– Уф, такая вкуснотища! Кажется, у меня во рту случился оргазм. – Дилан запрокинула голову, закрыв глаза. – Что ты туда положил?

– Горошек, лосося, ризотто, всю свою душу. – Я сидел напротив сестры на маминой кухне и собирал кубик Рубика.

– Свою душу? Мне же нельзя ничего непрожаренного! Какого хрена? – Дилан водрузила тарелку с ризотто со спаржей в гороховом соусе и лососем в меду на свой живот, как на стол. – А твоя душа вечно истекает кровью. Я не могу это съесть.

Я не отрывался от кубика, зажав уголком рта незажженную сигарету.

– А ты просто умора. Я тут от смеха аж обделался.

– М-а-а-ам! – Дилан прикрыла рот ладошкой. – Роу сказал неприличное слово.

– Роу, дай сестре пятьдесят баксов! – крикнула из спальни мама.

Я смерил сестру взглядом.

– Раньше был доллар.

Дилан пожала плечами.

– Инфляция, малыш. К тому же тебе это по карману.

– Как Так поживает? – сменил я тему.

Дилан не хотела принимать дом, который я для нее построил, в качестве подарка. Она считала это излишней тратой и не хотела становиться объектом благотворительности. Сказать по правде, она им и не была. Так я пытался совладать с неконтролируемым чувством вины за то, что бросил ее и маму.

– Не уверена. Он больше не звонит, потому что я не отвечаю. – Она собрала пальцем соус и отправила его в рот. – А я не отвечаю, потому что он козел.

– На хрена ты тогда за него выходишь? – Я кинул на стол собранный кубик. На это у меня всегда уходило не больше минуты.

Она встала и отнесла тарелку в раковину, чтобы помыть. Я рыпнулся ей помочь, но Дилан покачала головой:

– Сиди! Я скоро с ума сойду, если вы не разрешите мне что-то делать самой. Да я уже почти свихнулась.

Она налила на тарелку столько мыла, что в нем можно было бы искупать детеныша кита, и начала ее тереть.

– Мы оба понимаем, почему я выхожу за Така. Из-за мамы. Я и так жестоко ее разочаровала. Не надо, не смотри на меня так, это правда. Ни колледжа, ни перспектив, внебрачный ребенок. Меньшее, что я могу сделать для своей малышки, – это выйти за ее папу.

– Меньшее, что ты можешь сделать для своей малышки, – это подумать о себе и показать ей на своем примере образ независимой, бесстрашной женщины, которая сама выбрала свой путь, – возразил я. – Ты ненавидишь Така, и за это я тебя не виню. – Я до сих пор не понял, почему она угрохала столько лет на этого кретина. – Что за…

– Слушай, – Дилан перебила меня, подняв мокрую руку, взяла со стола тряпку и вытерла ладони. – Я не хочу обсуждать Така. Что ты чувствуешь оттого, что Кэл здесь?

– Безразличие, – приподнял я бровь.

Она закатила глаза и, подойдя ко мне, похлопала по колену.

– О, Роуи.

– Это была детская влюбленность. – Щеки запылали. – И чувств к ней больше не осталось.

– Ну, тогда просто чтобы ты знал: если хочешь перетереть моллюска, мне уже все равно. – Дилан опустилась на стул рядом со мной.

– А с чего я вдруг захочу перетереть моллюска? – Я встревоженно покосился на сестру. – Это какой-то челлендж в соцсетях?

– Да все ты понял, – выразительно вытаращила она глаза. – Если хочешь поквасить капусту, так сказать.

Все равно не понимая, я исподлобья глянул на Дилан.

– Капусту не квасят, а подвергают брожению. Вообще-то это легко, нужно просто засолить…

– Да боже мой! Я о том, что, если хотите потрахаться, мне все равно. Я не буду встревать или закатывать истерики. – Дилан всплеснула руками. – Просто четыре года назад для меня это стало неожиданностью, учитывая ее грандиозный срыв.

Я с подозрением глянул на Дилан:

– Почему ты передумала?

Она перекинула темные волосы на одно плечо и стала выискивать посеченные кончики, которые ей приспичило оторвать.

– Я не хотела, чтобы вы встречались, потому как боялась, что ранят твои чувства. Я до смерти люблю Пятнышко, но у нее ни разу не было серьезных отношений. Она утверждала, что спит с кучей парней, но с годами я все чаще наблюдала, как она шарахается от них. Особенно после девятого класса. Ее словно перемкнуло, и она стала жутко недоверчива ко всему. Помимо родителей, единственным человеком, которому она смогла открыться, была я. – Дилан облизала губы. – Наверное, в глубине души я всегда боялась, что Кэл не способна на любовь. Ну или, скорее, не способна на ту любовь, которую ты заслуживаешь. Я оберегала твои чувства. Но раз уж сейчас ты явно ее презираешь, то мне уже все равно. Вы взрослые люди и можете делать все что хотите.

– Не то чтобы я всерьез об этом задумывался. – Я сжал пальцами переносицу. К слову, это самая громадная ложь на свете. – Но хочешь сказать: если завтра мы с Кэл переспим, тебя это не заденет?

– Ни капельки.

– Потому что у меня нет к ней чувств? – сощурился я.

– Потому что ты ее ненавидишь и больше не влюбишься, – поправила Дилан.

Я внимательно посмотрел на нее. Почему мне так хотелось уличить ее во лжи? Может, потому что Дилан знала меня как свои пять пальцев. Я ненавидел Кэл как Хэмингуэй – хорошенько выпить. Дилан что-то задумала. Я бы спросил, в чем дело, но только что получил добро на то, чего сильно хотел, – связь с лучшей подругой своей младшей сестры. Чем меньше я буду знать, тем лучше.

– Повторю: Кэл меня не интересует. – Я откинулся на спинку стула, теребя пальцами сигарету.

– Ну конечно, милое наивное дитя. – Дилан прикусила губу, и наступила многозначительная пауза. – А теперь мне можно угощение? – Она знала, что ей нельзя сахар.

– Одну печеньку, – разрешил я.

– Ура! – Дилан вскинула руки.

– Кстати, оно без сахара и глютена.

– Ну нет. – Она надулась и развернула большие пальцы вниз.

– Но я лично его приготовил, так что по вкусу оно нормальное.

– Спасибо. Честное слово, маме я не скажу.