– Ты, Рыгор? – Я, Андрусь. Вернее, мы.

Я протянул Рыгору руку. Эта ночь, следующая после той, когда я поймал Малого Человека, была первой за все время безоблачной лунной ночью. Полная луна заливала торфяные болота, пустоши, парк Болотных Ялин голубым серебром и далеко-далеко блестела в окошке какой-то одинокой хаты. Ночью похолодало, и сейчас болота «потели», рождая в ямках клочья белых подвижных туманов.

Рыгор вышел из-за кустов, лежавших возле поваленной ограды, а за ним появились из тьмы люди, человек двенадцать.

Это были мужики. Все в тулупах шерстью наружу, в одинаковых белых магерках, с одинаковыми красными лоскутами на них.

И все они в лунном сиянии были на одно лицо: как будто сама эта земля одновременно породила их. У двух я увидел длинные ружья, как у Рыгора, один держал в руках пулгак, остальные были вооружены рогатинами и вилами, а один – даже простой дубиной.

– Кто это? – удивленно спросил я.

– Мужики, – нутром прогудел Рыгор. – Хватит терпеть. Два дня назад дикая охота затоптала на вересковой пустоши брата вот этого мужика. Михалом его зовут.

Михал вправду напоминал бурого медведя – пана леса. Глубокие маленькие глазки, скулы широкие, руки и ноги не хуже, чем у Дуботолка. Глаза его были красными и опухшими, руки так сжали ружье, что даже суставы пальцев стали белыми. Смотрел он мрачно и хмуро, но разумно.

– Хватит, – вновь сказал Рыгор. – Сейчас нам только умирать и осталось. А умирать мы не хотим. И ты, Белорецкий, если что-нибудь заметишь, молчи. Это дело наше. И Бог позволяет на конокрада – всем миром. Сегодня мы их отучим не только людей топтать, но и хлеб есть.

– Это все?

– Нет, – сказал мой новоявленный Чертов Батька[53], – эти, во главе с Михалом, останутся тут, под твоей рукою. А мои ожидают у болота, окружающего Яновскую пущу, возле Ведьмаковой Ступы. Там еще два десятка. Если они пойдут там – мы их встретим, если они пойдут неизвестной нам, другой дорогой – встретите вы. Мы пристально следим за пущей, Холодной лощиной и пустошами, расположенными рядом. Вы – за Болотными Ялинами. Встреча, в случае чего, в Холодной лощине. Если потребуется помощь – присылайте человека.

И Рыгор исчез во тьме.

Мы устроили засаду. Я приказал шестерым мужикам разместиться по обе стороны дороги возле самой поваленной ограды, троим – немного дальше. Получился мешок, или, точнее, невод. Трое должны были, в случае чего, преградить охоте путь отступления. Сам я стал за большим деревом у самой тропы.

Я забыл еще сказать, что на каждого из нас было по три факела. Достаточно было, чтобы осветить, при необходимости, все.

Мои люди в шкурах как легли, так и срослись с землею, нельзя было отличить их от обычных кочек, а серая овчина сливалась с серой, убитой осенью травой.

Так мы лежали довольно-таки продолжительное время. Луна плыла над болотами, мерцали там какие-то голубые искры, туман то сплывался в сплошную, коню по колено, пелену, то опять расползался.

Они появились, как всегда, неожиданно. Два десятка туманных всадников на туманных конях. Беззвучно и грозно надвигались они. Не звенели удила, не слышно было человеческих голосов. Беспорядочная масса двигалась на нас. Развевались длинные волосы и плащи. Охота мчалась.

А впереди, как прежде, скакал король Стах, прикрыв шляпой лицо. Мы ждали, что они прилетят, как ветер, но шагах в ста они… спешились, повозились возле конских ног и, когда двинулись после этого, поехали медленным шагом, и до нас долетел совсем неожиданный после молчания цокот копыт.

Медленно приближались они. Вот миновали трясину, вот подъехали к ограде, вот миновали ее. Король Стах ехал прямо на меня, и я увидел, что лицо его белое, как мел.

Вот он почти около моего дерева. Я выступил из-за него и взял коня за уздечку. Одновременно левой рукою, в которой кроме револьвера был у меня стек, я подвинул его шляпу на затылок.

Трупно-бледное, смотрело на меня большими мертвыми глазами лицо Вороны. От неожиданности он, наверное, не знал, что делать, но зато я хорошо знал это.

– Так это вы король Стах? – спросил я тихо.

И огрел его стеком по лицу.

Конь Вороны стал на дыбы и бросился от меня в толпу.

В тот же миг грянули ружья засады и все завертелось в яростном море огня. Вставали на дыбы кони, падали всадники, кто-то неистово кричал. Я запомнил только лицо Михала, хладнокровно целившегося из длинного ружья. Сноп огня вырвался из него. Потом проплыло передо мною лицо скуластого парня с длинными патлами волос, падавших на лоб. Парень этот орудовал вилами, как на току, потом поднял их и с ужасающей силой всадил в живот коня, ставшего на дыбы. Всадник, конь и парень упали вместе. А я стоял и, несмотря на то, что выстрелы наконец зазвучали и с их стороны, что пули посвистывали возле моей головы, на выбор стрелял по всадникам, суетившимся в нашем кругу. Сзади их тоже поливали огнем.

– Братцы, нас предали!

– Доскакались!

– Караул!

– Боже! Господи!

На лицах этих бандитов я рассмотрел ужас, и радость мести овладела мною. Им следовало думать раньше о том, что возмездие приходит. Я видел, как человек с дубиной продрался в середину конной толпы и бил ею наотмашь. Вся застарелая ярость, все долготерпение сейчас вспыхнули припадком неслыханного задора, боевой храбрости. Кто-то рывком вырвал из седла одного из охотников, и конь потащил его головою по корням.

Через десять минут все было окончено. Кони без седоков протяжно ржали, пехтерями лежали на земле убитые и раненые. Лишь Ворона, как дьявол, вертелся среди мужиков, отбиваясь мечом. Револьвер он зажал в зубах. Дрался он очень хорошо. Потом увидел в толпе меня. Лицо его искривилось такой страшной ненавистью, что даже сейчас я помню его и порой вижу во сне.

Стоптав конем одного из крестьян, он схватил револьвер.

– Держись, подлец! Отнял ее! Тебе тоже не миловаться!

Крестьянин с длинными усами потянул его за ногу с коня, и только поэтому я не упал на землю с дыркой в черепе. Ворона понял, что его сейчас стащат с коня, и выстрелом в упор положил на месте длинноусого.

И тогда я, успев вставить новые патроны, высадил в него все шесть пуль. Ворона качнулся в седле, хватаясь руками за воздух, но все-таки повернул коня, сбил на землю скуластого парня и помчался по направлению к болотам. Он все хватался руками за воздух, но еще сидел в седле и вместе с ним (видимо, лопнула подпруга) съезжал набок, пока не повис параллельно земле. Конь свернул, и голова Вороны с маху ударилась о каменный столб ограды. Брызнули мозги.

Ворона съехал с седла и бахнулся о землю, остался лежать на ней неподвижный, мертвый.

Разгром был полный. Страшная дикая охота лежала на земле, разгромленная руками обычных мужиков в первый же день, когда они немного поднатужились и поверили своим суеверным мозгам, поверили, что даже против призраков можно восстать с вилами в руках.

Я прошел по месту сражения. Коней крестьяне сводили в сторону. Это были настоящие полесские дрыганты, порода, от которой сейчас ничего не осталось. Все в полосах и пятнах, как рыси или леопарды, с белыми ноздрями и глазами, которые отливали в глубине красным огнем. Я знал, что эта порода отличается удивительно стойкой, машистой иноходью и во время намета мчится огромными скачками, как олень. Неудивительно, что в тумане мне такими огромными казались их скачки.

И еще две разгадки пришли неожиданно. Во-первых, возле седла каждого охотника висели четыре глубокие овчинные сумы, которые, видимо, в случае надобности, можно было надеть на ноги коням и завязать возле бабок. Шаг становился совсем беззвучным. Во-вторых, среди трупов и раненых я увидел на земле три чучела, одетых так, как и охотники, но привязанных веревками к седлу. На чучелах были старинные шляпы с перьями, кабти, чуги. Людей у Вороны, видимо, не хватало.

Но и наши потери были значительны. Мы никогда не победили бы этой банды профессиональных вояк, если бы не внезапность нашего нападения. Но даже и с этим получилось плохо: мужики воевать совсем не умели. Скуластый парень, которого сбил конем Ворона, лежал на земле с разбитой головою. У длинноусого мужика дырка от пули темнела прямо в середине лба. Мужик с дубиной, прорвавшийся в толпу меж всадников, лежал на земле и стриг ногами, как ножницами: отходил. Раненых было в два раза больше. Я тоже получил рану: пуля рикошетом щелкнула мне в затылок.

Мы бранились. Михал бинтовал мне голову, а я кричал, что это чепуха. Между тем среди «охотников» отыскали одного и подвели к костру, который мы развели. Передо мною стоял с висящей, как бич, рукою Марко Стахевич, тот самый шляхтич, разговор которого с Пацуком я подслушал тогда под деревом. Он был весьма колоритен в своей чуге вишневого цвета, в маленькой шляпе, с пустыми ножнами от сабли на боку.

– Ты, кажется, угрожал мужикам, Стахевич? Ты умрешь, как эти, – спокойно сказал я. – Но мы можем отпустить тебя, потому что ты один безвреден. Ты уедешь за пределы яновских окрестностей и будешь жить. Мы отпустим тебя тогда, если ты расскажешь нам о вашей деятельности.

Он поколебался, посмотрел на жестокие лица мужиков, залитые красным отблеском костра, на тулупы, на руки, сжимавшие вилы, и понял, что пощады тут ждать нельзя. Вилы со всех сторон окружали его, дотрагиваясь до тела.

– Это все Дуботолк, – начал он угрюмо. – Дворец Яновских должен был перейти к Гарабурде, но Гарабурда слишком задолжал Дуботолку. Никто об этом не знал, кроме нас, людей Дуботолка. Мы пили у него, и он давал нам деньги. А сам мечтал о дворце. Он не желал ничего продавать оттуда, хотя дворец стоил много. Ворона говорил, что, если продать все вещи оттуда по музеям, можно было бы получить много тысяч. Случай свел их с Вороной. Ворона не желал вначале убивать Яновскую, хотя ему и указали на дверь. Но после того, как появился Светилович, согласился и он. Сказка о дикой охоте короля Стаха пришла Дуботолку в голову еще три года назад. У Дуботолка откуда-то имеются припрятанные деньги, хотя живет он с умыслом бедно. Он вообще-то очень хитрый, очень скрытный, очень лживый человек. Самого умного обведет вокруг пальца, таким медведем прикинется, что дальше некуда. И вот он поехал на самую лучшую в нашей стране конюшню, к обедневшему за последние годы пану, и купил у него всех дрыгантов, а потом перевел их в Яновскую пущу, где мы построили укрытие и конюшню. Всех удивляло, как это мы можем мчаться по трясине, где и шага ступить невозможно. А никто не знает, как мы ползали по Волотовой Прорве, выискивая тайные тропы. И отыскали. И изучили. И мчались по местам, где тропа была на локоть под трясиной, а по сторонам – бездна. И к тому же эти кони – чудо! Они бегут на голос Дуботолка, как собаки, они чуют трясину и, если необходимо, делают над местами, где тропа прерывается, огромные прыжки. И еще: мы всегда выезжали на охоту только ночью, когда туман ползет по земле. И все поэтому считали нас привидениями. А мы еще и молчали всегда. Это был риск. Но что ж нам было делать, подыхать на четверти волоки? А Дуботолк платил. И к тому же мы не только доводили этим до сумасшествия или смерти Яновскую, мы еще и учили нахальных хлопов, чтобы знали страх Божий и не думали о себе слишком много. Дуботолк через Гарабурду заставил тогда Кульшу вызвать к себе девушку, так как знал: отец забеспокоится. И мы подловили Романа, перехватили его. Ух, и гонка это была!.. Убегал, как черт… Но его конь сломал ногу.

– Мы знаем это, – едко уточнил я. – Между прочим, Роман выдал вас с головою именно после смерти, хотя вы его крикам и не верили. Не верили еще два дня назад, когда разговаривали с Пацуком после убийства Бермана.

У Стахевича даже челюсть отвисла. Я властно повелел ему рассказывать дальше.

– Мы навели страх на все окрестности. Наймиты соглашались на ту цену, какую давал хозяин. Мы стали получше жить. А Яновскую довели до отчаяния. И тут появился ты, Белорецкий. Дуботолк привез тогда портрет Романа Старого недаром. Если бы не ты, она помешалась бы через неделю после этого. И тут пан Рыгор увидел, что ошибся. Она была весела, ты все время танцевал с нею. Дуботолк умышленно пригласил тебя, когда передавали дела опеки, чтобы ты убедился, что она бедна. Он хорошо управлял имением – это ведь была его будущая собственность. Но бедность Яновской на тебя не подействовала, и тебя решили убрать.

– Между прочим, – прервал я, – я никогда не думал жениться на ней.

Стахевич несказанно удивился.

– Но ничего. Ты все равно мешал нам. Она ожила с тобою. Между прочим, Дуботолк в самом деле любил Яновскую. Ему жаль было ее уничтожать, и если бы возможно было обойтись без этого, охотно согласился бы. И тебя он уважал. Говорил нам всегда, что ты настоящий человек, жаль только, что не согласишься быть с нами. Тогда, на бал, Дуботолк привез Яновской старинный наряд, потому что он не привыкших к нему делает некрасивыми. И сам удивился, так это неожиданно хорошо получилось. Словом, дела наши осложнились: следовало убрать и вас, и Светиловича, который имел право на наследство и любил Яновскую. Дуботолк пригласил вас к себе, где Ворона должен был вызвать вас на дуэль. Он так хорошо разыграл все это, что никто не подумал, что не он, а Дуботолк был вдохновителем дела, а мы тем временем рассматривали вас, так как надо было хорошо запомнить ваше лицо.

– Дальше, – бросил я.

Стахевич заколебался, но Михал толкнул его вилами в место, откуда растут ноги. Марко посмотрел вокруг затравленным взглядом исподлобья.

– С дуэлью получилась ерунда. Дуботолк подпаивал тебя, но ты не пьянел. Да еще оказался таким ловким, что уложил Ворону, и он действительно вынужден был пять дней пролежать в постели.

– А как вы могли одновременно и быть в доме, и гнаться за мною?

– За насаждениями дома Дуботолка ждали другие, новички. Мы думали их сначала пустить по следам Светиловича, если тебя убьют, но Светилович сидел с нами до следующего дня, а Ворона был ранен. Их пустили за тобою. Дуботолк до сих пор не может простить себе, что по твоим следам пустили этих сопляков. Если бы не это – ты бы от нас не убежал ни за что. И к тому же мы думали, что ты шел по дороге, а ты двинулся пустошью, да еще заставил потерять время перед болотной лощиной. Пока собаки напали на след – было уже слишком поздно. И до сих пор мы не знаем, как ты ускользнул от нас, ловкач! Но знай, поймали бы – не посчастливилось бы тебе.

– А почему рог пел в стороне? И еще, где эти новички сейчас?

Стахевич замешкался.

– На охотничьем роге играл один из нас, ехавший неподалеку. А новички – вот они, тут, лежат на земле. Нас было прежде поменьше, и мы вели за собою коней с чучелами в седле. А часть молодых пошла к Холодной лощине. Мы думали, что ты там один, вместе со своим Рыгором, караулишь. Но мы не предполагали, что вас тут – армия. И вот дорого поплатились за это. Вот они лежат: Пацук, Ян Стырович, Павлюк Бабаед. И даже Ворона. Ты ногтя его не стоишь. Умный был Ворона, а тоже не избежал Божьего суда.

– Зачем вы подбросили мне записку о том, что «охота короля Стаха приходит в полночь»?

– Что ты, что ты, – закачал Стахевич головою, – призраки не подбрасывают записок. Мы на такую глупость не пошли бы.

«Это, наверное, Берман сделал», – подумал я, а вслух сказал:

– А меня эта записка убедила в том, что вы не призраки, именно в тот миг, когда я начинал этому верить. Поблагодарите за это неизвестного благодетеля, потому что с призраками я вряд ли дерзнул бы сражаться.

Стахевич побледнел и, чуть шевеля челюстями, бросил:

– Этого человека мы бы разорвали на куски. А вас я ненавижу, несмотря на то, что не моя сила. И я буду молчать.

Рука Михала схватила пленного сзади за шею и надавила за ушами.

– Говори. Иначе мы тебя тут…

– Ладно. Ваша сила… Радуйтесь, хлопы… А мы вас тоже проучили. Пусть кто узнает, куда главные крикуны подевались из деревни Ярки, которую пан Антось Духвица с земли согнал? Спросите у кого, может, и узнаете. Жаль, что Дуботолк не приказал вас днем подстеречь и застрелить. А это ведь легко было сделать, особенно когда вы к Кульшам шли, Белорецкий. И я вас даже видел тогда. Мы еще тогда поняли, что вы сворку на нашу шею подготовили. Кульша старая, хотя и умалишенная, но могла о нас что-то брякнуть. Она начала догадываться, что была нашим оружием в день убийства Романа. Довелось ее тогда лишь однажды появлением дикой охоты настращать. Голова была слаба, сразу безумной стала.

Я аж кипел от всех этих отвратительных поступков, от всех мерзостей, о которых рассказывал мне этот человек. Лишь тут бездна шляхетского падения открылась мне. И я согласился с Рыгором, что эту породу следует уничтожить, что она начала вонять на весь мир.

– Дальше, негодяй!..

– Когда мы узнали, что Рыгор согласился искать вместе с вами, мы поняли, что нам придется очень туго. Здесь я впервые увидел, как Дуботолк испугался. Он аж желтым стал. Надо, говорит, кончать, и не ради богатства, а ради собственной шкуры. И мы явились тогда к дворцу.

– Кто это кричал тогда? – сурово спросил я.

– Кто кричал, того больше нет. Вот он лежит… Пацук…

Стахевич явно потешался, рассказывал обо всем с достоинством, лихо и ухарски, с такой залихватской молодцеватостью, будто вот-вот «Балладу» Рубинштейна запоет, но я отчетливо видел, что он побаивается, хотя и хорошо владеет собою.

– Да и я могу почти так же кричать.

И он запрокинул голову – вены вздулись на его шее – и начал завывать то выше, то ниже. Последний раз я услышал крик дикой охоты – нечеловеческий, ужасающий, демонский.

– Роман! – рыдал и вопил голос. – Роман! Роман! А-ой! Месть! Мы отдохнем! Роман в двенадцатом колене, выходи!

Голос его покатился над Волотовой Прорвой куда-то далеко, начал перекликаться с эхом, заполнил собою все пространство. У меня мороз пошел по спине.

И Стахевич захохотал.

– Ты не вышел тогда, Белорецкий. Ничего, на твоем месте другой издох бы с ужаса. Мы сначала подумали, что ты испугался, но на второй день произошло почти непоправимое. Светилович нарвался на Ворону, который ездил для вербовки новых охотников и опоздал. И это было именно возле тропы, ведущей в пущу, к нашему укрытию. А потом мы проследили, что он встретился с тобою, Белорецкий, в лесу. И хотя он пока не рассказал тебе этого, мы поняли: ему нельзя дать и часа жизни. Половину людей направили к трем соснам. Дуботолк прислал Светиловичу письмо и выманил из хаты. А потом с половиною людей, с тремя старыми хлопцами и новичками, поехали к Болотным Ялинам. Сам Дуботолк спешился тогда и подкрался к тебе сзади. Но ты успел уже дать несколько выстрелов, и наши необстрелянные компаньоны бросились наутек. И еще одно чудо: ты надавал тумаков Дуботолку и так врезал ему, что он до сих пор не садится на коня, сидит дома. Дома он и сегодня, так что ты остерегайся, хлоп. А тебя, Белорецкий, он как следует тогда провел. Ты и очухаться не успел, а уже его подсаживал на коня. Зато со Светиловичем нам повезло. Ворона дождался его, спросил коротко: «Раскрыл диких охотников?» Тот лишь плюнул в сторону Вороны. Тогда Ворона выстрелил. И тут появился ты, стрелял в нас, одному прострелил руку. А потом ты поколотил станового, а потом тебя вызывали в уезд не без нашей помощи. Ты, наверное, не знаешь, что тебя должны были арестовать, а потом убить по пути «при попытке бегства». Но ты был слишком ловок, дьявол, тебе повезло, и письмо губернатора заставило судью отказаться помогать нам. Он на коленях умолял Дуботолка, чтобы тебя поскорее застрелили. Кстати, Ворона ждал тогда Светиловича под деревьями, стрелял в него и применил такую хитрость, которой ты никогда не отгадаешь.

– Почему нет, – равнодушно объяснил я. – Дуботолк вырвал из журнала у Яновской несколько листов, и из них сделали пыж. Вы думали, что я, если вырвусь живым из ваших лап, основываясь на этом, буду подозревать Бермана.

Скрюченные, похожие на когти пальцы Стахевича царапали себе грудь.

– Дьявол! – едва прохрипел он. – Не стоило нам связываться с тобою. Но кто думал? Вот они, не думающие, лежат тут сейчас, как торбы с дерьмом, ни на что не годные.

Потом опять начал говорить:

– И вот еще наша ошибка. Следили за тобою, а за хлопами прекратили следить, за Рыгором прекратили. А они добрались до нас, до укрытия, до тайных троп… И даже возле креста Рыгора тебе повезло, мы убили цыпленка, выпустив тебя из лап. Убили на скаку, не останавливаясь. Кокнули – и дальше. И потом только пошли проверить. И даже тут нарвались на тебя, как дураки. А потом исчез Гарабурда, и мы решили не возвращаться в эту ночь домой, прежде чем не добудем тебя. Вот и добыли…

– Хватит! – бросил я. – Слушать тошно. И хотя ты заслуживаешь петли – мы не уничтожим тебя. Мы дали слово. Потом мы разберемся и, если ты будешь слишком виновен, передадим тебя в губернский суд, а если нет – выпустим.

Я не успел сказать это, как Стахевич внезапно оттолкнул двух мужиков, вырвался и с необыкновенной скоростью побежал к коням. Караульному он дал ногою в живот, вскинул тело в седло и с места припустил наметом. На ходу он обернулся и издевательски крикнул:

– Жди еще губернского суда! Я сейчас к Дуботолку, он на вас, хлопы, всю окрестную шляхту поднимет. Вас тут на месте положат. И тебе, хамло столичное, не жить, и шалаве твоей. А ты, глупый Михал, знай, это я твоего брата недавно затоптал. То же и тебе будет.

Михал повел в воздухе дулом своего длинного ружья и, не целясь, нажал на спуск. Стахевич молча, будто так и надо было, кувыркнулся из седла, баранкой несколько раз опрокинулся на земле и затих.

Михал подошел к нему, взял за уздечку коня и выстрелил Стахевичу прямо в лоб. Потом он сурово сказал мне:

– Иди вперед, атаман. Не вовремя ты с ними добрым стал. Доброту прочь. Обойдется без марципанов цыганская свадьба. Ступай, мы тебя догоним. Иди по дороге, к Холодной лощине. И не оборачивайся.

Я пошел. И вправду, какое я имел право миндальничать с ними. Если бы этот преступник добрался до Дуботолка – они бы все окрестности залили кровью. А Дуботолка надо поскорее взять. Надо сегодня же ночью.

Сзади послышались стоны и вопли. Там добивали раненых. Я попробовал обернуться – и не мог. Щипало в глотке. Но разве они не поступили бы с нами еще хуже?

Догнали они меня на полпути к лощине. Мчались на дрыгантах с вилами в руках.

– Садись, атаман, – добродушно предложил мне Михал. – С этими покончили. А Прорва-матушка не расскажет никому.

Я совсем спокойно ответил:

– Ну и ладно. А сейчас поскорее к Рыгору. Потом, вместе с ними, пойдем на дом Дуботолка.

Мы домчались до лощины в мгновение ока и там застигли самый конец трагедии. Рыгор и два десятка мужиков сбились в лощине. Рыгор сдержал слово, хотя с пойманными участниками охоты не расправились, как с конокрадами, а просто убили. Перед Рыгором лежал на спине последний из живых – совсем молоденький шляхтич. Я так и бросился к ним. А тот, узнав по моей одежде, что я не крестьянин, вдруг закричал:

– Матушка! Матушка! Меня убивают!

– Рыгор, – взмолился я. – Не надо, он совсем еще молод.

И я вцепился в его плечо, но тут меня схватили сзади за руки.

– Прочь! – гаркнул Рыгор. – Берите его! Балда! А они детей из Ярков жалели? Те с голоду подыхали… с голоду! Человек есть, по-твоему, не имеет права?! У него матушка! А у нас матушек нету?! А у брата Михала не было матушки?! А у тебя ее нету, что ты так добр?! Слюнтяй! А ты знаешь, что этот вот «паренек молодой» сегодня Сымона, брата Зоськи, застрелил?! Ничего, мы им сейчас учиним, как в песне, «Волколакову ночь»[54].

И Рыгор, повернувшись, с усилием всадил вилы в то, лежащее на земле.

Я отошел в сторону и сел на корточки. Меня начало тошнить.

И я не сразу услышал, как Рыгор, когда убитых уже побросали в трясину, подошел и взял меня за плечи:

– Дурак ты, дурак… Ты думаешь, мне не жаль?

Сердце кровью обливается. Спать спокойно, кажется, никогда в жизни не смогу. Но терпеть так терпеть, а если уж начали – то до конца. Чтобы ни единого не оставить, чтобы только мы одни, под круговой порукой, знали. «Молод»! Ты думаешь, не вырастет из этого молодого старый гад? Вырастет. Особенно при воспоминаниях об этой ночи. Так будет нашего брата, хлопа, жалеть, что только диву дашься… Отпусти его – суд сюда явится. Мне с тобою – в петлю. Михала и остальных – на каторгу. Кровью окрестности зальют, драть будут так, что мясо с задниц клочьями полетит.

– Я понимаю, – ответил я. – Надо, чтобы ни один из них не удрал. Я только что Светиловича вспомнил. Надо, братец, направляться к последнему из живых, к Дуботолку.

– Ладно, – ласково пробурчал Рыгор. – Веди.

И отряд двинулся за мною в сторону дома Дуботолка. Мы летели наметом, и кони мчались так, как будто за нами гнались волки. Луна тускло освещала нашу кавалькаду: тулупы мужиков, вилы, мрачные лица, чучела на некоторых конях. Нам довелось огибать болото вокруг Яновской пущи. Мы довольно-таки долгое время медлили там, пока передо мною не возникли верхушки лип возле дома Дуботолка. Луна заливала их мертвецким светом, и, несмотря на позднее время, под липами мерцали три розовых огонька.

Я приказал людям спешиться саженях в пятидесяти от дома и окружить его плотным кольцом. Факелы держать в руках и быть готовыми по сигналу зажечь их. Приказ исполнили молча. Сам я перелез через низенькую ограду в сад и пошел между рядами почти уже голых яблонь, залитых трепетным неопределенным лунным светом.

– Кто с конями? – спросил я у Рыгора, шедшего за мною.

– Хлопец один. Он, в случае чего, сигнал нам подаст. Свищет слишком уж хорошо. Просто соловей-разбойник: кони на колени падают.

Мы крались дальше, и сапоги наши мягко ступали по мокрой, лоснящейся, как мак, земле. Я подошел к окну: Дуботолк был в комнате и нервно ходил из угла в угол, часто поглядывая на стенные часы.

Я никогда не видел такого лица. Это был другой Дуботолк, и тут, наедине с собою, конечно, настоящий. Куда подевались доброта, рассудительность, румяное лицо рождественского деда. Это лицо было желтым, с изрядно опущенными углами рта, с резкими морщинами у носа. Глаза запали, смотрели мертво и мрачно. Я ужаснулся, когда увидел его, как ужасается человек, проспавший ночь в кровати и лишь утром нашедший в ней змею, которая залезла туда ради тепла.

«Как я мог быть таким беспечным?» – с ужасом подумал я.

Нет, с ним надо было кончать. Он сам опаснее, нежели десять диких охот. Хорошо, что я лишил его тогда на некоторое время возможности ездить верхом, иначе мы бы легко не отделались. Он бы не поехал прямо на пули, он бы не дробил отряд, он бы раздавил нас с Рыгором, как котят, копытами своих коней, и сейчас мы лежали бы где-то на дне Прорвы с выколотыми глазами.

– Присылай сюда, Рыгор, человек семь. Они будут выбивать дверь тут, вы – с парадного входа, а я попробую отодрать доску в мшанике и броситься на него. Только всем сразу.

И я вытащил из кармана револьвер.

– А может, попробовать выдать себя за охоту, постучать в окно и, когда откроет, схватить. Родственников он на эту ночь отослал, один в доме, – предложил Рыгор.

– Ничего не получится. Это хитрый лис.

– А все-таки попытаться… Понимаешь, крови жалко…

– Смотри, хлопец, чтобы хуже не было, – покачал я головою. – Но попробуй.

Коней подвели к дому, люди мои заговорили. Я с радостью увидел в окно, что лицо пана Рыгора просветлело, как будто он дождался наконец. Он пошел со свечою к двери, но вдруг остановился, недоумение отразилось на его лице. В тот же миг он дунул на свечу и комната погрузилась во тьму. Дело срывалось.

– Хлопцы! – крикнул я. – Окружайте дом.

Послышался топот бегущих ног, окрики. С двух сторон начали ломать двери, бить в них тяжелым. А из мезонина сразу прозвучал выстрел, и я услышал, как кто-то рядом со мною испуганно ойкнул. Еще выстрел.

И сразу за выстрелом раздался с высоты нечеловеческий от ярости голос Дуботолка:

– Обложили, собаки. Погодите! Шляхта так не сдается!..

Из второго окна мезонина вылетел сноп огня. Дуботолк, видимо, перебегал от окна к окну, стреляя во все стороны по подступающим людям.

– Ого, да у него там целый арсенал, – тихо произнес Рыгор.

Слова его прервал еще один выстрел. Молодой парень рядом со мною покатился по земле с пробитой головою. Дуботолк стрелял лучше самого лучшего охотника-полешука. Еще выстрел.

– Прижимайтесь к стенам! – крикнул я. – Там пули не заденут.

Пули наших парней, стоявших за деревьями, отбивали щепки от бревен мезонина, брызгали штукатуркой. Но понять, в каком окне появится Дуботолк, было невозможно. Победа наша обещала быть пирровой.

– Андрей! – гремел голос Дуботолка. – Ты тоже получишь свое. За моей душой пришли, дьяволы, – отдадите свои души. Шляхта белорусская не сдается!

Я хорошо знаю, как держат себя крестьяне во время бунтов. Достаточно нескольких неожиданных выстрелов – и возникает паника. Но это были наши лесовики, белорусская лесная кровь, привыкшая к опасности, стойкая даже перед смертью, охотники, меткие стрелки, лучше всяких солдат.

Эти не побегут.

– Факелы зажигайте, – крикнул я. – Бросайте их на крышу.

В тот же миг полыхнули вокруг дома три десятка огней. Некоторые из них, описав в воздухе полукруг, падали на крышу и, разбрызгивая вокруг себя смолу, постепенно начинали протягивать языки пламени к окнам мезонина. В ответ на это послышался рев.

– Сорок на одного! Да и то огнем пользуетесь! Благородство!..

– Замолчи! – ответил я. – А на одну девушку двадцать всадников выпускать благородно?! Вон они, твои всадники, сейчас в трясине лежат. И ты там будешь.

Дом Дуботолка пылал. Желая быть подальше от стенки, я метнулся к деревьям и едва не упал: пуля «короля Стаха» пропела возле моего уха, даже волосы зашевелились. Но я все-таки стал за дерево и начал следить.

Пламя охватило мезонин. В один из моментов лицо Дуботолка и его тень появились в одном окне. Я вскинул револьвер и сразу выстрелил.

Дуботолк дико взвыл.

Пламя заглядывало в мезонин, и там, в огне, сами начинали стрелять заблаговременно заряженные ружья. Мы успокоились и совсем было отошли от дома, превратившегося в сплошную свечу, когда внезапно голос парня у коней встревожил нас. Мы глянули в ту сторону и увидели Дуботолка, который выбрался из заброшенного подземелья саженях в пятидесяти от дома.

– А-ах! – проскрипел зубами Рыгор. – Забыли, что у лисицы в норе всегда второй ход имеется.

А Дуботолк, петляя, мчался по направлению Волотовой Прорвы. Правая рука его висела. Видимо, я все-таки «угостил» его.

Он бежал со скоростью, неожиданной для его полноты. Я выстрелил из револьвера – далеко. Целый залп вырвался из ружей моих людей – хоть бы что. Дуботолк пробежал небольшой лужок, с маху бросился в болото и начал прыгать по кочкам, как кузнечик, с такой быстротой, что в глазах рябило. Оказавшись на безопасном расстоянии, он погрозил нам кулаком.

– Держитесь, крысы!.. – долетел до нас его страшный голос. – Ни одному из вас не жить. Шляхетством, именем, кровью своей клянусь – вырежу вас вместе с детьми.

Мы были потрясены. Но в этот миг свист такой силы, что у меня заболело в ушах, раздался над болотами. Я взглянул в ту сторону и при свете пожара увидел, как парень ткнул одному коню прямо под хвост колючий сухой бодяк. Опять свист…

Стадо дико ржало. Кони вставали на дыбы. Поняв план этого юноши, мы бросились к дрыгантам и начали хлестать их. В следующее мгновение охваченное паникою стадо помчалось к Волотовой Прорве. На некоторых конях еще остались фигуры ложных охотников.

Дикий стук копыт разорвал ночь. Кони мчались как бешеные. Дуботолк, видимо, тоже понял, чем это попахивает, и, отозвавшись безумным криком, побежал со скоростью отчаяния по болотной тропе. Он наддавал, а кони мчались за ним, приученные к этому тем, кто сейчас убегал от них.

Мы видели, как яростно мчалась дикая охота короля Стаха, лишенная всадников. Развевались по ветру гривы, тина летела из-под копыт, и звезда горела над головами коней.

Ближе! Ближе! Расстояние между Дуботолком и бешеными конями уменьшалось. В отчаянии он свернул с тропы, но обезумевшие кони свернули тоже.

Крик, исполненный смертного ужаса, долетел до нас:

– Спасите! О, король Стах!..

В тот же миг ноги его с маху вскочили в бездну, а кони настигли его и начали проваливаться. Первый дрыгант смял его копытами, вдавил глубже в вонючую топь и заржал. Заклокотала, заговорила трясина.

– Король Стах!.. – долетело до нас.

Потом что-то огромное заворочалось в глубине, глотая воду. Потом кони и человек исчезли, и только большие пузыри зашипели на поверхности.

Как свеча, пылал дворец последнего «рыцаря» белорусской земли, рыцаря ночных разбоев и волчьего солнца. Мужики в вывернутых тулупах и с вилами в руках стояли вокруг дома, залитые красным тревожным светом.