно было стать итоговое медицинское заключение и его последующее новое направление на фронт, в действующую армию. Но все пошло, по мнению Максима, как-то не так, не по привычному и уже когда-то пройденному сценарию. Зачем-то вызвал его к себе незнакомый ему капитан-пограничник и поинтересовался уровнем знаний солдата в немецком языке. Это немало насторожило парня, поскольку в его дальнейшей судьбе возникла неопределенность. Но вот изменить что-либо в ней он никак не мог, а потому решил просто ждать последствий и развязки всего, что так неожиданно для него произошло.

Вечер того дня прошел для него как обычно. Подвижных, не скованных бинтами и гипсовыми повязками раненых бойцов, как говорили в госпитале – «ходячих», привлекали к различным работам, согласно их физическим возможностям. Максим обычно участвовал в заготовке дров, но не рубил их, а только переносил к поленнице или доставлял к печам в разные концы довольно большого здания военного лечебного учреждения. Работал он и на кухне, и в кладовой, и прачечной, где помогал поварам и санитарам. Иногда его привлекали к работе писаря, который нуждался в помощи и не справлялся с объемом поставленных перед ним задач. В тот вечер Максим снова привычно разносил по этажам и палатам охапки дров для печей.

Утром, после завтрака, он с вещевым аттестатом, вместе с другими готовившимися к выписке бойцами, получил у старшины госпиталя на складе весь необходимый солдату набор личного имущества: комплект нательного белья, повседневную и теплую одежду, новую обувь. От былого мало что у него осталось. Да и это почти все пришлось сдать при поступлении в госпиталь, где царили строгие, но такие необходимые порядки. Каждого раненого бойца, поступившего на лечение с передовой, раздевали догола, а все его вещи отправляли на прожарку от вшей, затем в стирку и на починку. То из его одежды, что уже не годилось к восстановлению, безжалостно сжигалось в печах ради поддержания санитарных условий, так как любой человек, пробывший на передовой хотя бы несколько дней, становился рассадником вшей – вечных спутников фронтовой окопной жизни.

– Прохоров, тебя ждут в кабинете комиссара госпиталя. Отправляйся туда немедленно, – услышал Максим в свой адрес требование от дежурной по этажу медсестры.

Догадки парня и опасения по части дальнейшей своей судьбы оказались верными. Вызвал его к себе на прием на этот раз не капитан-пограничник, что был вчера, и не законный и штатный хозяин кабинета, а новое лицо, и опять не из состава госпитальных работников и служащих в нем людей. За столом сидел грузный, с мясистым лицом и цепкими глазами человек в форме со знаками различия сотрудника НКВД. Выслушав доклад бойца о его прибытии, он молча указал ему на стул и спросил после минутного раздумья и внимательного чтения документов, что лежали перед ним:

– Где овладел немецким языком?

– В детдоме учил, – ответил Максим и добавил, опасаясь проговориться о том, что его наставником был немец-воспитатель, впоследствии арестованный и нареченный врагом народа: – Память хорошая. Ни у кого не получалось, а я смог немного осилить.

– В личном деле указано, что, работая на заводе, помогал инженерам с переводами технической документации, – поднял на него глаза человек за столом.

– Немного совсем, – ответил Максим. – Что смог перевести, то и получилось.

– Пленного взялся допросить. Выступил в качестве переводчика, – видимо, процитировал прочитанное в бумагах сотрудник НКВД.

– Было дело, – подтвердил боец, смущенно пожимая плечами.

– Значит, так, – закрыл человек лежавшую перед ним на столе папку и поднял глаза на Максима: – Дальнейшую службу будешь проходить в специальном подразделении. Часть секретная. В ней пройдешь курс необходимой подготовки. О том, что я тебе скажу, никому не говори. Язык держи за зубами. Дашь мне сейчас расписку об этом. С минуты на минуту сюда подойдет автобус. Его сопровождает сержант НКВД. Представишься ему. Твоя фамилия у него в списках. Он тебя доставит куда надо. По пути ни с кем не общаться, знакомств не заводить. Сидеть молча. Имен и фамилий не спрашивать, разговоры не вести. Все, что захочешь узнать, спрашивай у сержанта. Дальнейшие инструкции получишь по прибытии. Все понял?

– Так точно! – поднялся со стула Максим.

Упомянутый сотрудником НКВД автобус уже через минуту тарахтел под окнами госпиталя. Внутри, помимо водителя и сопровождающего, находились еще четыре солдата, облаченные в простое зимнее поношенное форменное обмундирование. Немного бледные, явно не с морозной передовой, не обветренные ледяным окопным холодом, всем своим видом показывавшие, что их, так же как и самого Максима, взяли из какого-нибудь тылового госпиталя после лечения ран. Как и следовало из устной инструкции, он представился у двери сопровождающему сержанту, прошел на свободное место и, ни с кем из присутствующих не разговаривая, молча начал смотреть в заиндевевшее окно, предварительно протерев его для лучшего обзора суконной рукавицей.

Надрывно урча мотором, автобус медленно катился по заснеженным улочкам небольшого подмосковного города. Максим все время смотрел по сторонам, удивляясь тем изменениям в облике тылового населенного пункта, что принесла в него война. Разрушений от бомбардировок почти не было. На пути встретилось лишь одно сгоревшее здание, да и то непонятно от чего пострадавшее и в итоге загоревшееся. А вот все окна в мрачного вида домах были по-фронтовому заклеены крест-накрест полосками бумаги. Иногда попадались вооруженные патрули. А еще Максим часто замечал на стенах зданий агитационные плакаты и указатели бомбоубежищ, написанные большими буквами от руки. На выезде из города вдоль заснеженной дороги рядами стояли многочисленные противотанковые ежи, и была оборудована укрепленная передовая с пулеметными гнездами, соединенными длинными петляющими траншеями, и с многочисленными стрелковыми ячейками, иногда укрытыми сверху для маскировки белыми, в цвет снега, сетями.

По пути была сделана остановка возле еще одного тылового госпиталя. Во время нее в автобус вошли и сели на свободные места еще два бойца, которые, по всей видимости, как и остальные, следовали одним и тем же строгим инструкциям. Еще через полчаса салон пополнился одним солдатом, взятым по дороге возле местного военного комиссариата. В отличие от всех уже присутствовавших в автобусе, он громко поздоровался на входе и посмотрел на всех живым, почти радостным взглядом, на что сразу нарвался на громкое бранное замечание сопровождающего сержанта. Это было напоминанием всем остальным о строгом соблюдении полученных ранее инструкций.

К вечеру, когда темнота только начинала опускаться, автобус, сделав еще пару остановок по пути, во время каждой из которых салон пополнился новыми солдатами-пассажирами, въехал в ворота и пересек КПП некой воинской части, окруженной густым сосновым лесом, и остановился на ее территории.

– Выходи строиться! – рявкнул на бойцов сопровождающий и строгим взглядом подбодрил всех и каждого, кто находился сейчас под его временным руководством.

– Становись! – звучно раздалась команда, и словно ниоткуда появился высокий и худой старшина в длиннополой кавалерийской шинели.

Покинувшие только что автобус солдаты стали привычно занимать место в общем строю на плацу, окруженном несколькими одноэтажными бревенчатыми зданиями, в которых легко угадывались типичные для любой небольшой по размеру воинской части штаб, кухня-столовая, казарма, баня, общежитие командного состава и прочие постройки. Перед строем вскоре появились три человека. Двое были облачены в комсоставское обмундирование. Один из них со знаками различия майора-пограничника, а второй – старшего политрука-пехотинца. Третий, что стоял с ними рядом, был явно военным довольно высокого ранга, никак не меньше, чем полковник, как определил Максим, разглядывая его. Но облачен он был в гражданскую одежду, сидевшую на нем довольно строго, словно самая обыкновенная военная форма. Под пальто угадывался френч защитного цвета с отложным воротником. На голове папаха, а на ногах хромовые сапоги.

После короткого воинского приветствия именно этот человек взял слово, для чего вышел вперед.

– Товарищи солдаты и сержанты, – громогласно начал он, хмуро оглядывая прибывших. – Вы прибыли для прохождения дальнейшей вашей службы в специальном подразделении, которое подчиняется непосредственно Генеральному штабу Красной армии. Поэтому здесь тщательно соблюдается особая секретность. На этом основании прошу вас ее строго придерживаться. Во всем слушать своих командиров. Лишних вопросов не задавать. То, что вам необходимо будет узнать, вам все потом скажут и покажут. Вы пройдете необходимый инструктаж.

Он обвел взглядом строй и сделал шаг назад, уступая место старшему политруку.

– Товарищи бойцы, – начал тот. – Из соображений повышенной секретности вам запрещается знакомиться и общаться между собой. Немного позже вы и сами поймете, почему такое требование. Ни имен, ни фамилий, ни рода занятий, ни происхождения, ни возраста ни у кого не узнавать. Общих проблем не обсуждать. Пресекать всякие разговоры. Молчать, молчать и молчать. К нарушителям будут применены меры строгого дисциплинарного характера. Наговориться успеете, когда придет время. А пока придется потерпеть.

Максим немало удивился всему сказанному. В госпитале он уже дал подписку о неразглашении. Сейчас ему стало понятно – почему. Воинская часть, в которую он попал волею судьбы, была строго засекречена, находилась в глубине какого-то непроходимого густого леса и подчинялась напрямую Генеральному штабу армии. Это было очень удивительно для него. Но перечить и возражать он не смел. В его положении это не допускалось. Да и сам он уже привык к армейским порядкам. К тому же даже немного радовался, что попал не в действующую воинскую часть, прямо на передовую, к чему уже мысленно готовился и настраивался, а остался на какое-то время в тылу. Вот только для чего именно и надолго ли – он, как и остальные солдаты в строю, не знал.

Дальнейшие действия происходили по типичному воинскому распорядку. Вновь прибывших первым делом отвели в столовую, где накормили непривычно вкусным и очень сытным ужином, чего с начала войны Максим и бойцы рядом с ним уже давно не видели. Питание на передовой, да и в госпиталях, было куда скуднее. Состояло оно, как правило, из очень жидкого варева, изготовленного на концентратах. Иногда из простой, приготовленной на воде каши. А также из грубого, едва не наполовину смешанного со жмыхом, черствого хлеба. Иногда выручали трофеи. Да и те не отличались разнообразием. Из них перепадали простым солдатам в основном горох или бобы в консервных банках. Во время пребывания в госпитале ситуация с питанием была не намного лучше. Отличие было лишь в регулярности и количестве приемов пищи. Иначе, в сжатые сроки, раны было не залечить.

Измотанные долгой дорогой и нервным напряжением солдаты довольно быстро уснули после прозвучавшей команды «отбой». Но до нее почти каждый из них успел осмотреться в простенькой бревенчатой казарме, напоминавшей обычный барак, длинный, с коридором, тянувшимся через всю постройку, с печами-буржуйками, расположенными в нескольких местах. Удобства и умывальники во дворе, баня – отдельно. Внутри обычные деревянные нары в два яруса и матрацы из грубой ткани, наполненные мелко помолотой соломой. Подушка – свой вещмешок, одеяло – родная шинель. Кто смог получить место поближе к печи, тому было теплее, он мог спать почти раздетым. Кому же перепало ночевать вдали от огня, укладывались в верхней одежде и кутались в плащ-палатки.

Максиму досталось место где-то посередине. Оценив атмосферу помещения, он решил для начала раздеться до гимнастерки и ложиться на кровать в ней. Но уже скоро понял, что замерзнет под своей шинелью, и снова натянул ее на себя, укутался так и крепко уснул, сморенный усталостью.

Неожиданно он проснулся посередине ночи. Но сон пропал не сам собой, а оттого, что кто-то рядом разбудил его. Максим уже привык к подобному в госпитале. Почти каждую ночь хотя бы один из раненых бойцов, особенно из вновь прибывших, не давал спать остальным. Пережитое на фронте теребило психику, искривляло ее, выводило человека из равновесия. Пехотинцы кричали, бросаясь во сне в очередную атаку на вражеские пулеметы. Артиллеристы жгли немецкие танки, не имея права отойти с занимаемого рубежа. Танкисты заживо горели в своих стальных гробах. Но шло время и понемногу все успокаивались. Раненые привыкали к тишине глубокого тыла, к регулярному питанию, к теплу палат и помещений, к заботе врачей и медсестер.

Первая ночь на новом месте напомнила Максиму госпиталь. То с одного угла казармы, то с другого кто-то снова переживал самый тяжелый бой в своей жизни. Кричал в трубку координаты цели сержант-связист. Бубнил что-то несвязное солдат на верхней полке. Чтобы не слышать их, Максим уже привычно накрыл ухо колючим суконным воротом шинели, но так и не смог заснуть почти до самого утра, постоянно невольно думая о том, что это за воинская часть, в которую он попал после выписки из госпиталя. Откуда и почему тут присутствует столь серьезная секретность, отчего никому нельзя общаться даже между собой. С этими мыслями он все же уснул и проснулся, только когда громко прозвучала команда «подъем».

Утро здесь ничем особенным не отличалось. Построение на плацу, где удивило только отсутствие привычной переклички, а проверили наличие солдат, проведя командирами осмотр всех и каждого с проставлением галочек в каких-то бумагах. Потом зарядка, короткое занятие в спортгородке с привычными перекладинами и простенькими снарядами для занятий. Затем довольно сытный и тем непривычный завтрак и новое построение, но уже не на плацу, а за казармой, где был установлен прямо на улице длинный стол, за которым разместились абсолютно все, кто прибыл в часть вчера.

Максим, как и остальные солдаты, немало удивился, когда увидел перед собой не привычные солдатским глазам и рукам отечественные трехлинейки или винтовки СВТ, а трофейные немецкие карабины «Маузер 98К». Впрочем, возмущений он ни от кого по этому поводу не услышал. Лишь только легкое ворчание и протяжные шумные выдохи бойцов выдали общее удивление и некоторое недовольство чужим вооружением. Но не прошло и нескольких минут, как Максим связал воедино вопросы от капитана-пограничника и сотрудника НКВД, заданные ему еще в госпитале, об уровне познаний в немецком языке. Теперь все понемногу вставало в голове парня в один логический ряд. Вражеское оружие и владение речью противника. Вопрос о секретности начинал понемногу отпадать, но полного ответа на него пока у парня не сложилось.

Занятие с трофейным оружием прошло в том же режиме, как будто перед солдатами на столах находились вполне привычные им отечественные винтовки, а не чуждые любому красноармейцу немецкие карабины. Сборка и разборка оружия, детали устройства затвора, материальная часть, приемы работы.

Вечером на ужин они пошли уже в увеличенном по численности составе. Один из командиров представил бойцам в столовой прибывшее к ним в этот день пополнение в количестве семи человек. Судя по лицам новичков, как оценил их Максим, они были немало удивлены проведенным инструктажом, секретностью части и той атмосферой, что царила в ней. То, к чему уже понемногу все привыкли, для них еще оставалось диковинкой. Но никто не роптал. Все было принято как должное. Вопросы никто никому не задавал, никакие разговоры не велись. Все молчали словно рыбы и строго следовали инструктажу.

– Слушай, братец, – перед отбоем, находясь в уборной, обратился к Максиму один из новичков, решив поинтересоваться деталями жизни солдат в новой для него воинской части.

Но не успел он произнести до конца свой вопрос, как тот осек его, прижав к своим губам указательный палец, и ответил шепотом:

– Молчи. Говорить запрещено. Все терпим и ждем.

Видя, что настроил своими словами парня против себя, Максим решил разрядить обстановку и сказал уже более мягким тоном:

– Сами пока ничего не знаем. Вторые сутки всего тут находимся.

Во время утреннего построения прямо на плац въехал тот самый автобус, что привез за два дня до этого первую партию бойцов, в числе которых был и сам Максим. Его салон покинули еще пятеро солдат, таких же на вид, какими были все остальные: бледные, обескровленные после лечения в госпиталях лица. Простые шинели, ватники, шапки, вещмешки и удивленные взгляды новичков. Тех, кто пробыл тут день или два, повели на подготовку, а только что прибывших оставили на плацу. Вводный инструктаж, как сделал потом вывод Максим, с ними был проведен отдельно.

В этот раз занятие по изучению вооружения противника проводилось не с карабинами, а с пистолетами-пулеметами. На столе перед бойцами лежали два с лишним десятка трофейных образцов: МП-18, МП-38, МП-40. Среди них были преимущественно новенькие, со следами недавно снятой смазки. Присутствовали также и довольно изрядно повоевавшие: с отметинами, вмятинами и сколами на корпусах и прикладах, с потертостями и заметным износом затворных пружин. Максим сразу вспомнил, как впервые столкнулся с таким оружием на фронте. И если карабины Маузера не вызывали у него никаких эмоций, то автоматическое оружие врага, впервые оказавшееся в его руках, дало толчок всплеску эмоций и немалому почти мальчишескому интересу.

– Собрать трофеи! – не своим голосом прокричал тогда один из командиров, что руководил боем, проведенным из засады, в которую угодила и была на голову разбита транспортная колонна врага.

По его команде все, кто участвовал в сражении, бросились собирать пригодное к использованию оружие, валявшееся возле павших врагов, а также боеприпасы. В число взятых трофеев попали тогда два пулемета и немало всего другого. Максим в тот день увидел и поднял с земли обрызганный кровью бывшего владельца немецкий автомат. Доставшееся ему в руки изделие отвлекло его на некоторое время от боевой работы, за что ему тут же влетело от командира за медлительность:

– Прохоров, заснул, что ли? Шевелись, бегом давай!

Но вот повоевать с таким оружием, применить его по прямому назначению ему пришлось только в боях под Москвой прошедшей зимой. Максим, уже как опытный боец, был отобран командиром роты в боевую группу для проведения разведки переднего края врага. Ползать в глубоком снегу с длинной винтовкой было при этом далеко не очень удобно. Поэтому для всех отправлявшихся на задание солдат собрали по всему батальону трофейные пистолеты и автоматы. Оружие компактное, легкое. И с пополнением боекомплекта, как шутили на фронте, при интенсивном использовании не должно было возникнуть проблем.

Разведка прошла успешно. Под носом у врага бойцы проползли за ночь почти вдоль всей его передовой. Собрать удалось немало сведений о предположительном нахождении огневых точек, позиций наблюдателей, пулеметных гнезд. Темнота, низкая облачность и снегопад хорошо способствовали незаметным действиям отчаянных смельчаков. Враг не заметил их. И лишь во время отхода они выдали себя излишне бдительному и крайне внимательному немецкому солдату из боевого охранения. Тот начал активно стрелять по разведчикам, на что в ответ пришлось и тем вступить в ним в огневой контакт. И пока с добытыми сведениями одни ползли к своей передовой, остальные рассредоточились и приняли бой. В число последних вошел тогда и Максим. Именно из выданного ему автомата он прицельно стрелял, как учили и готовили к ночным боям, по вспышкам выстрелов врага в темноте. Делал по две-три короткие очереди и отползал на несколько метров либо назад, либо в сторону. Снова стрелял и снова менял позицию. По нему и остальным враг открыл огонь сразу из нескольких пулеметов. Потом пустил в ход миномет. В ответ ожила и открыла огонь своя передовая. Началась жаркая дуэль, в которой больше всего досталось нейтральной полосе, где залегли и отстреливались разведчики.

Смерть и увечья обошли стороной Максима в той ночной схватке. Из группы разведчиков были ранены только двое. Их вытащили с поля боя его товарищи. А он сам до конца вел огонь из трофейного автомата, отстреливался до последнего патрона, тем самым отвлекая внимание противника на себя, пока остальные отходили назад и выносили на себе истекавших кровью бойцов. Но Максим уцелел. Вероятно, чудом. Маскировочный халат и шапка были местами изодраны на нем в клочья осколками мин. А он не получил даже царапины. Но главное, что задание командования было выполнено. Разведчики доставили в штаб своего батальона немало ценных сведений о противнике, что впоследствии помогло им.

Снова столкнувшись с немецким автоматом уже на занятии в засекреченной воинской части, Максим невольно почувствовал себя довольно опытным бойцом, а потому с пренебрежением отнесся к подробностям работы с трофейным оружием, за что получил замечание от командира:

– Товарищ красноармеец, – обратился к нему тот, – я тоже успел повоевать с представленными вам тут образцами. И замечу, не меньше вашего. Но я никогда не пренебрегал новыми сведениями о них. А в бою не раз видел, как бойцы, не зная материальной части оружия противника, не могли выполнить элементарных действий с ним. Например, грамотно снарядить магазин патронами, чтобы механизмы не заклинило в нужный момент. Или быстро удалить грязь, что попала внутрь, под крышку затвора. А это иногда стоило им жизни. А главное – срывалось выполнение боевой задачи, чего никто из вас не имеет права допустить. Запомните это.

Максиму стадо стыдно. Он почувствовал себя виноватым и перед ведущим занятие командиром и перед товарищами, для которых его пренебрежительное поведение стало настоящим уроком.

Обычное построение личного состава на плацу части следующим утром стало сюрпризом для всех. К этому моменту постоянно молчавшие курсанты, как их именовали командиры, уже истосковались по элементарному общению между собой, что запрещалось приказом и постоянно повторялось свыше. Никто не знал ни имен, ни фамилий тех, кто круглые сутки находился рядом в строю, на занятиях, в столовой, в казарме. Нельзя было задать вопроса, что-то спросить, чем-то поинтересоваться. Тягостное молчание давило на всех. Самые простые обращения друг к другу по необходимости были краткими, без излишеств, без упоминаний имен. Порою просто, крайне сжато, только по званию.

Максим уже успел посчитать всех курсантов, собранных в части к этому утру, куда всех их доставил один и тот же армейский автобус в сопровождении одного и того же сержанта НКВД. Всего их было около сорока. Судя по внешнему виду, бледности лиц, заметной хромоте у некоторых и характерным движениям, когда человек прикладывал руку к больному месту на теле или конечности, всех привезли из госпиталей или воинских частей, где временно служили выздоравливающие солдаты. И, как заметил Максим, почти все они были примерно одного роста, славянской внешности, светловолосые, светлоглазые, стройные и довольно молодые. Самому старшему на вид он мог дать не больше тридцати лет. А вот себя, на пороге девятнадцатилетия, относил едва ли не к самым младшим по возрасту.

Воинские звания и рода войск тоже почти у всех отличались. Среди курсантов был один старшина со знаками различия танкиста. Он же носил на гимнастерке медаль «За отвагу» и являлся единственным отмеченным наградой из всех. Был старший сержант-артиллерист, хромавший на правую ногу. Ему Максим давал больше лет на вид, чем еще кому-либо. Два курсанта были сержантами. Один пехотинец, другой из ВВС. Два младших сержанта со знаками различия медика и связиста. Остальные – простые красноармейцы. В их петлицах символы стрелковых частей, артиллерии и саперов. И все были с фронта. Это Максим заметил по глазам, по той тонкой грани во взгляде, отделявшей людей, прошедших через жернова и пекло войны, от простых гражданских лиц. А еще по форме одежды. Она у всех была ношеной, штопаной, стираной и прожаренной не раз от вшей. И на ее фоне выделялась та, что выдавалась в кладовых и каптерках госпиталей, где взамен утраченной иногда перепадала солдату совершенно новая. Но такое бывало нечасто. В большинстве случаев даже на замену выдавалась уже поношенная, с чужого плеча, стираная, со следами грубой починки.

Утреннее построение на плацу части впервые началось с команды рассчитаться по одному. Максиму выпало стоять тринадцатым. И, как он заметил, закончилось на сороковом по счету. Значит, все же их сорок. Как он и предполагал.

– Товарищи курсанты, – начал громким голосом речь один из командиров, что стояли перед строем на плацу, – с сегодняшнего дня ваша служба в корне поменяется. Она будет нести совершенно не тот облик, к которому вы все уже привыкли. Вы получите новые имена, фамилии и звания. Вам выдадут новую форму, амуницию и оружие. После освоения программы подготовки, сжатой до предела и очень короткой, потому как этого требует обстановка на фронте и тяжелое положение нашей страны, вы будете выполнять задания командования в глубоком тылу врага.

Он сделал паузу и обвел всех внимательным взглядом, будто контролировал им ответную реакцию каждого отдельного курсанта в строю.

После этих слов Максим почувствовал, как его словно пронзило ударом тока, заряд которого прошел через все его тело от головы до ног. Его будто бы слегка качнуло от короткого порыва ветра. Он впал в ступор, а какая-то неведомая тяжесть сковала его полностью, сделав на мгновения абсолютно неподвижным. Вот почему еще в госпитале незнакомые ему люди интересовались его уровнем знаний немецкого языка и указывали потом на неразглашение сути встреч с ними. Вот почему вместо маршевой роты, фронта и переднего края он попал в эту часть. Вот почему вместе с ним тут оказались и, вероятно, прошли через аналогичный отбор еще тридцать девять его новых товарищей. И принцип включения фамилии Максима в списки тех, кто был зачислен в эту воинскую часть, заключался в наличии у него боевого опыта, внешних данных, схожих с типичными европейскими чертами, и, конечно, во владении немецким языком, пусть даже не на самом высоком уровне.

Через полминуты говоривший продолжил:

– Сегодня с вас снимут мерки, и уже скоро вы получите полный комплект формы противника, которую впредь будете носить вместо уже привычных вам гимнастерок, ботинок с обмотками и шинелей. На каждом из вас будут трофейные немецкие сапоги, каска, пилотка, китель, шинель и ранец. В руках у вас будет оружие врага. С ним вы и будете служить и воевать дальше. Вам придется привыкнуть к этому и жить с этим.

– Никогда! – перебил выступавшего резкий и громкий выкрик кого-то из курсантов.

– Понимаю вас! – парировал тот, сделав непродолжительную паузу. – У многих фашисты безжалостно истребили родных, сожгли отчий дом, оккупировали родные края. Но воспринимайте все сказанное мною как приказ нашего командования. Так нужно. Очень нужно. Нашей Родине нужно. И вас всех отобрали сюда по наличию знаний немецкого языка, которые придется уже здесь закрепить и подтянуть. А еще каждому сегодня дадут новое имя и фамилию. И они у вас будут немецкими. По ним вы и будете общаться между собой, и с этим тоже придется свыкнуться.

Он замолчал и снова обвел строй глазами. После выступавшего слово взял армейский политработник в звании старшего политрука, к виду которого на плацу и в части курсанты уже привыкли.

– Товарищи! – громко обратился он и тут же сделал паузу, словно хотел усилить внимание всех присутствующих к своему выступлению. – Пусть тот, кто не желает выполнять боевые задачи в тылу врага и во вражьем обличье, сделает три шага вперед, выйдет из строя. Я пойму и осуждать его не буду. Этот человек просто продолжит свою службу в другой воинской части.

Строй курсантов ответил ему тишиной. Никто не двигался, и даже тот боец, кто возмутился словами выступавшего командира. Он несколько секунд после этого прятал глаза.

– Очень хорошо! – произнес после очередной паузы политработник. – Я рад, что среди вас все прекрасно все понимают.

Он натянуто улыбнулся и сделал шаг назад, уступая тем самым место следующему выступающему. На этот раз слово взял человек в гражданской одежде, но с выправкой военного человека, что встречал первую партию курсантов, в числе которой армейский автобус доставил в часть и Максима.

– Товарищи, – начал тот, – вам в сжатые сроки предстоит тщательно освоить материальную часть оружия противника, а также научиться владеть им в совершенстве. С сегодняшнего дня с вами будут проводиться ежедневные занятия по изучению немецкого языка, а вы будете привыкать постоянно общаться на нем и обращаться друг к другу только по данным вам именам и воинским званиям противника. Осваивайтесь в новом для себя деле и обличье. Это поможет вам лучше приспособиться в тылу врага во время выполнения боевых задач. Прямо сейчас вас по одному будут вызывать в штаб части по номеру расчета в строю и там присваивать каждому новое имя, фамилию и воинское звание.

Теперь для Максима и его товарищей все вставало на свои места. Секретность части объяснялась особенностью подготовки ее курсантов к тем задачам, что им потом предстояло выполнять. Открытие немного расслабило всех присутствующих. Заметно спало общее напряжение. Теперь среди курсантов не было прежнего недоверия друг к другу. Всем становилось понятно, что подобное могло произойти и раньше, даже в самый первый день их прибытия, но личный состав был на тот момент еще не укомплектован. Командиры ждали пополнения.

Вскоре их действительно стали по одному вызывать в штаб. Высокий старшина у двери выкрикивал порядковый номер бойца в строю, и тот сразу отправлялся получать новые, немецкие, чуждые его нутру имя, фамилию и звание.

– Фельдфебель я теперь. Имя – Адольф, фамилия – Мюллер, – назвал себя первый вернувшийся через десять минут из штаба части старшина-танкист, носивший медаль «За отвагу» на гимнастерке под шинелью.

– Ух ты! Как у Гитлера! – отозвался на это хромавший старший сержант-артиллерист и направился к командованию части после выкрика его порядкового номера в строю.

Вернулся он очень быстро и, еще не достигнув своего места, произнес в смущении:

– Не допущен. Долечиваться надо, говорят. Рана на ноге не зажила. В госпиталь меня отправляют.

– Третий! – прогремел голос старшины у двери штаба.

На его выкрик вышел из строя сержант с петлицами ВВС.

Вернулся назад он также очень быстро, отчего все подумали, что и он по каким-то причинам был забракован командованием.

– Обер-ефрейтор Борис Шмидт! – представился он под улыбки сослуживцев в строю.

– Ефрейтор Вольдемар Шнайдер! – назвался сержант медицинской службы, направлявшийся в штаб четвертым по счету и вернувшийся назад в строй.

Чтобы курсанты на мартовском холоде не замерзли, ожидая вызова всех сорока человек на персональную встречу с командованием, их стали гонять по плацу строевым шагом, а потом и бегом, давая тем самым согреться и размяться.

– Рядовой Гюнтер Вебер! – назвал свое новое имя и звание солдат, что стоял в строю перед Максимом и был до того, соответственно, двенадцатым по счету.

Волнение охватило парня в эту минуту. Он ждал вызова, который вот-вот должен был состояться, но старшина у дверей штаба почему-то молчал, смотрел куда-то в сторону, а потом и вовсе исчез из вида, будто специально проверял или испытывал очередного курсанта на прочность духа, изучал со стороны его поведение.

Нервы Максима сдали. Не дождавшись вызова, он сам выбежал из строя и направился к двери, за которой ему должны были вот-вот присвоить новое звание и дать немецкие имя и фамилию. Старшины возле нее и за ней не было. Коридор в здании штаба был пуст. Шагнув в его темноту, Максим уже через несколько шагов оказался возле приоткрытой двери, из-за которой тянуло холодом, видимо, из-за открытого окна, а еще сильно пахло махорочным дымом. Как он догадался по доносившимся из помещения голосам, это и был тот самый кабинет внутри здания штаба, в котором заседали те, кто присваивал курсантам новые звания и давал немецкие имена и фамилии. Шум ветра и разговоры заглушили стук его шагов в коридоре. Максим замер, не решаясь постучать в дверь и войти в помещение, так как осознал, что о его приближении никто внутри не ведал и не догадывался. Он понял, что поторопился, не дождавшись вызова от громогласного старшины, который выкрикивал порядковые номера курсантов в строю. Командиры и политработник в штабе сделали перерыв в работе и закурили, потратив до этого не меньше часа на прием первых двенадцати человек. Но сам он уже пришел и стоял под дверью. Отходить назад возможности Максим не видел. Он замер в страхе перед неизвестностью и начал прислушиваться к разговорам внутри, чтобы уловить удобный момент и вернуться на плац к своим товарищам, где стал бы заново ждать вызова в штаб.

– И где таких набрали? Здоровье почти у каждого ни к черту. Все после госпиталей, – говорил тот, кого парень узнал по голосу как командира их части, майора-пограничника.

– Других негде взять, сами знаете, – ответил ему старший политрук. – По всем тыловым частям в округе искали. Но везде знающих немецкий язык уже забрали в штабы и управления. Оставалось только в передовых подразделениях узнавать. Но это передний край. Туда не так просто сунуться. Да и ни один командир не отдаст своего бойца, владеющего немецким языком. Такие на вес золота сейчас. Вот и пришлось делать запросы во все госпитали, что за Москвой обосновались. Вот, вроде сорок человек нашли. Тяжело, конечно, пришлось. Помотались, поездили, побегали. Но наскребли, сколько смогли.

– Сроки слишком сжатые, – вмешался в разговор тот, кого Максим по голосу распознал как человека в штатском, но с военной выправкой. – Завтра проведу первое занятие по немецкому. Тогда станет все ясно об уровне подготовки курсантов.

– Отсеять никого не дам! – резко ответил ему командир части. – У меня приказ. И я его должен выполнить. Что хотите делайте, но ребят подготовьте. Язык и огневая каждый день по нескольку часов. Оружие трофейное и БК завтра еще подвезут. Стрельбище готово, его только надо расчистить от снега.

– Их бы подкормить еще. Количество мяса в рационе увеличить, – вставил свое слово старший политрук.

– И так на усиленном питании. Норма намного выше, чем даже на передовой. Да еще и три раза в день, – немного злясь, судя по тону, ответил на это командир части. – В тылу сами знаете голод какой. Люди недоедают.

– А наши курсанты после ранений, – почти перебил его старший политрук, перейдя на повышенный тон. – И к тому же их надо сделать всего за месяц откормленными, чтоб на немцев были похожи.

– Ну, у тех тоже не всегда с питанием хорошо дело поставлено. Особенно на передовой, – произнес человек в штатском.

– Ладно. Чего там? Зовите следующего, – сбавив тон, сказал командир части.

Услышав это, Максим быстро прошел к входной двери, стараясь не шуметь подошвами ботинок. Выйдя за пределы штаба, он встал возле входа в штаб и сделал вид, будто уже какое-то время тут находится и ждет вызова внутрь.

– Тринадцатый! – наконец выкрикнул высокий старшина в длиннополой кавалерийской шинели и только после этого заметил стоящего у двери бойца. – Где тебя носит? Бегом к командиру.

– Есть! – ответил Максим и вошел в здание штаба.

В кабинете, у входа в который уже тайно смог побывать Максим, стоял широкий стол, за ним сидели люди, знакомые ему по выступлениям перед строем курсантов на плацу.

– Красноармеец Прохоров прибыл! – доложил он.

– Не красноармеец, товарищ Прохоров, а курсант, – поправил его старший политрук.

– С семи лет воспитывался в детском доме. Деревенский. Из бедняков. Сирота. Рабочий на предприятии. Комсомолец. Образование семь классов плюс школа фабрично-заводского обучения и один год рабфака. В армии с июня прошлого года. На фронте с августа. Воевал. Дважды ранен. Представлялся к правительственной награде. Все верно? – бегло прочитал на разложенных на столе бумагах и поднял на Максима глаза человек в штатском.

Боец замешкался. Он уже собирался согласиться со всем, что услышал, потому как сказанное о нем полностью совпадало с действительностью, но упоминание о награде ввело его в легкий ступор. Об этом факте в своей биографии Максим ничего не знал.

– Что-то не так? – попытался уточнить человек в штатском.

– О представлении я ничего не слышал, – смущаясь, ответил курсант.

– Это ничего, Прохоров. Такое бывает, – успокоил парня старший политрук. – Командир части оформит на отличившегося наградные документы, а того ранят в бою. Соответственно, потом эвакуация в тыл, санбат, госпиталь, возможно, санитарный поезд и дальняя дорога. А это уже – глубокий тыл. А там тысячи раненых с фронта по всей стране раскидано. И где потом искать героя?

– Имя тебе сохранили, а вот фамилия у тебя новая. Теперь ты Максимилиан Шрайбер. Или просто Макс. Звание – рядовой, – посмотрел на бойца командир части и добавил: – После обеда старшина снимет с тебя мерку для одежды. Скоро получишь немецкую форму. Будешь все время ходить в ней и осваиваться. Оружие, амуниция и все прочее – тоже будет трофейное. Привыкай.

– Шрайбер? Писарь, что ли? – вполголоса изумился Максим, услышав присвоенную ему фамилию врага.

– Ну вот! – ответил на это человек в штатском, одаривая парня легкой улыбкой. – Значит, у рядового Шрайбера все в порядке с немецким. Значение своей новой фамилии сразу перевел на русский. Это очень даже хорошо. Проще обучить будет.

Сменив выражения лица на серьезное, он добавил уже строгим голосом:

– С товарищами общаться только по тем именам и фамилиям, что дали вам всем сегодня. Теперь можете друг с другом познакомиться. Свое настоящее имя не называть. Никаких сведений о себе не рассказывать. И вообще болтать как можно меньше. Почему так – скоро сам сообразишь. По виду – неглупый. Значит, все сам прекрасно понимаешь.

Максим возвращался в строй словно окрыленный. Его одолевала радость вследствие полного прояснения ситуации. Он чувствовал себя даже немного счастливым. Питание, со слов руководителей его воинской части, было усиленным. А этого ему, парню из детского дома, было уже достаточно для того, чтобы испытывать удовольствие от самой жизни. Он не замерзал в окопе, не кормил фронтовых вшей, не голодал, не ходил в губительные атаки, не боролся со сном и смертельной усталостью во время дежурства на переднем крае или в боевом охранении.

– Четырнадцатый! – раздался за его спиной громкий голос высокого старшины-кавалериста, зазывавший в штаб части очередного курсанта.

В это время товарищи Максима встречали его на спортивной площадке широкими улыбками. Там собрались именно те, кто уже побывал на собеседовании, получил новое имя и воинское звание противника. Остальные в это время все еще бегали вокруг плаца, ожидая своего персонального вызова к командирам.

– Адольф, Альбрехт, Борис, Вольдемар, Ганс, Гюнтер, Дитрих, – представлялись Максиму с улыбками на лицах его товарищи, с которыми он до этой минуты не мог познакомиться.

– Макс, Макс, Макс, – повторял он в ответ и протягивал каждому ладонь для рукопожатия.

Лица курсантов сияли. Они узнали и приняли сердцем свое будущее, в котором Родина доверила им выполнение где-то в тылу врага какого-то важного и опасного задания командования. И пусть к трудностям и прямому взгляду в лицо самой смерти каждый уже привык на фронте, именно снятие завесы тайны происходящего с ними в данный момент играло очень важную роль. Ребята радовались, курили и наконец получали удовольствие от личного общения друг с другом, чего каждый из них был лишен на несколько дней строгим приказом свыше.

Утро следующего дня началось и прошло в куда более жестком порядке, чем в предыдущее время. Пробежка была интенсивнее обычной. Зарядка продолжительнее, в сочетании со сложными и тяжелыми физическими упражнениями. Отвыкшие в госпиталях от физических нагрузок тела, да еще частично скованные незажившими ранами, с трудом поддавались нагрузке, растяжке, кручению и махам. Мышцы ныли от непривычки, суставы ломило, но кровь в жилах молодых тел, несмотря ни на что, бурлила от разогрева на мартовском холоде.

После завтрака курсанты окунулись в повторное, уже в полном сформированном составе своего подразделения, изучение немецкого карабина «Маузер 98К». Не всем это поначалу понравилось, но опыт солдатской службы напоминал, что лишь многократное повторение всех приемов владения оружием в итоге приводит к безупречному овладению им, доведенному до полного автоматизма в применении. Поэтому почти все из них уже через полчаса занятий мирились с частыми, одними и теми же действиями с трофейным карабином в руках, когда снова и снова нужно было выполнить какое-то опостылевшее движение с ним.

После обеда началось столь же интенсивное для них занятие по немецкому языку. Почти сорок курсантов были собраны в небольшом для такого количества людей помещении штаба, где, плотно прижавшись друг к другу из-за тесноты, они расселись за составленными в ряд столами. Тот самый человек в штатском, представившись им как «учитель», но на немецком языке, стал проводить занятие в особенном и непривычном всем ритме, по каким-то известным только ему правилам, методикам и приемам. Курсанты по многу раз повторяли сначала отдельные слова, а потом и небольшие по объему выражения. Ученическая доска на стене то и дело дополнялась надписями мелом, выведенными на латинице, и редко рядом с ними переведенными на русский язык словами.

После перекура, во время которого некоторые курсанты делились своим впечатлениями от преподнесенного способа изучения немецкого языка, впервые встреченного ими, занятие началось вновь. Почти все то, что было уже пройдено до перерыва, в куда более быстром темпе снова многократно повторялось и тем самым закреплялось. А то, что кем-то неожиданно из курсантов забывалось или он сбивался при произношении, повторялось громко и хором всеми, но уже после команды «встать», произнесенной «учителем» на немецком языке. Новый материал подавался лишь после этого, но теми же методами, как и предыдущий.

Их отпустили на ужин после четырех часов изнурительного, всего с двумя перекурами, занятия. Измученные, шатаясь и часто хватаясь за головы, курсанты были впервые за несколько дней службы не рады предстоящему приему пищи.

– Не могу больше! – тихо произнес один из них.

– Разве можно так с людьми? – ответил ему второй.

– Лучше на фронт, в землянку, в окоп со вшами! – вмешался в их обмен мнениями кто-то третий.

Утро следующего дня удивило перекличкой с произношением фамилий, но именно тех, что были названы каждому в штабе накануне. От этого замешкались первые двое в строю. Но почти никто из следующих курсантов не запнулся и четко ответил командиру.

– Шрайбер! – услышал Максим свою фамилию, произнесенную командиром части.

– Я! – четко ответил он.

Последовавшие потом пробежка и зарядка были намного короче по времени, чем предыдущие, проведенные днем ранее. Закончились они построением личного состава на плацу, где командир части представил курсантам невысокого военного с петлицами старшего лейтенанта пограничных войск, облаченного в простой солдатский ватник поверх гимнастерки, сопроводив это следующими словами:

– С сегодняшнего дня герр обер-лейтенант Кунц, – кивнул он в его сторону, – будет проводить с вами занятия по физической подготовке и основам рукопашного боя.

Курсанты уже почти нисколько не удивились тому, что человека во вполне привычном им комсоставском обличье, со знаками различия родной Красной армии, назвали непривычными им и режущими слух словами на немецком языке.

– Напоминаю, – продолжил говорить командир части, – обращаться к нему только так: герр обер-лейтенант! Фамилия его здесь, внутри части, – Кунц! И только так!

Всех курсантов в строю удивило следующее. Прибывший к ним в часть и представленный им старший лейтенант-пограничник никак не походил своим внешним видом на спортсмена. Роста он был среднего. Плечи его не отличались шириной, как и вся фигура атлетизмом. А лицо и голова и вовсе напоминали овальный предмет для постоянного бится по нему из-за многочисленных деформаций, как природных, так и приобретенных в жизни. Огромный нос казался размазанным по щекам, словно масло на корке хлеба. Брови были будто стерты. Большие уши сильно искривлены, оттопырены и торчали в стороны. Губы и подбородок изуродованы многочисленными шрамами и следами ожогов. Впрочем, пребывание на фронте и в госпиталях после ранений приучило психику каждого к тому, что многочисленные уродства на лице человека могут быть получены именно в результате его участия в боевых действиях.

Старший лейтенант оказался не в меру строг. Его прямой и пронзительный взгляд выдавал в нем жесткий характер и повадки настоящего командира. В его действиях и словах прямо читался опытный, закаленный и закоренелый строевик. Он не церемонился ни с кем из курсантов, не делал никому поблажек и давал серьезные нагрузки в занятиях. И чуть что, тут же заставлял провинившегося многократно отжиматься от земли, да еще исключительно на кулаках, а не на ладонях, что большинству курсантов с непривычки давалось нелегко.

Утренняя зарядка всегда начиналась с серии отжиманий на том состоянии грунта, в котором пребывали в этот момент плац и территория спортивной площадки. Лежащий там снег, будь он мокрый или сплошная грязная слякоть – ничто не мешало старшему лейтенанту отдать курсантам соответствующую команду. Потом начиналась пробежка по периметру части, плавно переходившая в целую серию передвижений то боком, то спиной вперед, то с прыжками в стороны. И все это в быстром, изматывающем темпе. Не проходило и около четверти часа, как нижнее белье и гимнастерки на всех пропитывались липким горячим потом. Но это был еще не предел. Дальше курсантам предстояло пережить и вытерпеть несколько подходов к брусьям и турнику, а также серию групповых приседаний, построившись в один ряд и положив руки друг другу на плечи, под громкий счет своего наставника.

Далеко не всем все легко давалось. Максим, воспитанный в детском доме, где среди мальчишек присутствовало уважение к физической силе и выносливости и почитались силовые и гимнастические упражнения, оказался в числе тех, кто относительно спокойно выдерживал нагрузки, даваемые старшим лейтенантом. Даже месяцы, проведенные на фронте, и два ранения не ослабили его, не отучили мышцы от нагрузок, не лишили его привычки терпеть и переносить трудности и всяческие испытания. Многим же его товарищам подобное давалось не так просто. Сказывались и ранения, и не зажившие до конца раны. Едва ли не каждый день кто-либо покидал общий строй из-за того, что начинала обильно кровоточить отметина на теле, сделанная немецкой пулей или осколком. Такого курсанта либо отправляли снова в госпиталь долечиваться, либо еще куда-то, предположительно, служить в другую воинскую часть. И, как заметил Максим, никто добровольно не отказывался продолжать обучение и переносить все нагрузки. А терпеть было что. Старший лейтенант-пограничник хорошо знал свое дело и владел огромным опытом подготовки военнослужащих, в том числе на грани человеческих возможностей. Свои познания он с лихвой применял на курсантах, не считаясь ни с былыми заслугами каждого в отдельности, ни с его ранениями, ни с заслуженными наградами. Бойцы роптали между собой, проклинали наставника, но терпели и не сдавались. Сказывались и хорошее питание в столовой, и крепкий сон, который, вопреки традициям учебных воинских подразделений, никогда не прерывался на подъемы по тревоге посреди ночи.

Старший лейтенант не просто так гонял курсантов и измывался над ними. Он старательно приучал их к совместным действиям и терпению при тяжелых физических нагрузках. Для этого они под его громкий и растянутый по времени счет одновременно подтягивались на длинном, с несколькими стойками турнике. Потом отжимались все вместе на брусьях или в упоре лежа на кулаках от грунта. Затем ходили опять же на голых кулаках кругами по плацу, когда один курсант держал за ноги второго, а тот, в свою очередь, терпя боль в пальцах и суставах кистей рук, переставлял перед собой окровавленные кулаки, шагал вперед, стараясь попадать ими в мягкий грунт.

Взаимовыручка, к которой приучал старший лейтенант, выглядела как общее подтягивание на турнике, когда кто-то из курсантов начинал терять силы и не мог больше поднимать свое тело к перекладине. При этом спрыгивать на землю строго запрещалось. Чтобы не проходить потом через обязательные штрафные воспитательные отжимания, остальные перемещались на руках поближе к ослабевшему товарищу. Потом забирались на турник над его головой, хватали его за одежду и силой тянули бойца подбородком к перекладине столько раз, сколько требовал на данный момент их командир.

Измотанные физическими нагрузками, в промокшей насквозь от пота одежде, курсанты шли потом умываться ледяной водой, потому как другой в части не было вовсе. Последующий завтрак уже переставал радовать, как раньше, и во время приема пищи почти у всех тряслись ложки в руках от ломоты в мышцах и суставах. Нагрузки давали о себе знать. Но никто на них не жаловался наверх, командирам, в письмах родным домой. Поначалу все ругали между собой только одного старшего лейтенанта, считая его главным виновником своих бед в виде боли в мышцах и в окровавленных костяшках на кулаках. Но уже через месяц все ко всему привыкли и воспринимали его команды и требования как должное, как острую необходимость к будущим испытаниям на фронте, к которым их готовили.

К тому же их наставник, вопреки первым впечатлениям о нем, оказался весьма крепким и отлично физически развитым человеком. Он легко, быстро и качественно выполнял все упражнения на турнике и брусьях. Причем невольно умудрялся делать из этого небольшое и короткое по времени представление, словно пребывал не в спортгородке засекреченной воинской части, а на цирковой арене. Курсанты с нескрываемым восхищением смотрели на то, как он вертелся на перекладине и красиво спрыгивал с нее, делая невероятный кульбит в конце упражнения. Сбивались со счета, когда старший лейтенант подтягивался или отжимался. Причем выполнял он это с обязательной дополнительной нагрузкой для тела в виде вытянутых вперед ног или удерживаемого ими дополнительного веса.

В полный восторг он привел курсантов, выполнив с десяток подтягиваний на турнике в висе на одной руке, да еще и с медленными и плавными, будто механическими подъемами тела.

– Не хотел бы я с ним в темной подворотне встретиться. Убьет с одного удара! – с улыбкой прошептал после этого Максиму на ухо его товарищ.

Примерно через месяц тренировок с частыми повторениями одних и тех же тяжелых и изматывающих упражнений старший лейтенант перешел к преподаванию курсантам основ рукопашного боя. Построив их в один ряд, он показал им казавшиеся простыми и понятными прямые удары руками, выполняемые в боксерской стойке. Но при попытке повторить их, дергая кулаками по воздуху, без видимого перед собой соперника, для абсолютного большинства оказалось все не так просто. Наставник то и дело объяснял всевозможные ошибки в исполнении приема, пояснял значение того или иного движения. Но даже после этого не каждый мог продемонстрировать то, что было нужно. Старший лейтенант терпеливо, снова и снова продолжал повторять свои слова, подходя к каждому в отдельности, чтобы отработать до качественного исполнения именно с ним его движения.

День за днем Максим и остальные курсанты отрабатывали под руководством своего наставника различные удары руками. Они оттачивали блоки для защиты, тренировали уклоны в стороны, отходы назад и подскоки вперед. Вставали по его команде друг перед другом и учились бить уже не по воздуху, как было до того, а по сопернику, коим становился кто-то из товарищей. В эти моменты обязательно кто-либо не мог, растерявшись, вовремя среагировать на очередное движение в свою сторону, ошибался в постановке блока и пропускал болезненный удар. Поначалу такому бедолаге все начинали сочувствовать, но жесткий и громкий выкрик старшего лейтенанта останавливал общий поток жалости и заставлял всех работать дальше, несмотря на полученный ушиб и даже кровотечение. С этого дня обязательно несколько человек ходили с синяками на лице и заживающими ранами на губах или бровях, где они были особенно хорошо заметны.

Максим тоже не избежал подобного. На его лице несколько раз оставались отметины после оттачивания на нем ударов. Досталось ему также и по уху, и в кадык, и в нос. В ответ он сам не раз удачно попадал по лицам своих сослуживцев.

Апогеем таких тренировок стало проведение в один из дней спаррингов с разрешением самого жесткого силового контакта между соперниками. Старший лейтенант разбил всех курсантов на пары и приказал всем драться в полную силу, ограничив свободу действий лишь только запретом на использование зубов и на удары в пах. Все остальное было допустимо.

Максиму достался в партнеры курсант, когда-то оказавшийся при расчете на построении номером двенадцать, а впоследствии получивший в штабе части немецкое имя Гюнтер. Волею судьбы они так и стояли рядом в строю, сидели вместе за одним столом в столовой и на занятиях и даже спали в казарме друг возле друга. Койка одного была на первом ярусе, а у второго над ним. Будучи примерно такого же роста и телосложения, как и сам Максим, он оказался на поверку более мягкотелым и даже слабоватым. Физические упражнения ему давались тяжелее, чем остальным. Уставал он поначалу быстро, дольше восстанавливался, но не сдавался, все терпел и никогда ни на что не жаловался. Спустя время и у него начало все получаться. Нагрузки стали даваться несколько легче, упражнения получались едва ли не сразу и без ошибок, дыхание почти перестало сбиваться. Гюнтер расправил плечи и стал держаться на занятиях и после них лучше, чем раньше.

В этот день он стоял прямо перед Максимом, готовый начать драться с ним, как только будет отдана на это команда старшего лейтенанта. Глаза его и выражение лица говорили о серьезном отношении к делу и решимости вести поединок так, как того требует наставник. Гюнтер принял боевую стойку и высоко поднял перед собой согнутые в локтях руки. Кулаки его были сжаты, губы сомкнуты, а взгляд сосредоточился на лице соперника. Закаленный в жестоких детдомовских стычках Максим едва не засмеялся при созерцании столь комичного на вид и показательно грозного бойца перед собой. Но зная, что Гюнтер из самых слабых и отстающих по физическим показателям курсантов в их подразделении выбился едва ли не в лидеры всего за месяц, не стал этого делать.

– Начали! – раздался громкий бас старшего лейтенанта.

Сразу решив для себя не возиться, а быстро победить соперника в схватке, Максим атаковал его едва ли не ту же секунду, как прозвучала команда наставника. Но, вопреки его ожиданиям, Гюнтер вовремя среагировал на его выпад вперед и сместился на полшага в сторону. А как только первая опасность атаки миновала, а ее автор вдруг растерялся, он ответил ему контрмерой в виде короткого прямого удара рукой. Максим едва не был оглушен. Кулак Гюнтера попал ему точно в скулу, да еще и в то место на ней, где уже была ссадина от тренировочного поединка за день до этого. Он лишь в последнее мгновение смог среагировать на едва не доставший его второй такой же удар.

Максим увернулся от него и тут же пришел в ярость, что он чувствовал в те моменты, когда непременно надо было постоять за себя в суровой и жесткой мальчишеской среде детского дома, где не терпели трусов и слабых духом. В ней можно было слыть физически хлипким и неразвитым, но все это можно было компенсировать характером, волей и умением держаться там, где могли сломить и растоптать. Гюнтер в это время был именно таким. Он заставил себя дотянуться до уровня подготовки физически крепких курсантов. Он твердо стоял на ногах и невольно вызывал к себе уважение остальных. Именно это едва не привело его к быстрой победе над Максимом.

Но опыт и ярость возобладали над трудолюбием и сильным характером. Гюнтер не успел абсолютно ничего противопоставить почти мгновенной атаке в свою сторону. Соперник поднырнул под него и, появившись в доли секунды прямо перед ним, обрушил на него сразу несколько быстрых и сильных ударов широко открытыми ладонями и кулаками по голове и корпусу.

Мастером мальчишеских драк Максим никогда в своей жизни не слыл. Но если ему приходилось сходиться на кулаках с кем-либо в детском доме или на улице с городскими ребятами, то дрался он всегда отчаянно и до самого конца. Его храбрость почти всегда помогала ему одерживать победы над соперниками. Он шел вперед, словно боевая машина, словно таран, интуитивно выбирая направление для атаки. Такая тактика давала результат. Его соперники либо бежали с поля боя, либо оказывались битыми. Причем, по неписаным законам детдомовских мальчишек, дрался он с невероятной жестокостью, чтобы потом у оппонента не было желания отомстить. Показная ярость должна была довести того до панического страха, до полного отказа о реванше, до трепета в груди перед тем местом, где он встретил Максима или его товарищей. Поверженный соперник потом всегда обходил стороной детский дом, в котором царствовали дикие порядки, поклонялись физической силе и неписаному кодексу поведения.

Гюнтер был повержен. Он рухнул на землю самым первым из всех сражающихся в это время между собой курсантов секретной воинской части. Испуганный взгляд его ловил движения моментально склонившегося над ним Максима, разъяренные глаза которого говорили ему о полной готовности того вот-вот вцепиться и разорвать в клочья своего соперника.

– Добивай! Всегда добивай! Ты на войне! Добивай сам, или он потом встанет на ноги и сам убьет тебя! – подскочил к ним и заорал во все горло старший лейтенант-пограничник.

Максим промедлил. Добивать он не умел. Не умел бить лежащего на земле, следуя неписаному кодексу чести. Законы детдомовской среды предписывали ему драться жестоко, до конца и отчаянно храбро. Соперника надо было сломить, заставить бежать, сдаться или захрипеть от боли. Но добивание того, кто уже был у ног победителя, считалось низостью и презиралось всеми. Ударивший лежащего на земле сразу терял уважение у товарищей. Воспитанники детских домов никогда этого не делали. Даже самые отпетые хулиганы и драчуны из них не позволяли себе нападать на более слабых. Своеобразный кодекс чести запрещал им атаковать городских ребят, если кто-либо из них шел с родителями или с девушкой, выполнял какую-либо работу.

Распластавшийся на земле Гюнтер воспользовался сделанной растерявшимся Максимом паузой. Он перевернулся на живот, резко вскочил и принял боевую стойку, готовый продолжать поединок. Максим оценил его действия как новый вызов и, разгоряченный ломавшим его сознание выкриком наставника о необходимости добивать на войне противника, снова атаковал Гюнтера. Очередной его выпад с отчаянной работой кулаками по цели сделал свое дело. Курсант, находившийся в общем строю под номером двенадцать, опять рухнул на землю.

– Не стой просто так! Добивай его! Только смерть угомонит твоего врага на поле боя! Убей его! Ну! – продолжал неистово орать едва ли не прямо в ухо Максиму старший лейтенант.

Но тот снова терялся и опускал руки. Нутро парня, воспитанного неписаным кодексом чести детдомовских мальчишек, никак не давало ему морального права на атаку на лежащего на земле и поверженного в драке соперника.

– Ну! – снова и снова отчаянно кричал на него наставник. – Давай же! Рядовой Шрайбер, это приказ! Добивай!

Максим не двигался. Он демонстративно опустил вниз кулаки и смотрел на старшего лейтенанта из-под бровей. Бить соперника, да еще своего товарища, даже по приказу наставника он не собирался. В ответ на это Гюнтер снова вскочил и в очередной раз принял боевую стойку, показывая тем самым свою готовность к продолжению поединка. Для Максима это стало облегчением. Не нарушив ни на шаг кодекса чести воспитанника детского дома, он снова быстро, как сделал прежде, атаковал Гюнтера с нырком под его выставленные вперед руки.

На этот раз быстрота его действий не дала того результата, на который он рассчитывал. Его соперник оказался расчетлив, сделал предварительные выводы и приготовился именно к повторению ситуации. Он встретил Максима ударом кулака снизу, а потом сразу же обрушил на него целую серию сильных тычков сбоку по корпусу и голове. Но и тот в ответ, опираясь на прежнюю закалку и личный жизненный опыт, смог среагировать и вышел из-под града ударов, отскочив в сторону.

Через пару секунд, сделав глубокий вдох, а затем выдох, Максим повторил свой проход вперед с нырком под руки соперника, но изменил при этом тактику на половине пути. Когда Гюнтер уже приготовился остановить его очередным финтом кулаком снизу, он проскочил в сторону и ударил его сначала по лицу с одного бока, а потом, довернув корпус, с другого. Тот снова упал, но теперь уже не на спину и прямо, как раньше, а лицом вперед, невольно сделав половину оборота туловищем в воздухе.

– Рядовой Шрайбер, добить соперника! Это приказ! Ну! – снова закричал старший лейтенант, продолжавший негодовать от упрямства и непокорности курсанта.

Максим упрямо молчал в ответ, опустив кулаки вдоль тела, и продолжал отвечать ему суровым взглядом из-под бровей.

– Детдомовский, что ли? – уже спокойнее спросил его наставник, пытаясь понять причину столь злостного упорства курсанта.

Тот молча кивнул в ответ, подтверждая догадку обозленного на него инструктора.

– Тогда все с тобой понятно! Я сам из беспризорников, в детских домах рос. Сбегал не раз. Ловили, возвращали. А потом гимнастикой, борьбой и боксом увлекся и все на свои места встало. А когда в армию попал, так и вовсе стал неукоснительно соблюдать дисциплину и порядок, – произнес старший лейтенант, успокаиваясь от разгадки причины упорства курсанта.

У Максима от его слов потеплело на душе. Наставник оказался своим по духу.

– Только в бою никакой жалости к врагу. Если не ты его, то он тебя позже и уже обязательно убьет. По-другому не будет. Только так. Пойми это, – продолжил старший лейтенант.

На следующий день на построение почти все курсанты вышли с отметинами на лицах после контрольного спарринга между собой. Их вид тронул командиров только в самом начале, во время проводимой переклички, когда проверка шла с выкрикиванием немецкого варианта звания и фамилии каждого. Но жалости к ним никто из них не демонстрировал. Все прекрасно понимали, что впереди у стоящих в строю будет сложная, крайне опасная и смертельная боевая работа, к которой их напряженно готовили.

Очередное занятие по изучению основ рукопашного боя теперь было проведено с упором на штыковые приемы с оружием в руках. Старший лейтенант наседал, заставляя всех и каждого вкладывать всю силу в удар по противнику лезвием штыка, прикрепленного к стволам трофейных карабинов, которые выдали курсантам для тренировки. И снова не у всех получалось делать так, как было нужно, как требовал наставник. Максим заваливался телом слишком далеко вперед, что делало возможным применение против него ответного приема, в результате которого он должен был оказаться на земле и получить при этом смертельный удар штыком в спину. Его товарищ Гюнтер, лицо которого украшали синяки после вчерашнего спарринга с ним, в свою очередь, наоборот, не вкладывался в удар, а потому рисковал совсем не поразить противника штыком.

– Надеюсь, – улыбаясь произнес он, обращаясь к Максиму после занятия, – контрольных схваток у нас потом не будет.

– Рассчитываете, что судьба вас убережет от проверки на знания приемов в жизни, когда вы в реальном бою сойдетесь в штыковой с врагом, – злобно произнес старший лейтенант, услышав его реплику.

Курсанты ответили ему молчанием. Правоту слов того отчетливо понимал каждый из них. Кровавые, молниеносные, страшные и оттого памятные всем, кто в них участвовал, штыковые атаки и рукопашные схватки на фронте были уже пережиты некоторыми бойцами части. Слова наставника в первую очередь задели именно их. Старший лейтенант по опыту сразу же заметил таких среди курсантов. Боль пережитого безошибочно читалась на их лицах.

Но самой важной дисциплиной, на изучении которой делался особый упор в их секретной воинской части, был немецкий язык. После завтрака, с короткими перерывами, и после обеда, с интервалами на перекуры, курсанты оттачивали пройденный материал, повторяя все то, что запоминали днем ранее. А потом штудировали новое, но потом и далее снова и снова возвращались к тому, что изучили час назад, вчера, позавчера или несколько дней до того.

Преподаватель с выправкой командира и соответствующим поведением, но облаченный в штатскую одежду полувоенного образца, работал то с каждым персонально, то со всеми вместе, вынуждая хором повторять слова, фразы или целые предложения. Он внезапно обращался к кому-либо из курсантов, начав говорить на немецком на абсолютно другую тему, а не на ту, что проходили в данный момент. И если тот мялся, терялся или забывал пройденный материал даже частично, преподаватель поднимал всех из-за парт и приказывал повторять уже изученное хором и громко.

Поначалу этот прием раздражал абсолютно всех. Курсанты сопели, хрипели, но выполняли команды не в меру требовательного наставника. А потом, во время перерыва, давили на товарища-недотепу, допустившего ошибку. Но уже через несколько дней почти все из них, и не по одному разу, оказались в этом же положении, упустив что-либо из ранее заученного наизусть материала..

Дело доходило до того, что даже ночью кто-то из курсантов бубнил сквозь сон слова на немецком языке, врезавшиеся в его память. Максим сам не раз после отбоя, уже в глубоком сне повторял то, что было пройдено на занятиях, словно готовился к новым встречам с невероятно настойчивым и требовательным преподавателем, терпеливо добивавшимся своими методами усвоения знаний во всех и каждом самыми строгими подходами.

На втором месяце занятий его подход начинал почти безотказно действовать на курсантов. Внезапные провалы в памяти, поначалу вызванные недосыпами и физическими нагрузками и приводившие абсолютно всех к частым повторениям уже пройденного материала, когда весь взвод поднимался со своих мест и хором произносил давно изученное, постепенно перестали происходить. Познания в немецком языке начинали твердо укореняться в памяти.

– Как можно больше разговаривайте на немецком языке между собой, – произносил едва ли не каждый час занятий преподаватель простую и понятную всем истину, позволявшую намного лучше усвоить слова и выражения на чужом языке. – Начните с простых фраз. Просите закурить на немецком. Спрашивайте, куда пойдет ваш товарищ. Интересуйтесь тем, как он спал, как позавтракал, что видел во сне. Чем больше общения между собой, тем сильнее результат в итоге. Вам все это может пригодиться потом в трудную минуту.

Курсанты слушали его и пытались в мыслях предположить, что ждет их именно потом, после выпуска из секретной воинской части, куда направят их и где придется им воевать. А для этого немецкий язык и знание приемов рукопашного боя доводились им до того состояния, когда необходимые навыки будут применены без каких-либо раздумий, почти автоматически. Настоящие имена и другие сведения о себе, укреплявшие самую обычную дружбу между людьми, разглашать строго-настрого запрещалось. Общение между курсантами сводилось к обмену простыми фразами, с упором их произношения на языке врага. Собственные данные были заменены на взятые у противника. Отчего каждый думал, что носит имя и фамилию либо погибшего на фронте немецкого солдата, либо попавшего в плен бойцам Красной армии.

Было увеличено количество занятий по изучению трофейного стрелкового оружия. За уже побывавшими в руках у каждого карабинами «Маузер 98К» и автоматами МП-18, МП-38, МП-40 последовали пистолеты П-08 и П-38, пятидесятимиллиметровый миномет, ручные гранаты, противопехотные мины и, наконец, ручные пулеметы МГ-34, которые в количестве пяти штук были разложены на столах перед курсантами на очередном занятии.

На Максима очередная встреча со столь опасным и грозным оружием врага навеяла целую массу самых недобрых воспоминаний. Треск и грохот пулеметов, которыми были вооружены немецкие солдаты, никогда не приносил ничего хорошего тем, кто с ними сталкивался. Все пехотное отделение противника действовало как единый механизм со своим пулеметным расчетом. Первые наседали, атаковали, обходили цель, беря ее в охват. Вторые прикрывали их и не давали поднять головы бойцам Красной армии, поражая их плотным огнем.

– Я смотрю, уже все имели дело с этими штуками на фронте? – медленно произнес командир части, лично проводивший с курсантами занятия по изучению материальной части трофейного пулемета.

Строй бывалых бойцов, прошедших огненные схватки с врагом, молчал. Все погрузились в самые страшные воспоминания. Отчего лица стали выглядеть напряженными, губы плотно сжались. На скулах ходили желваки. А еще в едином порыве курсанты как один сжали кулаки, фокусируя взгляд на лежащих перед ними трофейных немецких ручных пулеметах.

– Понимаю вас, товарищи курсанты, – заметил их реакцию майор и тут же добавил: – Но так надо! Того требуют обстоятельства.

После его слов Максиму и остальным пришлось еще не раз на занятиях по огневой подготовке, а потом и на стрельбище части иметь дело с ненавистными всем и каждому в строю немецкими пулеметами. Действия с ними отрабатывались до автоматизма. Руки бойцов постепенно привыкали переносить его с места на место, устанавливать в различные положения для стрельбы, перезаряжать, менять раскаленный от стрельбы ствол, собирать и разбирать механизмы для чистки и смазки. Многие уже умели это делать, освоив свое мастерство еще на фронте, но и они не раз где-то ошибались или просто иногда не знали каких-то более легких и простых приемов работы с немецким оружием.

Во время одного из построений личного состава на плацу командир части вызвал к себе курсанта Вебера, что стоял в строю перед Максимом. Он вручил ему треугольник письма и сразу увел куда-то в сторону, обращаясь с ним не как старший по званию, а словно с близким человеком, что бросилось в глаза абсолютно всем. В тот день до самого вечера никто больше из курсантов не видел его на занятиях и даже на ужине. Гюнтера они застали уже в казарме незадолго до отбоя. То неподвижно сидел на нарах, не шевелился и смотрел, не моргая в одну точку где-то на полу. Лицо его казалось в этот момент мертвецки-бледным. Видя его состояние, никто из курсантов не стал задавать ему никаких вопросов, тихо решив, что тот сам расскажет им позже о причине своего состояния.

Примерно через час Максим положил ему руку на плечо, давая понять, что по-товарищески готов выслушать его проблему. Но Гюнтер молчал. При тусклом свете немногочисленных электрических лампочек в казарме было заметно, что по его щеке медленно катилась слеза. Повернувшись к остальным, ожидавшим развязки ситуации, Максим жестом показал на то, что того лучше сейчас все же не тревожить и оставить в покое.

Утром рядового Вебера в казарме не оказалось. Не было его потом на построении, на зарядке и на завтраке. Лишь во время следования в спортгородок для очередного занятия по изучению приемов рукопашного боя курсанты увидели его, шагающего с вещмешком за плечами, в сторону стоявшего у въездных ворот автобуса, на котором их всех когда-то привезли в часть. Вид у него был подавленный. Он ни на кого не смотрел, не повернулся в сторону товарищей. Двигался, опустив голову, и вскоре скрылся в темном чреве автобуса.

– Рядовому Веберу письмо вчера пришло, – в начале занятия по немецкому языку начал объяснять преподаватель, видя на лицах у всех один и тот же интересующий их вопрос. – В нем сообщалось, что вся его семья погибла от голода в Ленинграде. Эвакуировать в конце зимы удалось только самых младших брата и сестру. Только мальчик умер от истощения по дороге, а девочка уже после. В больнице, куда попала девочка, медсестра со слов ребенка описала все, как было, в письме и отправила его родственникам по имевшемуся адресу. А те переслали его на полевую почту рядовому Веберу.

В классе установилась полная тишина. Курсанты молча переживали за товарища, а заодно каждый из них думал о чем-то своем, так как у многих из них могли находиться близкие родственники там, где сейчас было тяжелее всего, царили голод, оккупационные порядки, падали бомбы и рвались снаряды. Но знать ничего ни о ком никому из них не полагалось. Сообщение о беде, постигшей их товарища, вынудило Максима поинтересоваться его судьбой у преподавателя немецкого языка:

– Герр учитель, – обратился он так, как требовалось в их воинской части, – скажите, рядовой Вебер вернется к нам?

– Нет! – сразу ответил ему тот. – Командование не может теперь допустить его к выполнению тех боевых задач, что будут поставлены перед вами. Психика у него уже надломлена. Такому не место в вашей группе. Впрочем, работа для него уже нашлась. Рядового Вебера направили на курсы военных переводчиков.

Гюнтер был не первым, кто покинул их часть. В самом начале из-за незажившей раны выбыл сержант-артиллерист. Он был единственным, кто не успел получить в штабе немецкое имя и фамилию. Куда его отправили потом, никто не интересовался. Через несколько дней сломал лодыжку во время преодоления полосы препятствий еще один курсант, имени которого Максим не успел запомнить. К концу первого месяца учебы и тренировок курсант по имени Курт при отработке приемов рукопашного боя не смог подняться с земли после того, как его ударили в грудь. Его потом отправили в госпиталь, а всем объяснили, что у него сместился застрявший в теле немецкий осколок. Через пару дней после этого происшествия сломал руку в жестком спарринге еще один парень, получивший в самом начале имя Иоганн. Он же стал единственным, кого из госпиталя вернули назад уже через пару дней. Рука его при этом была закована в гипс. В общий строй он не встал и к занятиям больше не допускался. Работал он теперь в штабе части помощником писаря, отчего все остальные ему даже немного завидовали, прекрасно понимая, что его отправка на выполнение боевой задачи если и состоится когда-либо, то произойдет она намного позже, чем у всех остальных.

В один из дней в середине апреля состоялась обычная плановая помывка личного состава части в бане. Курсанты, как всегда, приняли ее с воодушевлением и энтузиазмом. Пар от горячей воды и запах мыла поднимали общее настроение. Чистое белье приятно облегало расслабленное тело, ранее измученное интенсивными и длительными физическими нагрузками. А оттого ощущение умиротворенности уже не давало одолевать голову тягостным мыслям о будущем, о близких людях, о войне.

Обычно после бани старшина-хозяйственник выдавал всем курсантам чистое нательное белье и новые портянки. В этот день каждый получил для себя еще и то, что никак не ожидал увидеть и даже не мог подумать когда-либо о подобном. Ни у кого до этого момента не укладывалось в голове, какую одежду и обувь придется примерять на себя сегодня.

Максим, как и все его товарищи, с удивлением и отвращением держал в руках туго перевязанный тесьмой комплект немецкого воинского обмундирования со знаками различия рядового пехоты, поверх которого лежала форменная пилотка, а у ног стояла пара немного стоптанных сапог, отдававших запахом коровьей кожи.

– Что это, товарищ старшина? – последовал вопрос одного из курсантов, поддержанный тихим гулом недовольства остальных, каждый из которых обнимал руками связку из принадлежавших армии врага армейских брюк, кителя, головного убора, ремня и обуви.

– Отставить вопросы! – прогремел за спинами у них громкий бас командира части, как раз в это мгновение вошедшего в помещение.

Курсанты повернулись в его сторону. Майор обвел всех своим начальствующим взглядом и уже намного тише, будто не руководя своими подчиненными, а уговаривая их, произнес:

– Так надо, товарищи. Так просит сделать вас Родина!

Он еще раз обвел лица курсантов и продолжил:

– Для этого мы вас тут и готовим. Именно поэтому вы все интенсивно изучаете немецкий язык, оружие врага и его тактику действий в объеме пехотного отделения, взвода, роты. Вам придется носить его форму одежды, использовать его вооружение и максимально применять разговорную речь, а также специальную военную терминологию. Поэтому прошу вас всех перестать роптать и начать примерять на себя выданное старшиной обмундирование.

В помещении установилась почти полная тишина. Слышалось лишь только недовольное сопение курсантов, скованных жестким приказом командования, вопреки собственным накопившимся чувствам и лютой ненависти к врагу.

Максим, для начала примерки, положил на край стола выданный ему комплект немецкой формы. К его удивлению, брюки и китель пришлись ему впору, отчего он сразу отметил чьи-то старания в подборе одежды по размеру и росту. Как раз по его ноге оказались немного стоптанные сапоги, которые пришлось использовать с уже привычными портянками, в чем было сделано исключение для курсантов. Немного маловата ему оказалась лишь форменная пилотка, но она сразу была заменена старшиной на более просторную и удобную для ношения.

Максим, как все его товарищи, с интересом рассматривал вблизи полученное от старшины обмундирование. В глаза ему бросилась и была замечена остальными изрядная поношенность всех выданных комплектов. Опытный глаз одного из курсантов сразу определил износ ткани после многочисленных стирок. Были найдены места починки со следами ниток и швов. Но больше всего на всех произвели впечатление пятна тщательно застиранной крови и заштопанные отверстия, определенные опытными бойцами как пулевые.

– Новая форма сразу бросится в глаза! – пояснил командир части, все это время наблюдавший со стороны за своими подопечными, примерявшими и внимательно рассматривавшими вражеское обмундирование. – Именно поэтому вы все получили комплекты, уже служившие кому-то раньше. Пленные немецкие солдаты с удовольствием поделились ими с вами.

Он улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку недовольства, порожденного ненавистью к врагу, но по отсутствию ответных улыбок понял, что шутка его не прошла.

– Все было предварительно прожарено от вшей, тщательно постирано и починено умелыми руками, – добавил майор, все еще пытаясь хоть как-то поднять настроение обозленным текущими обстоятельствами курсантам.

Они слушали его и безмолвно одевались в то, что было выдано старшиной.

Через несколько минут на общем построении командир части, политрук и преподаватели иностранного языка и физической подготовки с интересом рассматривали шеренгу из курсантов, облаченных в немецкое обмундирование. Они подходили к каждому из них и поправляли на нем то ремень, то пилотку на голове, приводя общий вид своих подопечных под привычный всем фронтовикам облик врага.

– Вроде, похожи, – тихо произнес политрук, отходя от строя курсантов.

– Да уж, – вторил ему командир части. – Совсем не те, кого нам привезли сюда полтора месяца назад: бледные, из госпиталей. А тут отъелись немного. И теперь, считай, вылитые немцы.

Слыша их разговор, курсанты ответили своим командирам недовольными взглядами, чем вызвали продолжение разъяснений по поводу полной смены формы одежды в подразделении.

– Привыкайте к ней, – начал говорить политрук. – Теперь все ваше дальнейшее обучение будет проходить только в обмундировании и со знаками различия врага, с его оружием и по большей части на немецком языке.

– Товарищи курсанты, – взял слово командир части, – уже скоро вы получите приказ о выполнении боевой задачи в глубоком тылу противника. Именно к этому мы вас и готовим. Поэтому с сегодняшнего дня вы полностью переходите на его форму одежды. Это делается для того, чтобы она на вас, как говорится, притерлась и сидела как надо. Привыкайте к ней, стирайте, подшивайте. Возможно, что вам еще долго предстоит в ней выполнять задания командования на территории, занятой врагом.

Максиму и его товарищам ношение немецкого кителя и всего остального далось не очень легко. Почти все курсанты со временем или сразу натерли мозоли на ногах от непривычной им обуви. Немало хлопот доставлял материал, из которого была сшита форма врага. Тяжелый и жесткий комплект шерстяной формы первое время постоянно ругали и сравнивали с привычной простой и просторной советской гимнастеркой и солдатскими шароварами. После интенсивных тренировок в спортгородке и на плацу китель дольше просыхал от пота, за что критиковался курсантами. А широкие голенища немецких сапог непривычно били при ходьбе по голеням, с чем также пришлось свыкнуться, как и с остальными неудобствами.

Но выбора ни у кого из курсантов не было. Со временем им всем пришлось освоить опостылевшую своим видом еще на фронте немецкую каску, шинель мышиного цвета, ранец на ремнях, подсумки и железный тубус с противогазом, немало удививший всех солдат Красной армии своим необычным видом и предназначением при первых встречах с врагом на передовой.

Еще через две недели плотного графика занятий и тренировок руководство части устроило всем что-то вроде экзамена. В один из дней вместо своих привычных глазу и поведением командиров и преподавателей курсанты увидели перед собой во время построения еще нескольких серьезного вида военных со знаками различия от майора до полковника. Старшим среди них был седовласый полковой комиссар – обладатель пышных белых усов на рябом лице, облаченный в светло-серую длиннополую кавалерийскую шинель, подобную той, что носил старшина части. Под пристальным взглядом его глубоко посаженных глаз курсанты прошли сначала ровным строем, а потом в быстром темпе преодолели полосу препятствий в спортгородке своей части и продемонстрировали приемы с оружием, отточено выполнив несколько коротких и длинных выпадов с трофейными карабинами в руках.

Недовольный вид полкового комиссара и остальных гостей показал всем, что этого ему явно мало. Требовалось еще что-то очень веское и значимое для демонстрации полученных навыков за время обучения личного состава. Тогда майор-пограничник – командир части – и старший лейтенант – инструктор по физической подготовке и рукопашному бою – стали вызывать курсантов из строя попарно, выкрикивая их фамилии:

– Фельдфебель Мюллер, рядовой Кох, три шага вперед! – прозвучало от первого из них.

Названные бойцы строевым шагом покинули общую шеренгу.

– Первый имитирует атаку с ножом в руке, второй защищается, сначала броском через бедро, потом броском через плечо, – приказал старший лейтенант.

Носившие раньше форму со знаками различия старшины-танкиста и красноармейца-связиста, а теперь переодетые в немецкое обмундирование курсанты показательно продемонстрировали гостям воинской части свои навыки. Улыбки на лицах всех, кроме полкового комиссара, невольно показали одобрение и личное восхищение увиденным.

– Рядовой Шрайбер и рядовой Фишер! – выкрикнул старший лейтенант.

Максима передернуло от прозвучавшей в воздухе назначенной ему немецкой фамилии, к которой он уже привык за время службы. Вместе с другим упомянутым курсантом он вышел из строя.

– Первый наносит прямой удар рукой в голову, второй блокирует, подсекает и добивает поверженного противника на земле, – произнес инструктор, указывая им на необходимые для демонстрации гостям действия.

Максима задели его слова о необходимости снова добивать того, кто уже сбит с ног. Он расценил это как специальный воспитательный шаг инструктора в отношении него, рассчитанный на то, что в присутствии высокого ранга гостей курсант не станет показывать свой характер.

– Отставить! – неожиданно крикнул полковой комиссар в светло-серой длиннополой кавалерийской шинели.

Он строго посмотрел на майора-пограничника, старшего политрука и преподавателей секретной воинской части.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, – начал он недовольным голосом, – что ваши воспитанники овладели необходимыми навыками рукопашного боя, научились красиво ходить по плацу, метко стрелять из трофейного оружия и носить немецкую форму, словно свою собственную. Показывать мне все это не нужно. Дайте мне и всем членам комиссии понять, что они готовы к выполнению возлагаемых на них задач. Знают ли они хорошо язык. Смогут ли они в сложной обстановке принять нужное решение, не растеряются ли, не выдадут себя, не подведут ли и выполнят поставленную перед ними боевую задачу.

– Товарищ полковой комиссар! – сразу же начал отвечать ему преподаватель немецкого языка, носивший полувоенную одежду и обладавший выправкой бывалого командира, но так и не представившийся курсантам тем, кто он есть на самом деле. – Наши воспитанники, как вы их назвали, – прошли фронт. Они все воевали. Имеют немалый боевой опыт. Некоторые – награждены. Сюда прибыли из госпиталей. У каждого был опыт изучения немецкого языка. Уровень у всех невысокий, но мы его подтянули, привив самые необходимые навыки владения в виде элементарных слов и выражений, наиболее нужных в их предстоящем задании.

– Остальное покажет время, товарищ полковой комиссар, – почти перебил его командир части. – Все, что положено было по программе подготовки, освоено курсантами. Необходимые навыки им привиты в очень сжатые сроки.

Возникла пауза. Полковой комиссар, по виду и поведению старший в группе прибывших в часть членов военной комиссии, опустил голову и задумался.

– Хорошо, – произнес он. – Хотя времени вам предоставлено крайне мало. Сроки для учебы чрезвычайно сжаты. Но выбора у нас нет. Обстановка на фронтах очень сложная. – Он прошелся взад и вперед, слегка наклонив вперед тело и сложив за спиной руки. После чего повернулся к майору-пограничнику и добавил: – Готовьте ваших подопечных к заброске в тыл врага. Ждать некогда. Приказ об этом придет вам со дня на день.

Услышанное произвело на курсантов сильное впечатление. К интенсивным тренировкам и напряженной учебе все уже привыкли. А упоминание про скорою отправку на оккупированную врагом территорию всколыхнуло души бойцов, давно уже отвыкших от чувства постоянной опасности вокруг.

– Значит, уже скоро мы окажемся в тылу врага, – произнес один из них перед отбоем.

– На передовой все предельно ясно было, – вторил ему другой курсант. – Впереди фрицы, позади наши. А там что?

– А там кругом враг! – ответил ему и остальным Максим, после чего добавил: – Я в прошлом году в окружении побывал. Пробиваться пришлось. Так там вообще ничего не понятно было. Всюду немец, куда ни сунешься.

Слушавшие его курсанты замерли в молчании. Каждый думал о своем.

Через два дня на построении они увидели перед собой стоящих возле командира части и старшего политрука высокого молодого военного с петлицами пехотного капитана и трех рослых плечистых сержантов. Последние были одинаково одеты, будто получили свое обмундирование на одном складе и в одно и то же время. В ногах у них находились угловатой формы армейские вещмешки, своим видом напоминавшие упакованные в них чемоданы или ящики.

– Товарищи курсанты, представляю вам вашего нового командира. Того самого, с которым вы будете заброшены в тыл врага. Рядом с ним ваши радисты, – произнес майор-пограничник, внимательно оглядывая строй.

Шеренга застыла, в едином порыве рассматривая высокого капитана и крепышей сержантов возле него. А в угловатых по форме вещмешках, как догадались Максим и его товарищи, находились переносные рации.

– Обер-лейтенант Шефер, ефрейторы Бранд, Браун и Кляйн! – назвал командир части немецкие имена и звания представляемых им военных. – Теперь вы будет вместе с ними продолжать вашу службу и готовиться к отправке на боевое задание.

Появление в своих рядах новых людей, назначение непосредственного руководителя подразделения вселило во всех курсантов мысли о том, что уже скоро наступит тот час, когда они окажутся на территории, занятой гитлеровцами, и приступят к той самой работе, к которой готовились на протяжении последних двух месяцев.

На следующий день, уже облаченный в немецкое полевое офицерское обмундирование капитан стоял перед ними на месте преподавателя в том самом классе, где оттачивались знания языка противника. Максим и остальные теперь детально рассмотрели его. Ростом под сто девяносто сантиметров, с невероятно узкой талией и широкими, едва ли не с дверной проем плечами, с горделивой осанкой и прямым взглядом, он казался им не человеком, а античным памятником. Прямой нос, правильные черты лица, высокий лоб и тонкие губы в сочетании с голубыми глазами и русыми волосами в аккуратной прическе делали обер-лейтенанта Шефера похожим на кинозвезду.

– Бабы, наверное, сохнут по нему… – тихо произнес потом один из курсантов, когда они начали обсуждать облик командира между собой.

Под стать тому были и сержанты-связисты, прибывшие в часть вместе с ним. Немного ниже ростом и не столь атлетичные на вид, они все равно выглядели так, будто являлись уменьшенными наполовину копиями своего командира. Прямая осанка, правильные черты лица, отличная выправка и хорошие физические данные. Каждый из них был словно воплощением в жизнь изображения с агитационного плаката с красивым и ярким воином-защитником на нем.

– Богатыри! – заметил тот же курсант, чуть раньше предположивший, что по прибывшему к ним обер-лейтенанту сохнут бабы.

– Сегодня я начну вводить вас в курс дела, – начал новый командир, расхаживая взад и вперед от двери до окна в помещении, – расскажу об том, какая обстановка царит в тех районах, где нам с вами предстоит уже скоро оказаться.

Курсанты сосредоточились на его речи. Начало всем казалось интересным. А четко произносимые слова и ровный голос обер-лейтенанта заворожили всех присутствующих в учебном классе с самого начала и невольно заставили внимательно слушать.

– Это не только оккупированная территория, – продолжил капитан, – это еще и партизанские края. Вот только партизаны там водятся разные. И вы должны быть готовы к оценке тех вооруженных людей, что могут встретиться вам в абсолютно незнакомых местах. От правильности ваших выводов будет зависеть и ваша жизнь, и конечный итог всей боевой работы.

Курсанты стали слушать еще внимательнее, понимая, что доводимая до них информация до крайности важна им в будущем.

– Партизаны бывают нескольких типов, – повернулся к ним обер-лейтенант Шефер, как представил его командир части. – Первые из них понятны станут вам уже по своей сути. Они ведут борьбу с гитлеровцами и подчиняются единому командованию в главном штабе партизанского движения. Их действиями руководят из Москвы. У них есть средства связи. Их пытаются снабжать, как правило, по воздуху вооружением, боеприпасами, медикаментами, продуктами питания и аккумуляторами для раций. К ним иногда забрасывают опытных разведчиков-диверсантов, специалистов по подрывному делу и связи. От них увозят самолетами, по возможности, раненых бойцов, членов семей, захваченные у врага документы. Таких партизанских отрядов пока не так много. Но работа идет. И число их множится. Все они состоят из бойцов, политработников и командиров Красной армии, которые в тяжелые периоды для нашей страны не смогли выйти из окружения. Им всем пришлось остаться на контролируемых немцами землях и там начать борьбу. Позднее к ним присоединились воины, бежавшие из плена, а также сознательные местные жители. Руководят такими отрядами, как правило, опытные командиры или специально направленные туда люди из числа проверенных и опытных партийных работников и грамотных военачальников.

Обер-лейтенант снова зашагал по классу.

– Второй тип партизан ничем не отличается по своей сути от первого. Они тоже воюют с врагом, но только не управляются единым командованием. Их боевая работа не координируется никем и ни с кем не согласовывается. Снабжение к ним не поступает. Но они существуют и приносят огромную пользу в деле борьбы с врагом. На данный момент времени их большинство. Одной из наших задач будет выявление таковых и установление с ними связи. Командование в Москве должно знать обо всех партизанах, действующих на оккупированной территории, чтобы управлять их действиями и осуществлять снабжение необходимым вооружением.

Для Максима и остальных приведенная обер-лейтенантом информация была настоящим открытием. Ни он сам, ни его товарищи ничего не знали и могли только догадываться о действиях партизан в тылу врага. Существование таковых было очевидно для всех. Борьба на захваченных землях велась жаркая, и они это знали из газет и сообщений по радио. Но подробности и важные детали доводились до них впервые.

– Третий тип партизан, которые действуют под носом у гитлеровцев, – продолжил капитан в немецком обличье, – это так называемые семейные отряды. Такие просто пытаются выжить и не быть уничтоженными врагом. Идейной борьбы они не ведут. Командуют там те, кто и раньше имел в руках власть. Уходят в леса целыми деревнями, с женами, детьми, всем своим скарбом. Существуют скрытно на труднопроходимых территориях. Иногда осуществляют аккуратные вылазки для добычи продуктов, оружия и всего необходимого. Пользы от них мало. Почти никакой. Но и таких можно приручить и направить их деятельность на общую пользу. А главное – они могут дать много полезной информации. Для них выжить – значит знать все вокруг: каждую тропу, каждый кустик.

Обер-лейтенант обвел пристальным взглядом всех курсантов и, как многим из них показалось, остался доволен тем вниманием, с которым его слушали бойцы.

– Четвертый тип партизан, – продолжил он, – это откровенные бандиты. У таких царит махновщина. Живут настоящим разбоем. Нападают на всех подряд. Терроризируют и мирных жителей, и красных партизан, и немцев. С последними им, понятно, приходится тяжело – дают серьезный отпор. Последствия печальны. Эти отряды состоят из бывших уголовников, дезертиров, затаившихся кулаков, недобитых в гражданскую белых. С ними приходится тяжело. И еще одна наша задача – пытаться приручить таких партизан, наставить их на нужный путь, перековать, заставить любыми средствами работать на общую победу над врагом, перестать вести бандитский образ жизни. И если не получится, то уничтожить. Если не самим, то передать тем, у кого на это будут силы и время.

Лица курсантов от полученной информации напряглись еще сильнее. Максим и его товарищи не ожидали услышать от своего нового командира такие подробности о партизанском движении внутри оккупированных врагом территорий. Слова его коробили их, заставляли по-настоящему понимать важность их будущей боевой работы.

– А самый скверный тип партизан, – продолжил обер-лейтенант, – это фальшивые отряды. Они организованы гитлеровцами специально для собственной пользы. Такие создают своими действиями ложный облик настоящих партизан в глазах тех, кого они должны освобождать от гнета врага. Убивают простых людей, глумятся над ними, грабят. Каково потом приходится мирным жителям оккупированных территорий? Какое мнение у них складывается о красных партизанах?

Обер-лейтенант сделал паузу. Он снова провел глазами по лицам сидевших в классе курсантов, прочитав на них понимание описанной им ситуации.

– Этих, – продолжил он, не отводя пристального взгляда от своих слушателей, – придется уничтожать однозначно! Другого пути для них не существует. Только смерть!

Следующие несколько дней в секретной воинской части прошли почти так же, как и обычно. Порядок занятий почти неизменно повторялся. Поменялось только их содержание. Вместо многочисленных подходов к спортивным снарядам в спортгородке части и отработок ударов по мнимому сопернику перед собой курсанты сосредоточились исключительно на отработке самых нужных для них приемов рукопашного боя. Теперь они оттачивали навыки захвата пленных, скрытное и тихое снятие часовых на постах и внезапные атаки и броски вперед с последующим обезоруживанием противника. Работа с оружием теперь проходила исключительно на стрельбище. И вместо стандартных позиций для стрельбы, когда положение стрелка было максимально удобным для него, упор начинал делаться на отработку внезапных действий и быстроту реакции для внезапного открытия огня. Стреляли теперь с переворотами тела на земле, после кувырков, с отскоками в стороны и в падении. На последующие за этим занятия по изучению немецкого языка курсанты шли только после тщательного умывания и чистки формы от грязи – многочисленные падения на землю, прыжки, передвижения ползком по грунту и перебежки давали о себе знать.

Обер-лейтенант, который, как многие из бойцов сделали вывод, довольно хорошо знал разговорную речь врага, теперь сам преподавал им немецкий язык. Занятия он проводил не в классе, в комфортных и привычных для них условиях, а прямо на стрельбище, на плацу или в спортгородке. Там, где посчитал в этот момент нужным провести очередной урок. Все его команды, реплики и замечания звучали теперь только на немецком. Курсанты не роптали, не возмущались и не ругали своего наставника, как это было в начале их подготовки, когда все новое доводилось до них через многочисленные повторения, через надоевшие методы и приемы, через предел собственных сил и личную волю. Приходилось терпеть и, скрипя зубами, делать то, что приказывал преподаватель. Теперь же они, имея базовую подготовку, гораздо легче воспринимали то, что доводил до них обер-лейтенант Шефер.

Настоящего имени своего нового командира они, конечно, не знали, как и не знали подлинных данных ни о ком из всех своих товарищей, кто постоянно находился рядом, спал на соседней койке, сидел за одним столом на занятиях, в столовой во время приема пищи, стоял рука об руку в строю на плацу во время построения. Это немного давило на всех и каждого. Привыкнув в жизни к открытости тех людей, что шли рядом, ведомые судьбой по одному с ними пути, курсанты испытывали неудобство, когда хотелось поделиться чем-то личным, рассказать о своих проблемах, поведать о трудностях или радостях. Но преподаватели, командиры и наставники едва ли не каждый день повторяли в личных беседах с каждым из них, что обмен личной информацией между курсантами запрещается в любом виде. Доводили до всех и каждого, что никаких данных о себе распространять нельзя. А также настаивали на том, чтобы при выявлении слабости характера, проявляемой в желании выговориться и рассказать о личном, немедленно пресекать такие позывы. А еще делать такому товарищу замечание по этому поводу и даже докладывать о произошедшем наверх.

– А если в плен попадете?! – часто поясняли доводимую до всех истину «держать язык за зубами» командир части или старший политрук.

– Специалисты по допросам пленных и пыткам людей могут добиться от вас любых признаний в очень сжатые сроки. У них в арсенале есть самые изощренные приемы. Вывернут из человека наружу все то, что им будет нужно, – пояснил слова старших воинских начальников обер-лейтенант Шефер, когда проводил с курсантами занятие по физическому воздействию на тело человека во время проведения скоротечного допроса.

Для доказательства своих слов он вызывал из строя поочередно нескольких курсантов и на каждом из них демонстрировал какой-нибудь прием болевого воздействия.

Рядовому Васнеру, сдружившемуся с Максимом после нескольких совместных спаррингов в спортгородке части, когда они работали друг против друга, достались от обер-лейтенанта Шефера силовые надавливания на его кистевые суставы, предплечья и мышцы рук. Довольно рослый и физически крепкий молодой человек несколько раз невольно вскрикнул от сильной боли и изогнулся от каждого надавливания офицера на разные части его конечности.

Рядовому Рихтеру – невысокому, коренастому, плечистому и широколицему парню, носившему форму одежды самого большого размера, пришлось испытать на себе приемы воздействия на шею и точки на лице. Не церемонясь с вызванным из строя курсантом, Шефер крепко схватил его пальцами руки за бровь над левым глазом, крепко сжал ее и стал быстрыми движениями делать так, будто поворачивал ее по направлению движения часовой стрелки. Рихтер застонал от сильной боли, зажмурился и тихо завыл под воздействием приема, парализовавшего разом всю волю человека. После этого, не дожидаясь момента, когда солдат придет в себя, он другой рукой сдавил ему сухожилие на шее, оттянув его до предела на себя. Сразу стало всем заметно, что их товарищ испытывает сильнейшую боль. Лицо его искривилось так, будто он одновременно съел что-то очень гадкое и обжегся об очень горячую поверхность.

– Довольно просто, понятно и легко применимо, если это сделать неожиданно и с быстрым отвлечением внимания противника, – прокомментировал свои действия офицер, глядя на лица стоящих в строю курсантов.

Комментируя свои действия, он как бы невзначай оказался прямо напротив стоявшего в строю Максима. Потом повернулся к нему лицо, продолжая что-то говорить, и, не отвлекаясь на посторонние действия, вскинул перед его лицом вперед и вверх левую руку, будто хотел показать ему какой-то предмет, что удерживал в ней. На самом деле пальцы его в этот момент ничего не сжимали. А легкое движение обер-лейтенанта лишь отвело взор парня в сторону. Едва глаза того скользнули вслед за рукой командира, как тот резко, но не очень сильно ударил бойца кулаком другой руки прямо в живот, под ребра, снизу вверх.

У Максима от этого тут же свело дыхание. Он почувствовал спазм в мышцах живота, машинально согнулся от резкой боли и повалился вперед на подогнувшихся в коленях ногах. Солдаты рядом с ним с восхищением смотрели на происходящее и запоминали столь ловко продемонстрированный удар с предварительным отвлечением внимания соперника, о чем и говорил им перед этим обер-лейтенант. Максим в это время ничего не видел и не понимал. Он упал к ногам командира и старался как можно быстрее прийти в себя, встать на ноги и разобраться в причине того, как он поддался на отвлекающий внимание жест и в результате пропустил коварный удар.

В один из теплых майских дней, сразу после начала утреннего построения курсантов на плацу секретной воинской части, вопреки их привычным ожиданиям, командир – майор-пограничник – объявил перед строем, что сегодня никаких занятий не будет. После чего приказал всему личному составу собраться в казарме и помочь старшине с выдачей и распределением дополнительных вещевых наборов. О чем он сказал, было далеко не всем понятно, пока каждый не увидел перед собой типовой немецкий солдатский ранец, служивший совсем недавно своему прежнему хозяину, вероятно, убитому под Москвой или попавшему в плен. По очереди старшина выдал всем по нескольку подсумков для патронов к карабину Маузера, сухарную сумку и набор прочей мелочи, включавшейся в состав амуниции немецкого пехотинца.

Обер-лейтенант Шефер, обходя ряды двухъярусных коек казармы, то и дело помогал своим подопечным советами и рекомендациями по укладке в ранец вещей, по закреплению на поясном ремне принадлежностей и подсумков. Он подходил к каждому и по-отечески или по-братски подсказывал, руководствуясь богатым личным фронтовым опытом бывалого разведчика-диверсанта, как регулировать лямки и пряжки, размещать вещи и укладывать для длительных пеших маршей шинель.

Перед самым обедом старшина принес со склада и раздал всем по очереди по нескольку банок трофейных немецких консервов, с которыми уже почти каждый сталкивался на фронте. И по десять пачек сигарет, также давно знакомых всем по пребыванию на передовой, когда почти у каждого взятого в плен гитлеровца такие изымались из карманов при первом же досмотре. Понимание того, что курить на оккупированной территории придется исключительно немецкие сигареты, а не родной табак или привычную махорку, курсанты начали недовольно роптать и поглядывать в сторону обер-лейтенанта Шефера, ожидая его реакции.

– А я вообще не курю. Поэтому такой проблемы не испытываю, – с улыбкой произнес он, заметив на себе недовольные взгляды своих подопечных. – И вообще, вам всем тоже рекомендую завязать с этой привычкой. Сами знаете, что тлеющей в темноте окурок становится хорошо видимым издалека и приманивает наблюдателей и снайперов врага.

Ни один из курсантов не нашел, что ответить ему на это. Все молча приняли из рук старшины столь не уважаемые на фронте трофейные сигареты.

– А ведь кто-то за все это барахло, наверное, жизнь свою отдал. Чтобы мы сейчас как можно лучше на фрицев походили, – тихо и сдавленно произнес после этого танкист, облаченный в немецкий китель со знаками различия фельдфебеля.

Его слова заставили всех курсантов невольно застыть на месте и замолчать, словно каждый из них вспомнил сейчас какой-нибудь трудный момент из своей фронтовой жизни, когда приходилось расплачиваться кровью товарищей за ценный трофей. Максим не стал сейчас исключением. В его памяти тоже всплыл тяжелый эпизод, во время которого желание поживиться чем-то ценным стоило жизни одному его сослуживцу. Видя, как тот идет на крайний риск, весь взвод поддержал того огнем по врагу. И лишь потом оказалось, что солдат, все же в итоге поймавший вражескую пулю и павший в том бою, просто хотел раздобыть себе трофейных сигарет, потому как свой запас махорки уже давно израсходовал.

После обеда командир части и старший политрук лично стали выдавать каждому курсанту его новое оружие и запас патронов. Максиму достался один из тех карабинов, с которым ему уже пришлось тренироваться ранее на стрельбище. Взяв его, он бережно погладил цевье и приклад оружия кончиками пальцев, вспомнив свою прежнюю трехлинейку с длинным четырехгранным штыком, с которой воевал еще до ранения. Трофейное изделие, которым он начал владеть с этой минуты, не показалось ему столь родным и дорогим сердцу, как то, что было у него раньше. Не почувствовал он прежнего тепла, какое отдавала ему старая добрая винтовка. И хоть с легкостью лег ему в руки немецкий карабин, добротная и качественно сделанная вещь, но от этого не екнуло в груди у парня сердце, не стал маузер близким русскому парню по духу.

– Что же это, братцы? – сказал старшина-танкист в форме немецкого фельдфебеля. – Значит, уже скоро в бой?! Два с половиной месяца ковали из нас тут фальшивых фашистов, и все? Кончилась наша спокойная жизнь?

Он как будто снова попал в самую точку. Услышав его слова, все курсанты замерли на месте и задумались над тем, что неспроста им сегодня выдали все полагающиеся для полной экипировки вражеского солдата предметы и вещи. Не просто так вручили оружие и патроны. Молчаливая работа командира части, политрука и старшины-завхоза навела их на мысли о скорой отправке куда-то далеко, в тыл врага, на оккупированную территорию, в край постоянной смертельной опасности.

– Отставить уныние! – резко привел всех в чувство своим неожиданным выкриком обер-лейтенант Шефер.

Последующее за его словами событие немного приободрило всех. По очереди каждый курсант получил свой старый армейский вещмешок, в который совсем недавно лично сложил все прежнее обмундирование. С улыбкой Максим раскрыл его горловину. Он сразу увидел когда-то сделанную им при помощи химического карандаша надпись, по краю мешка: «Прохоров М.». Внутри он нашел аккуратно сложенные гимнастерку, штаны, пилотку и завернутые в тряпицу ботинки с обмотками, все еще содержавшие его запах и непривычную примесь нафталина, видимо, добавленного кем-то специально.

– Переодевайтесь в свое прежнее обмундирование. Все немецкое пакуйте в ранцы. Через полчаса общее построение с оружием и вещами на плацу, – громко и коротко произнес командир части, в это время посетивший казарму курсантов.

Тридцать пять прошедших обучение бойцов, облаченных в родную военную форму, в назначенное время стояли в строю перед своими командирами и преподавателями. В ногах у каждого лежал его новый трофейный ранец, наполненный сложенными в него вещами, с пристегнутой поверх мышиного цвета шинелью. А на плече на ремне висел либо карабин «Маузер 98К», либо автомат, либо ручной пулемет МГ-34. В стороне от них стоял уже знакомый им всем армейский автобус и две полуторки с кузовами, плотно закрытыми брезентовыми тентами.

– Товарищи курсанты, – начал свое прощальное обращение к ним майор-пограничник – командир части, – Родина отвела слишком мало времени на вашу подготовку здесь, в нашей разведшколе. Но мы постарались дать все необходимое в отведенные нам сроки.

Максим уловил его словах то, чего раньше не знал. Как выяснилось позже, не только он заметил нечто новое, о чем не подозревал. Секретная воинская часть на поверку оказалась разведшколой. В глазах курсантов это повысило ее ценность и авторитет, а им, совсем еще молодым людям, придало гордость за себя как за ее выпускников.

Майор-пограничник еще много чего им сказал, дал напутствия, поблагодарил за службу. За ним произнес речь старший политрук, высказался и пожелал успехов на фронте преподаватель немецкого языка, подчеркнул успехи в освоении приемов рукопашного боя наставник по физической подготовке. После них вперед вышел обер-лейтенант Шефер, также переодевшийся в свое прежнее комсоставское обмундирование с петлицами капитана Красной армии.

– Слушай боевой приказ! – начал он. – Прибыть на территорию, оккупированную противником. Изучить обстановку на месте. Выявить партизанские группы и отряды, действующие в данном районе, классифицировать их и, по возможности, установить с ними связь. Разведать населенные пункты с проверкой настроения местного населения по отношению к действующим поблизости партизанским отрядам. Определить места концентрации гитлеровских воинских частей и подразделений, места нахождения штабов, складов, военной техники и пунктов связи. Особое внимание уделить мостам, переправам, аэродромам, местам с тщательной маскировкой и усиленной охраной. Действовать с максимальной осторожностью, соблюдать скрытность, использовать исключительно немецкое воинское обмундирование и вооружение, как можно больше применять для общения язык врага.

Капитан, до сих пор имени и фамилии которого никто из курсантов не знал, и даже руководители части и преподаватели назвали его в соответствии с присвоенным немецким воинским званием, обвел всех строгим взглядом и продолжил:

– В автомобиль, стоящий слева, сложить все свои вещи и оружие. По моей команде занять места в автомобиле справа и в автобусе. Во время движения соблюдать воинскую дисциплину. В контакт с посторонними лицами по пути следования не вступать. Конечный пункт движения – военный аэродром. Время прибытия туда – через три часа. Нас всех разместят в одном ангаре. Там снова переодеваемся в немецкую форму, а свои вещи сложим в родные вещмешки. Вопросы?

Все молчали, но капитан опытным взглядом заметил некоторое смущение на лицах курсантов и оценил общее напряжение. Он сразу определил сам то, что могло больше всего интересовать его подчиненных, а потому, не дожидаясь от них вопросов, сам начал говорить:

– Заброска в тыл врага будет производиться на нескольких бомбардировщиках посадочным способом. Предполагавшаяся для вас парашютно-десантная подготовка была отменена, и, соответственно, заброска на оккупированную территорию десантированием с воздуха не состоится. Горючего для самолетов в частях ВВС и так не хватает. Для обучения парашютистов выделяется кое-что. Но на вас решили не тратиться. Посадка будет осуществляться на недостроенный аэродром. Его когда-то начали готовить для нужд нового аэроклуба, но война помешала закончить стройку. Однако взлетно-посадочную полосу делали с учетом возможного использования ВВС. Поэтому бомбардировщики она вполне может принимать. В конце лета прошлого года туда аварийно сел сбитый в бою СБ. Тем самым он показал, что использовать недостроенный аэродром вполне допустимо.