В тот вечер явился Рыгор, весь перепачканный грязью, потный и утомленный. Хмуро сидел на пеньке перед дворцом:

– Укрытие в лесу, – буркнул наконец. – Сегодня я узнал, что кроме той тропы, где я тогда караулил, есть вторая, с юга. Только она на локоть под трясиной. Я зашел в самую пущу, но тут нарвался на непроходимую затоку. И не отыскал следов через нее… Раза два чуть не утоп. Залез на верхушку самой высокой сосны и видел на той стороне большую поляну и, среди кустов и деревьев, крышу какой-то большой постройки. И дымок. И один раз в той стороне заржал конь.

– Надо будет пойти туда, – заметил я.

– Но… только без глупостей. Там будут мои люди. И пускай пан извинит, но если мы поймаем этих паршивцев, мы сделаем с ними, как с конокрадами.

Лицо его из-под длинных косм смотрело на меня с недоброй усмешкой.

– Мужики терпят, мужики прощают, мужики у нас святые. Но тут я сам требую, чтобы с этими… как с конокрадами: приколотить осиновыми гвоздями к земле руки и ноги, а потом такой же кол, только побольше, – в задний проход, до самого нутра. И от хат их даже уголька не оставлю, все пущу пеплом, чтобы духу даже… чтобы духу их вонючего не осталось.

Подумал и добавил:

– И ты остерегайся. Может, и в твою душу когда-нибудь панский дух шибанет. Тогда и с тобою так… пане.

– Дурак ты, Рыгор, – холодно процедил я. – Светилович тоже паном был, а всю свою короткую жизнь вас, олухов, от хищной шляхты да спесивых судей защищал. Слышал, как над ним причитали? И я могу так погибнуть… за вас. Помалкивал бы лучше, если Бог разума лишил, вурдалак.

Рыгор криво усмехнулся, потом достал откуда-то из свитки конверт, такой скомканный, будто его из волчьей пасти вытащили.

– Ладно, не обижайся… Вот тебе письмо. У Светиловича три дня как лежит, потому что так на конверте… И почтарь говорил, что сегодня занес тебе в Болотные Ялины еще и второе. Бывай, завтра приду.

Я на месте разорвал конверт. Письмо было от известного знатока местной генеалогии из губернии, к которому я писал. В нем был ответ на один из самых важных вопросов:

«Высокочтимый сударь мой, пан Белорецкий. Присылаю вам сведения о человеке, которым вы интересуетесь. Нигде в генеалогических моих списках, как и в аксамитных книгах, сведений о древности рода Берманов-Гацевичей я не обнаружил. Но в одном старинном акте я наткнулся на сведения, не лишенные интереса. Оказывается, что в 1750 году в деле известного вольнодумца Немирича имеются сведения о каком-то Бермане-Гацевиче, который был за постыдные деяния приговорен к баниции – изгнанию за пределы бывшего Королевства Польского и лишен шляхетских прав. Этот Берман был сводным братом Яроша Яновского, носившего прозвище Схизмат. Вы должны знать, что с изменением власти старые приговоры утратили силу, и Берман, если это потомок того Бермана, может претендовать на фамилию Яновский, если главная ветвь этого семейства погаснет. Примите уверения…» и т. д.

Я стоял как остолбенелый и все перечитывал строки письма, хотя уже крепко стемнело и буквы расплывались перед моими глазами.

«Ч-черт!.. Все ясно. Берман – наследник Яновской, отвратительный мерзавец, отменный негодяй».

И вдруг мне стукнуло в голову: «Рука… откуда рука? Ага! У Малого Человека, когда он смотрел на меня через окно, была рука, как у Бермана, такие же длинные нечеловеческие пальцы».

И я бросился во дворец. По дороге заглянул в спальню, но письма там не было. Экономка говорила, что письмо было тут, должно было быть тут. Она виновато квохтала передо мною: она вообще стала после той ночи в архиве очень льстивой и мягкой.

– Нет, пан, не знаю, где письмо. Нет, на нем не было почтового клейма. Нет, скорее всего, письмо отослали из яновских окрестностей, а может, из уездного местечка. Нет, тут не было никого… Вот разве только пан Берман, который заходил сюда, думая, что пан дома.

Я не слушал ее дальше. Глаза мои пробежали по бюро, где лежали разбросанные бумаги, в которых, видимо, копались. После этого я выбежал из комнаты и рванулся к библиотеке. Там не было никого, лишь книги целой кипой лежали на столе. Их неожиданно оставили из-за какого-то более важного дела. Тогда я направился к Берману. И тут следы торопливости, даже дверь не закрыта. Слабый огонек спички бросил кружок света на стол, и я заприметил на нем одну перчатку и разорванный наискось конверт, такой же, как и у Светиловича тогда, в тот ужасный вечер.

«Пан Белорецкий, уважаемый брат. Я мало и плохо знаю о дикой охоте. Но все-таки я могу сказать тебе кое-что интересное. К тому же я могу раскрыть тебе один секрет, тайну некоторых темных событий в вашем доме… Возможно, это просто выдумка, но мне кажется, что ты ищешь не там, где надо, миленький. Опасность в собственном дворце пани Яновской. Если хочешь знать кое-что о Малом Человеке Болотных Ялин – приходи сегодня в семь часов перед вечером на то место, где погиб Роман и где лежит его крест. Там твой неизвестный благодетель расскажет тебе, в чем корень смертельных событий».

Я на минуту заколебался, вспомнив участь Светиловича, но долго взвешивать нельзя было: часы показывали без пятнадцати семь. А тут еще Бермана нет… Куда пошел? Если он и Малый Человек, и главарь дикой охоты, он должен очень забеспокоиться, прочитав перлюстрированное им письмо. Не пошел ли он вместо меня на свидание с незнакомцем, чтобы заткнуть ему рот? Вполне возможно. А тут еще сторож на мой вопрос о Бермане показал рукою на северо-запад, как раз в направлении аллеи и дороги, ведшей к кресту Романа Старого.

Я побежал туда же. Ах, сколько я побегал за эти дни и, как сказали бы сейчас, потренировался! Черт его подери, такой тренинг, вместе с Болотными Ялинами! Ночь была немного светлее, нежели всегда. Лучи огромной красной луны освещали порой, перебивая тучи, землю, наискось падали меж черных стволов деревьев. Луна стояла над вересковыми пустошами такая большущая, круглая, красная, такая райски сияющая, такого огненного, счастливого цвета была эта планета, что тоска по чему-то светлому, нежному, непохожему на эти болота и пустоши залила мое сердце. Будто подплыли до земли и сгорали в воздухе какие-то неизвестные страны, города из расплавленного золота, и будто была в них иная, не такая, как наша, жизнь.

Луна, между тем, поднимаясь выше, уменьшилась, побледнела и сразу начала то и дело затягиваться очень мелкими белыми облачками, похожими на простоквашу. И все опять стало холодным, мрачным и таинственным: хоть садись да пиши балладу о бабушке, ехавшей верхом, и о том милом всаднике, сидевшем впереди.

Продравшись кое-как через парк Болотных Ялин, я выбился на тропу и уже почти подходил к кресту Романа. Лес слева стоял низкой чахлой стеной, наискось висела над дорогою напротив от креста громадная дуплистая ива. Возле креста маячила фигура человека, видимо, Бермана.

И тут… я просто не поверил своим глазам. Неожиданно выросли откуда-то тени всадников. Они медленно подъезжали к человеку. Все это происходило в полном молчании, и мертвая холодная звезда горела над их головами.

В следующий момент громко прозвучал пистолетный выстрел, кони перешли в намет и смяли человеческое тело копытами. Я был потрясен. Я думал, что увижу встречу мерзавцев, а увидел убийство человека.

В глазах моих потемнело, и когда я очнулся, то увидел, что всадников уже не было.

Страшный нечеловеческий крик прогремел где-то над болотами, и был в нем ужас, гнев, отчаяние – черт знает, что такое. Но я не испугался. Между прочим, я никогда с тех пор не боялся. Все ужасное, что я встречал после тех дней, мне казалось нестоящей мелочью.

Осторожно, как змей, я полз к тому месту, где темнело в траве то, длинное. Я помню, что я побаивался засады, сам желал убивать, что я полз меж осенних трав, используя каждую ямку, каждую кочку. И еще я помню даже сейчас, как приятно пах мелкий полынок в траве! О, как пах тимьян, какие сквозные голубые тени лежали на земле! Какой хорошей была жизнь даже в этом отвратительном месте! А человек был вынужден ползти, как змея, в траве, вместо того чтобы вольно дышать этим холодным бодрым воздухом, смотреть на луну, расправлять грудь, ходить от радости на руках, целовать глаза любимой.

Луна светила на мертвое лицо Бермана. Большие кроткие глаза были вытаращены, лицо искривлено гримасой нечеловеческого страдания.

«За что его? Неужели он не виновен? Я ведь был уверен, что это он».

Ах, как горько, как радостно пах тимьян! Травы, даже умирая, дышат горько и радостно.

В ту же минуту я инстинктивно, еще не понимая, в чем дело, двинулся назад. Я отполз довольно-таки далеко, когда услышал приближавшиеся шаги. Шли два человека. Я был под большой плакучей ивой. Встал на ноги (люди не могли меня заметить, я сливался со стеною леса), подскочил и, подтянувшись на руках, залез на дерево, спрятался в его гуще, как большущая древесная жаба.

Две тени подошли к убитому. Луна светила прямо на них, но лица были закрыты кусками темной материи. Удивительные это были люди: в старинных кабтях, в чугах, с длинными волосами, на которых еле держались плетенные из полосок кожи шапки (такие можно было видеть в музее города Вильно). На плечах длинные плащи.

Они подошли к трупу и склонились над ним. Я слышал обрывки их разговора:

– Оба попались на одну и ту же удочку… Ликол… Х-хе, как они, однако, поверили этому детскому прозвищу. И тот последыш, и эта свинья. Ликол… Дал им Ликол.

И вдруг один из них не удержался от удивленного вскрика:

– В чем дело?

– Смотри, Пацук, это не тот.

– Как не тот, зачем ты брешешь?

– А я тебе говорю, что не тот. Это… это тот чудак, живущий управляющим у Яновской.

– Ах, чертова душа! Ошиблись немножко.

– За эту ошибку, хлопец, – мрачно уточнил один, – с нас Ликол голову снимет. Неприятно, братец. Два убитых – это ужас. Этим может и начальство заинтересоваться.

– Но почему он явился сюда вместо того?

Второй не ответил. Они пошли от трупа и стали под деревом под самыми моими ногами. Если бы я пожелал, я мог бы опустить ногу и стать на голову каждому из них, по выбору, либо дважды выстрелить из револьвера на таком расстоянии, с какого и ребенок попал бы. Я дрожал от волнения, но голос холодного разума говорил мне, что так делать нельзя, что я испугаю остальных, что с охотой следует кончать одним ударом, что сейчас надо следить за этими. Хватит, я наделал слишком много ошибок, и если погибнет еще и Надея, тогда только и останется, что пойти в Волотову Прорву, прыгнуть туда и услышать, как вырвется над тобою из трясины с диким ревом воздух.

– За что он так ненавидит этого Белорецкого? – спросил тот, кого звали Пацуком.

– Думаю, за то, что Белорецкий хочет жениться на Яновской. А тогда дворец из рук Ликола выскользнет.

– Да зачем он ему, это ведь дряхлый гроб, а не здание.

– Ну, это ты не скажи. Для Яновских он пользы не дает, это владение рода, а вот для постороннего это достояние. К тому же он любит древности, спит и видит себя хозяином громадного замка, как предки.

Они помолчали, потом вспыхнул огонек, и ко мне начали ползти седые кудри табачного дыма. Я понимал уже, что подо мною стоят шляхтичи. Плохая местная речь, какая сделалась грубой от варваризмов польского происхождения, так и резала ухо. Голоса казались мне знакомыми.

– Мне кажется, – буркнул один после продолжительного молчания, – что тут еще одна причина: хлопы.

– Ты прав. Если убьем еще и этого, они притихнут, как мыши под веником. А то слишком уж наглые стали. Недавний бунт, потом – убийство управляющего Гарабурды. Смотрят нахально. И особенно испортились после приезда Светиловича. Месяц прожил тут, а навредил нам хуже пожара. Четырех хлопов из рук суда вырвал, пожаловался на двух дворян. А когда этот Белорецкий приехал – совсем невмоготу стало. Сидит в холопских хатах, записывает глупые байки, хлопает по плечу. Ну, ничего, притихнут эти хамы, когда мы этого предателя шляхты придавим… Только надо будет еще разузнать, кто вождь этих наглецов. Я ему не прощу своих сожженных стогов.

– А мне кажется, что я знаю, кто это. Это Рыгор, сторож Кульшей. Такая наглая морда, как у волка. И уважения к тебе никакого.

– Ничего, отрыгнется и ему.

Снова помолчали. Потом один сказал:

– А знаешь, Яновскую жаль. Такую женщину довести до сумасшествия или убить – ерунда. Таким когда-то ноги целовали. Помнишь, как она на балу в стародавнем платье лебедкой плыла.

Ух-х!

– Да и пан жалеет, – прибавил второй. – Но что поделаешь.

И вдруг захохотал.

– Чего ты?

– Не того мы шлепнули. Не везет нам, а ему еще хуже. Ты помнишь, как Роман кричал, когда его в трясину загнали, говорил, что из гроба нас выдаст. Ан, видишь, молчит.

Они пошли от дерева. Я слышал еще только, как Пацук сказал басом:

– Ничего, вскоре и к этому наведаемся.

Я соскользнул с дерева совсем неслышно и двинулся за ними. Беззвучно ступали мои ноги по траве, кое-где я даже полз.

И, конечно, я опять оказался дураком, потому что забыл о том, что у них могли быть кони. Они зашли за гривку кустарников, я замедлил шаги, боясь нарваться на них, а через минуту услышал цокот подков.

Когда я выбрался на дорогу, я увидел довольно далеко две тени, яростно гнавшие коней от креста Романа на юго-восток.

Мысли мои были невеселыми: узнал, что они охотятся за Яновской и за мною, что пощады ждать нельзя, выпустил двух бандитов да еще так жестоко ошибся в Бермане. И действительно, я убедился в том, что он темный человек, что он вскрыл мое письмо и зачем-то пошел к месту, где и встретил смерть. И сам факт этой смерти заслонил для меня все остальные его проступки. Но разговор дал много интересного, и, прежде всего, я знал сейчас одного из диких охотников. История с сожженными стогами выдала его.

Стога сожгли за последние дни у шляхтича Марки Стахевича, которого я видел на гулянке у Дуботолка. И этот человек был тогда секундантом Вороны. Пускай я ошибся в Бермане, но в Вороне я не ошибаюсь, кажется. И он будет мой. Сейчас надо только больше решительности…

А поздно ночью дикая охота короля Стаха явилась опять. Опять выл, причитал, плакал нечеловеческий голос:

– Роман в двенадцатом колене, выходи! Мы придем! Мы закончим! Мы отдохнем потом! Роман! Роман!

И опять я, спрятавшись за крыльцом, стрелял в летучие тени всадников, которые мелькали в самом конце залитой лунным дымом аллеи. Когда я стрельнул первый раз – кони бросились в чащу и исчезли, как будто их никогда не было. Это было похоже на страшный сон.

Надо было кончать. Я припомнил слова Марка Стахевича, сказанные тем под деревом, насчет обещания Романа выдать убийц после смерти и подумал, что, может, Роман оставил в доме или на месте своей смерти какое-то доказательство, которое просмотрели тогда даже орлиные глаза Рыгора.

И когда Рыгор пришел, мы двинулись с ним к месту убийства Романа. Я хороший ходок, но едва успевал за этой длинной фигурой. Рыгор шел, как казалось, медленно, но это была не медлительность, а размеренность движений. И ноги он ставил не так, как обычные люди, а носками внутрь: так ходят все прирожденные охотники, и замечено, что это делает каждый их шаг длиннее приблизительно на дюйм.

По пути я рассказал ему, что слышал разговор Марка Стахевича с каким-то Пацуком, и Рыгор злобно буркнул:

– Люди Вороны. – А потом прибавил: – А мы думали, что «Ликол…» – это начало фамилии. Пан не так расспрашивал. Ликол – это, видимо, прозвище. Надо спросить, кого звали так, у пани Яновской. Если знали это прозвище Светилович и даже Берман, стало быть, она тоже должна знать.

– Я спрашивал у нее.

– Ты спрашивал у нее фамилию, да и еще начало ее, а не прозвище.

Так мы дошли до знаменитого и дважды описанного мною места, где застыл в трясине отец Надеи Романовны. Мы переворошили всю сухую траву, хотя глупостью было бы искать тут что-то после двух лет.

И наконец дошли до того места, где небольшой обрывчик внезапно возносил луговину над трясиной.

– Тут, – сказал Рыгор.

Над самым обрывом торчал из земли небольшой ствол, обломок от дерева, которое когда-то росло здесь. Корни его, как могучие змеи, оплетали обрывчик, спускались в трясину, будто желая напиться, либо просто висели в воздухе.

– Руки Романа были над поверхностью трясины? – спросил я.

Тяжелые веки Рыгора опустились, он припоминал.

– Да, были. Правая была даже вытянута, он, видимо, хотел ухватиться за корень, но не дотянулся.

– А может, просто бросил что-то туда, под корни, где, видишь, яма?

– Давай посмотрим.

И мы, хватаясь за корни и забивая ногти землей, спустились почти к самой трясине, едва удерживаясь на маленьких скользких ступеньках, которые были на крутом откосе. Под корнями действительно была яма, но там ничего не было. Разочарованный, я собирался было лезть наверх, но Рыгор остановил меня.

– Остолопы мы. Если там вправду что-то есть, так это под почвой. Он мог бросить, но ведь два года минуло, свод этой пещерки осыпался и схоронил то… эту вещь.

Мы начали царапать пальцами убитую вязкую почву, высыпать ее из пещерки, и – хотите верьте, хотите нет – вскоре пальцы мои наткнулись на что-то твердое. На ладони моей лежал портсигар из птичьего глаза. Больше в пещерке ничего не было.

Мы выбрались на луговину и осторожно обчистили с портсигара рыже-коричневую почву, перемешанную с глиной. В портсигаре лежал лоскуток белой материи, вырванный, видимо, зубами. И на этой тряпочке были невыразительные рыже-коричневые буквы: «Ворона уб…»

Я передернул плечами. Черт знает, что это было! Либо свидетельство, что Романа убил Ворона, либо просьба к Вороне убить кого-то. Рыгор посмотрел на меня холодными глазами.

– Выяснили, пан Андрей. Загнал его сюда Ворона. Завтра будем его брать.

– Почему завтра? Может, он явится именно сегодня?

– Сегодня пятница. Пан забыл об этом. Бандита, как говорится, ищи в церкви. Святые слишком и Божьи. Режут с именем Святой Троицы на устах. Они придут завтра, потому что потеряли терпение. Им надо избавиться от тебя.

Помолчал, глаза вспыхнули недобрым огнем.

– Завтра наконец приведу мужиков. С вилами. И тебе дадим. Если с нами, так до конца. Будем караулить возле поваленной ограды. И всех положим, всех. Под самый корень чертово семя…

Мы пошли вместе к Болотным Ялинам и там узнали, что Надея Романовна не одна. У нее сидел пан Гарабурда. Яновская за последние дни сторонилась меня, а когда мы встречались – отводила потемневшие, грустные, как осенняя вода, глаза.

Потому я через экономку вызвал ее в нижний зал, где Рыгор мрачно смотрел на святого Юрия, такой же могущественный и высокий, как статуя. Яновская вышла, и Рыгор стыдливо подтянул под стул ноги, так как натоптал на полу. Но голос его по-прежнему был груб, когда он обращался к ней, только в глубине что-то неощутимо дрожало.

– Слушайте, ясная пани. Мы нашли короля Стаха. Это Ворона. Дайте мне пару ружей. Завтра мы покончим с ними.

– Кстати, – перебил я, – я ошибся тогда. Я спрашивал у вас, не знаете ли вы человека, фамилия которого начинается с «Ликол…». Сейчас я спрашиваю, знаете ли вы человека, прозвище которого Ликол, просто Ликол? Это самый опасный человек в этой банде, возможно, даже вдохновитель.

– Нет! – вдруг крикнула она, засунув кончики пальцев в рот.

Глаза ее расширились, застыли в тоске.

– Нет! Нет!

– Кто он такой? – мрачно спросил Рыгор.

– Пожалейте, пожалейте меня! Этого не может быть… Он такой добрый, искренний. Он держал Светиловича и меня на коленях. Тогда наш детский язык не мог произнести его имя, мы его перекручивали, и из этого родилось прозвище, которым мы называли его только между собою. Немногие знали его.

– Кто это? – неумолимо повторил Рыгор, двигая каменными челюстями.

И тогда она заплакала. Плакала навзрыд, как ребенок. И сквозь рыдания наконец вырвалось:

– Пан Ликол… Пан Рыгор Дуботолк.

Я был поражен в самое сердце. Я остолбенел, я задохнулся.

– Не может быть! Что вы! Такой добрый человек! И, главное, какая ему польза?!

А память услужливо подсунула слова одного из мерзавцев под деревом: «Любит древности». И даже неизвестное «…ички на…» из письма Светиловичу вдруг закономерно превратилось в любимое присловье Дуботолка: «Угоднички наши, что это творится на земле?!»

Я протер глаза и отогнал одурение.

– Нет, не может быть. Какая ему польза, он совсем и не наследник пани.

И тут догадка молнией полыхнула в моей голове.

– Подождите тут, Надея Романовна. Подожди, Рыгор. Я пройду к пану Гарабурде. Потом мне надо будет перебрать вещи Бермана.

– Хорошо, – грустно сказала Яновская. – Его похоронили уже.

И я побежал по лестнице. Мысли мои шли в двух направлениях. Первое: Дуботолк мог договориться с Берманом (только почему он убил его?). Второе: Гарабурда тоже мог как-то зависеть от Дуботолка.

Рванул дверь. Навстречу мне с кресла встал пожилой мужчина с гомерическими ляжками. Он удивленно смотрел на мое решительное лицо.

– Извините, пан Гарабурда, – резко бросил я, как в водоворот прыгнул. – Я должен поставить перед вами один вопрос. О ваших отношениях с паном Дуботолком. Зачем вы дали этому человеку завладеть вами?

Он выглядел как застигнутый на месте кражи. Низкий лоб его покраснел, глаза засуетились. Но, видимо, по моему лицу он понял, что шутить со мною нельзя.

– Что поделаешь… Векселя, – забормотал он.

И я опять попал в мишень, целясь в небо.

– Вы давали пану Дуботолку векселя под имение Яновской, которое вам не принадлежит?

Слезы брызнули из глаз этого оболтуса.

– Это было такое ничтожное количество денег. Всего три тысячи рублей. Псарня нуждается в таком многом…

Все начинало становиться на свое место. Адский план Дуботолка яснел в моих глазах.

– По завещанию Романа Яновского, – забормотал он, обрывая дрожащими руками что-то с визитки, – вставлена такая субституция. Наследство получают дети Яновской…

И жалобно глянул мне в глаза.

– Их не будет. Она ведь умрет, она скоро умрет… П-после них – муж. А она сумасшедшая, кто на ней женится?.. Потом, следующая ступень, последние Яновские. А их нету, нету после смерти Светиловича. А я родственник Яновских по кудели, с женской, как говорится, стороны. Если не будет детей и мужа – дворец мой.

И он застонал:

– Но как я мог ждать? Я весь в векселях. Я такой несчастный человек. И большинство бумаг скупил пан Рыгор… И еще три тысячи дал. Сейчас он здесь будет хозяином.

– Послушайте, – холодно бросил я, – здесь была, есть и будет лишь одна хозяйка, пани Надея Яновская. И потом, неужто вы не чувствуете обыкновенного человеческого стыда?

– Я не надеялся на наследство. Яновская все-таки могла выйти замуж… И я дал Дуботолку долговое обязательство под обеспечение дворца.

– Ладно. Стыд даже рядом с вами не ночевал. Но неужто вы не знаете, что это недействительная с финансовой стороны сделка? Что это криминал?

– Н-не знаю. Я был рад.

– А вы знаете, что вы толкнули Дуботолка на страшное преступление, какому и названия на человеческом языке нет. В чем виновата бедная девушка, что вы возжелали лишить ее жизни?

– Я подозревал, что это преступление, – распустил он нюни. – Но моя псарня…

Я поднялся. С этим болваном и псарем нельзя было разговаривать о совести. Рука моя сама сжалась в кулак.

– Гнида вы! Рук только пачкать не хочется. Вами будет заниматься губернский суд. А пока что я своей властью засажу вас на неделю в подземелье этого дома, чтобы вы не могли предупредить других мерзавцев… Пока закончится это дело.

– Это насилие, – заскулил он.

– Что вы знаете о насилии? – бросил я ему. – Что вы знаете, слизняк?

Через полчаса Рыгор затолкал Гарабурду в подземелье без окон под центральной частью здания.

Железная дверь с грохотом затворилась.