Я чувствовал, что сойду с ума, если не буду заниматься розысками, если не найду вскоре виновных и не накажу их. Если нет Бога, если нет справедливости у начальников – я буду сам и богом, и судьею.

И, ей-богу, ад содрогнется, когда они попадут мне в руки: жилы буду тянуть из живых.

От Рыгора я узнал, что его знакомые ищут в пуще, что он сам хорошо обыскал место убийства и определил, что ждал Светиловича худой высокий человек, скуривший под соснами, поджидая, папиросу.

Кроме того, он отыскал бумажный пыж, вылетевший из ружья убийцы, а также пулю, которой был убит мой друг. Когда я развернул пыж, убедился, что это клочок бумаги, слишком плотной для газеты; скорее всего обрывок от листа какого-либо журнала.

Я заметил слова:

«За каждым есть какая-то вина, если их ведут на казнь… Ваше сиятельство, вы забыли о казненном на кресте… Простите, Бог отнял у меня разум…»

Чем-то очень знакомым повеяло на меня от этих слов. Где я мог знакомиться с чем-то подобным? И все-таки я вспомнил: это была на удивление смелая отповедь доктора Гааза[50]. И читал я об этом в журнале «Северо-Западная старина». Когда я спросил у Яновской, кто его выписывает тут, она равнодушно ответила, что кроме них – никто. И вот тут меня ждал удар: в библиотеке я выяснил, что в этом номере журнала не хватает нескольких страниц и, между прочим, нужной мне.

Я даже похолодел: дело оказывалось серьезнее, вдохновитель дикой охоты был тут, во дворце. И кто это был? Не я, и не Яновская, и не глупая экономка, которая каждый день плакала, заприметив хозяйку, и, видно было, раскаивалась во всем. Стало быть, только Берман-Гацевич.

Это было вполне логично: он бывший преступник, он сведущий в истории человек. Возможно, это он стрелял в меня и убил Светиловича и вырвал лист из журнала. Непонятно было только, почему он убеждал меня в том, что серьезная опасность именно в дикой охоте, а не в Малом Человеке? И еще в том, что он не мог убить Романа, так как не он пригласил Надею к Кульшам и был дома во время убийства. Но разве Светилович в последний день не говорил, что это близкий человек, который был на балу у Яновской? Разве он не говорил, что на него нельзя даже подумать? И он ведь так перепугался, когда я зашел к нему, этот Берман! И разве он не мог быть просто вдохновителем этой мерзости? Правда, неизвестно в этом случае, как можно объяснить существование Голубой Женщины, но это вообще самый темный факт из всей этой истории.

И, главное, непонятно было, какая Берману в этом выгода?

Но такое исчадие ада может что-то придумать.

Я взял у Яновской личный архив Романа и просмотрел материалы его последних дней. Ничего утешительного, разве только запись, что Берман начинает ему не нравиться, исчезает куда-то из дома, слишком интересуется генеалогией Яновских, рассматривает старые планы дворца. Это был уже знаменательный факт! Почему не высказать предположение, что и в появлении Малого Человека, вернее говорить, его шагов, виновен тоже Берман? Мог ведь он откопать старые планы, воспользоваться какой-то акустической тайной дворца и каждую ночь пугать людей шагами.

Я поговорил с Рыгором, и тот сказал, что это вполне возможно, обещал даже помочь, потому что его дядя и дед были печниками Яновских еще при крепостничестве.

– Прячется где-то тут, ворюга, но кто он, где эти ходы в стенах, как он попадает туда – неизвестно, – буркнул Рыгор. – Ничего, отыщем. Найдем. Только вы очень остерегайтесь. Только и видел я на своем веку, что двух человечных панов, так один уже погиб. Жалко будет, если и с тобою что случится. Тогда и вся ваша паскудная порода не имеет права хлеб кушать и воздух портить.

Бермана решили пока что не удалять, чтобы не испугать преждевременно.

После этого я взялся за пристальный анализ письма неизвестного к Светиловичу. Я перепачкал двенадцать листов бумаги, пока не восстановил немного текст письма.

«Андрусь! Я узнал, что ты интересуешься дикой охотой ко<роля Стаха и тем, что> Надее Романовне опасность <угрожает>… (дальше ничего не получалось) моя до… (опять большой пропуск) <стра>дает. Сегодня я разговаривал с паном Белорецким. Он согласен <со мною и> пошел в уезд. Дрыганты – гла<вная ули>ка… Когда получишь письмо – сразу приходи к <рав>нине, где три отдельные сосны. Я и Белорецкий будем ждать <тебя>. …ички на… что это творится на зе<мле?> Приходи непременно. Письмо сожги, ибо мне особенно опас<но будет, если его найдут>… Тв<ои>… др<узья>… над ними тоже ужасная опасность, которую можешь предотвратить только ты… (большой пропуск) …<Прих>оди.

Твой благожелатель Ликол…»

Черт знает, что такое! Я почти ничего не получил от этой расшифровки. Ну, убедился, что тут было что-то преступное. Ну, узнал еще, что неведомый «Ликол…» (что за языческое имя!) ловко использовал наши отношения, о которых мог лишь догадываться. И ничего! Ничего больше! А между тем огромный серый камень лег на могиле человека, который был или мог быть (человек – это то, чем он будет, а не то, чем он является сейчас) для моей страны чем-то во сто раз значительнее меня. И не сегодня, так завтра такой именно камень мог придавить и меня. Куда тогда подевается Надея Романовна?

Тот день принес еще одну новость: доставили записку, в которой высокопарными словами и на особо плохой бумаге меня вызывали в суд уездного местечка. Надо было ехать. Я договорился с Рыгором насчет коня, передал ему свои предположения о письме, а он поведал мне, что за домом Гарабурды следят и ничего подозрительного не замечают.

Мысли мои вновь обратились к Берману.

В этот спокойный и не по-осеннему тихий вечер я долго думал над тем, что ожидает меня в уезде, и решил ни в коем случае не задерживаться там. Я совсем было собирался пойти отсыпаться перед дорогою, когда внезапно, свернув за поворот аллеи, заметил на замшелой скамейке Яновскую. Черно-зеленый от вековых елей свет клал прозрачные отпечатки на ее голубое платье, на руки с заломленными пальцами, лежавшие на коленях, на глаза, немного неосмысленные, как это всегда бывает у человека, который целиком углубился в свои мысли.

Слово, которое я дал самому себе, было твердым, память мертвого друга сделала это слово еще сильнее, и все-таки я несколько минут с каким-то ликующим восторгом думал о том, что мог бы обнять эту худенькую фигуру, прижать к груди, ко всему себе, сломать и устранить ее спокойствие. И мучительно билось мое сердце, так как я знал, что никогда этого не будет.

Но вышел я к ней из-за деревьев почти спокойным.

Вот подняла голову, увидела меня, и каким милым, теплым огнем засияли лучистые глаза.

– Это вы, пан Белорецкий. Садитесь тут, рядом.

Помолчала и сказала с удивительным убеждением:

– Я не спрашиваю вас, зачем вы побили этого человека. Я знаю, если вы совершили это, значит, иначе нельзя было. Но я очень беспокоюсь за вас. Вы должны знать, суда тут нет. Это крючки, это тартюфы, это… плохие и насквозь продажные люди. Они могут осудить вас. И хотя небольшая вина шляхтичу побить полицейского, они могут выслать вас отсюда. Они все – и, я думаю, вместе с преступниками – образуют единый большущий союз. Тщетно умолять их о правосудии: нескоро, может даже никогда, не увидят его эти благородные и несчастные люди. Зачем вы совершили это?

– Я заступился за женщину, Надея Романовна. Вы знаете, у нас такой обычай.

И тут она так проникновенно глянула мне в глаза, что я похолодел. Откуда этот ребенок мог научиться так читать в сердцах, что придало ему такую силу?

– Эта женщина, поверьте, могла и потерпеть. Слишком дорого, когда вас вышлют, заплатит эта женщина за наслаждение, которое вы получили, дав по зубам плутоватому пошлому дураку.

– Не беспокойтесь, я вернусь. А это время ваше спокойствие будет охранять Рыгор.

Глаза ее закрылись угрюмо. Потом она сказала:

– Ах, ничего вы не поняли… Разве дело в этой опасности? Не следует, не следует вам ехать в уезд… Проживите тут еще день-два и оставьте Болотные Ялины навсегда.

Ее рука с вздрагивающими пальцами легла на мой рукав.

– Слышите, я вас очень-очень прошу…

Я был так невнимателен, что сказал:

– В конце этого письма к покойному Светиловичу стоит подпись, часть ее, «Ликол…». Нет ли в окрестностях шляхтича, у которого имя либо фамилия начинались бы так?

Лицо ее сразу помрачнело, как мрачнеет день, когда исчезает солнце.

– Нет, – пораженным и дрожащим, как от обиды, голосом ответила она. – Разве что Ликолович… Это придомок к фамилии покойного Кульши.

– Ну, это вряд ли, – равнодушно произнес я.

Я только через минуту понял, каким я был грубым животным. Это случилось, когда я глянул на нее и увидел, как из-под ладони, которой она прикрыла глаза, выкатилась и поползла вниз тяжелая, нечеловечески одинокая слеза, скорее слеза изнемогающего от отчаяния мужчины, чем девушки-полуребенка.

Я всегда жалко теряюсь и становлюсь Слюнтяем Киселевичем от женских и детских слез, а эта слеза была такова, какую не приведи господь увидеть кому-нибудь в жизни, да еще от женщины, ради которой бы я охотно расшибся в лепешку, лишь бы только она была веселой.

– Надея Романовна, что вы? – забормотал я, и губы мои невольно сложились в усмешку приблизительно того порядка, какая бывает на лице дурака, когда он присутствует на похоронах.

– Ничего, – почти спокойно уже ответила она. – Просто я никогда не буду… настоящим человеком. Я плачу… по Светиловичу, …по вам, по себе. И даже не по нему я плачу, а по загубленной его молодости, – я хорошо понимаю это! – по счастью, какое нам заказано, по искренности, какой у нас нет. Уничтожают лучших, уничтожают достойных. Помните, как говорили когда-то: «Не имамы князя, вождя и пророка и, как листья, метемся по грешной земле». Нельзя надеяться на лучшее, одиноко сердцу и душе, и никто не ответит им. И догорает жизнь.

Поднялась, судорожным движением сломала веточку, которую держала в руках.

– Прощайте, дорогой пан Белорецкий. Может, мы и не увидимся больше. До конца жизни я буду благодарна вам… Вот и все. И конец.

И тут меня на минуту прорвало. Не чувствуя, что повторяю слова Светиловича, я выпалил:

– Пускай убьют – и мертвым притащусь сюда!..

Ничего не ответила, только вновь положила руку мне на рукав, молча глянула в глаза, пошла.

Я остался один.