Искусство ревниво: оно требует, чтобы человек отдавался ему всецело.

Микеланджело Буонарроти, еще один гений эпохи Возрождения, родился в 1475 году в Капрезе в семье обедневшего флорентийского аристократа. Рано потеряв мать, он оказался в теплых руках кормилицы, что была женой каменотеса. Обладая острым умом – и языком, – мастер впоследствии шутил, что впитал мраморную пыль с молоком женщины, что заменила ему мать.

Об отце скульптора до нас дошли сведения следующего порядка: как, может быть, и полагается главе семейства в период, не отличавшийся излишним гуманизмом, он был строг, отстранен и даже жесток. Повлияли ли эти события на формирование личности гения? Дать однозначный ответ значит взять на себя слишком большую власть над знаниями законов формирования психики, поэтому мы предлагаем лишь последовать дальше, чтобы ознакомиться с фигурой скульптора, которая была подобна материалу, из которого он творил: твердой, но со сложным и изменчивым узором.

Микеланджело.

Страшный суд 1537–1541 гг.

Микеланджело стоило бы поставить где-то между двух архетипов – воина и творца. Будучи человеком, не отличающимся смирением, дипломатическими способностями, мягкостью, или, как сейчас сказали бы, soft skills, он сумел филигранно направить источник агрессии, взращенный системой его психики, в созидание. Он не пытался исправить мир – он тесал камень. Он не сражался с людьми – он сражался с формой. Он воспринимал себя не как создателя, а как освободителя:

«Я вижу фигуру в глыбе мрамора и освобождаю ее».

Скульптуры Микеланджело транслируют: быть человеком – значит быть в напряжении. Герои работ гения – будто он сам, желающие выбраться из оков тела, познать истину, стать чистым духом. Каждая мышца Давида – это тревога, воплощенная в камне, его тяжелые думы о будущем своем и того народа, с которым он неразрывно связан судьбой. Каждая складка на Пьете – это сомнения молодого скульптора, дерзнувшего на столь смелый сюжет, и матери, которая будто смирилась с судьбой сына как Богоматерь – но приняла ли она это как женщина?..

Его герои – Давид, Моисей, Лаокоон – всегда на грани: между триумфом и страданием, между телесностью и божественным порывом духа. Его герои – это он сам, творивший до глубокой старости благодаря силе духа и упорству, невзирая на оковы тела.

Микеланджело был представителем архетипа не просто творца, но творца-мученика, вечно пытающегося примирить душу и тело, гордыню и смирение. Он жертвовал собой, находясь в бесконечных страданиях во имя постижения истины и уподобления божественному началу.

Фреска «Страшный суд» в Сикстинской капелле не просто типичный церковный сюжет, вовлекающий прихожан в контекст земного пути и расположенный на западной стене храма. Она о том суде, который Микеланджело устраивал в рамках своей души. Суде, в котором не было окончательного приговора, что терзало творца – и в то же время вдохновляло.

Характер скульптора был далеко не дипломатичным. Свидетельство тому – цитата о том, кого и здесь мы опрометчиво поместили рядом с маэстро: «Пусть мессер да Винчи, незаконный сын трактирной служанки, корчит из себя белоручку и неженку. Я – потомок древнего рода, не стыжусь моей работы, не брезгую по́том и грязью, как простой поденщик. Что же касается преимуществ ваяния или живописи, то это спор нелепый: искусства все равны, вытекая из одного источника и стремясь к одной цели. А ежели тот, кто утверждает, будто бы живопись благороднее ваяния, столь же сведущ и в других предметах, о которых берется судить, то едва ли он смыслит в них больше, чем моя судомойка».

Микеланджело был в некотором роде одержим: не терпел вмешательства в процесс работы, конфликтовал с заказчиками, папами и даже с высшими силами. Он мог работать до изнеможения, не ел, не спал, носил ту же одежду по несколько недель.

Да, он был в некотором роде чудаком, но он умел превращать страдание в силу, напряженность – в красоту, одиночество – в образы.

Был ли он счастлив? Он был велик, а это совсем не подразумевает счастье.