Грохот вдалеке. Бомбежки. Ее рука на мгновение сжимается. Расслабляется. Как только она расслабляется, возвращается дрожь. У стены в коридоре ряды ящиков и коробок с архивами.

Сегодня утром доктор Эбнер попросил ее помочь сестре Гунде сложить в коридоре все бумаги, которые хранились в его прежнем кабинете, административные, медицинские или касающиеся гражданского состояния, секретные и нет. В «Хохланде» так много документов, в мельчайших подробностях фиксирующих повседневную жизнь: снабжение продуктами, наем персонала, даже подсчет в граммах, сколько кофе потребляют в каждом из домов Лебенсборна, а кроме того, масса прибывающей отовсюду почты: поздравления, письма с благодарностями, приказы; здесь же документы о приеме на службу, отъездах – все для безупречно отлаженной работы изо дня в день, и вдруг ничего от этого не осталось, безупречность испарилась, все рушится в беспорядок и панику.

– Куда мы переносим архивы? – спрашивает она.

Доктор не отвечает. Пока сестра Гунда управляется с грудой папок, Хельга разбирает полки, раскладывает документы по коробкам. Она старается сохранить порядок, все аккуратно надписывает, чтобы, когда придет время, как можно лучше и как можно быстрее все расставить по местам.

– Это ни к чему, – говорит доктор, глядя на ее работу.

– Когда за ними приедут?

Ответа нет. Она вспоминает июль прошлого года, когда пришлось перевезти все архивы из Мюнхена в Штайнхёринг. Мюнхен! После бомбежек от города почти ничего не осталось. В тот раз все было тщательно организовано и все спасенные архивы отнесли в первый из новых корпусов. Так эти документы отправятся туда же? Или то, что хранится здесь, теперь уедет куда-то еще? У нее сердце сжимается, когда она смотрит на кое-как составленные коробки без наклеек, без всяких описаний, нечего и надеяться хоть что-то в них найти. И снова бомбят Мюнхен, днем и ночью, но что там еще разрушать?

Хельга молча складывает бумаги. Доктор опустошает свой кабинет. К обеду они собрали в коридоре с полсотни коробок. И тогда доктор подходит к ней:

– Я сохранил письмо, где наш рейхсфюрер упоминает вас. Перечитывайте его в минуты сомнений. А теперь отдохните немного, сестра Хельга, это необходимо.

Он озабоченно качает головой, в его близоруком взгляде за стеклами очков она различает уязвимость, почти слабость, но тень быстро исчезает, он по-прежнему держится прямо, по-прежнему переутомлен и почти весел. Верующий, нисколько не утративший веры.

– Никогда не забывайте, сестра Хельга, Wir haben eine weisse Weste. На нас белые одежды[26].

– Jawohl, герр доктор.

Он протягивает ей конверт и направляется в родильное отделение – пора делать обход. Она сует письмо в карман передника.

Хмурится, поджимает губы. Горестно смотрит на составленные у стены ящики. В одном из них замечает толстые папки песочного цвета, те, что доктор хранил в сейфе, единственные бумаги, к которым у нее никогда не было доступа. Они без разбора, как попало свалены в ящик, и она догадывается, что никуда их не отправят. Помедлив, она подходит ближе. Зачем-то возвращается в пустой кабинет, где ничего не осталось, кроме нескольких катышков пыли, они прятались за всеми этими бумагами, и метелка до них не добралась. Выходит. Смотрит налево, направо, нигде никого. Берет три папки и спешит к величественной лестнице, прижимая их к себе, стараясь, чтобы никто не заметил. Издали снова доносится взрыв. Она крепче прижимает папки.

В комнате сестра Адельгейд, она валяется на кровати, тонкое лицо раскраснелось, но кажется встревоженным. Растрепанные волосы, мятая форма, вчерашний передник. Рядом с ней хохочущая до упаду сестра Карла держит за горлышко бутылку шнапса. Пахнет крепким алкоголем и перегаром. И даже – Хельга готова в этом поклясться – табачным дымом. Все еще прижимая к себе папки, она открывает окно.

– Адельгейд, ты сегодня ночью дежуришь.

Карла продолжает смеяться, зажав рот рукой, и Адельгейд тянет ее за руку:

– Пойдем прогуляемся.

Карла засовывает бутылку в карман передника, встает. Тяжелая бутылка заметно оттягивает карман. Обе выходят.

Хельга слышит, как они за дверью еще громче заливаются смехом.

Смех затихает, снова уступив место крикам и плачу. Она не может слышать этот плач, он теперь идет отовсюду, по всему дому, превратившемуся в ад, эхом отражается от стен, один заплачет, другие подхватывают, она уже не может его выносить. Адельгейд тоже стала невыносима. Глубоко вздохнув, Хельга садится на край кровати. В конверте, который дал ей доктор, всего один отпечатанный на машинке листок из письма, в котором, наверное, было несколько страниц. Во второй половине второго абзаца говорится о «прелестной сестре из Грасберга», которая произвела на него наилучшее впечатление и кажется «очень сведущей медицинской секретаршей». Если доктор сочтет это уместным, она «несомненно, могла бы заменить Марго Хёльцер», на которую ему снова жаловалась фрау такая-то, он прикладывает жалобу к этому письму. «Я рассчитываю, что ты, mein Freund, друг мой, решишь эту проблему. В конце концов, дом „Хохланд“ – образцовый центр нашего проекта Лебенсборн». Подпись осталась на следующей странице. Хельга достает из ящика стола свой дневник, вкладывает в него листок и пишет.

Дом «Хохланд», 29 апреля 1945

Грохот бомбежек днем и ночью. Мюнхен. Очень тяжело для всех.

Немки боятся оставаться и боятся уезжать. Все остальные женщины боятся и остаются.

Позавчера уехала сестра Урсула, вернулась в Аахен.

Разобрали и перенесли в коридор все архивы из кабинета доктора Эбнера.

Она возвращает дневник на прежнее место. Собирается заглянуть в первую папку, передумывает, откладывает ее. Ложится. Закрывает глаза. Открывает. Незачем и пытаться, даже думать об этом нечего. Теперь она спит только урывками, засыпает как проваливается и вскидывается, просыпаясь. Сегодня 29 апреля, а она даже не начала составлять расписание на май. Сердце колотится, как после бега. За окном снова грохот взрыва – кажется, на этот раз ближе.

Она встает. Помедлив, в конце концов прячет папки в свой платяной шкаф, под белье. Расправляет платье, разглаживает передник. Перед зеркалом надевает чепец, выравнивает. Лицо поблекшее, тонкая кожа вокруг глаз и на висках увядшая, потемневшая от усталости. Надо прямо сейчас заняться майским расписанием.

В коридоре на нее налетает перепуганная пансионерка:

– Oberschwester, бомбардировки не прекращаются. Может, нам с детьми перебраться в подвалы?

– Ничего не бойтесь, фрау Антония. С самого начала войны Штайнхёринг ни разу не бомбили.

Из коридора, ведущего в кабинеты, исчезли все ящики и коробки. 13 часов.

Около 16 часов, осматривая молоденькую роженицу, которой придется заново накладывать швы, Хельга чует запах, который пробивается сквозь запах дезинфицирующего средства. Пахнет пожаром. Она кладет свежий слой ваты, поправляет ночную рубашку встревоженной женщины, прикрывает ее одеялом и, не слушая ее расспросов, выходит. Пускается бежать, сама не зная зачем, ищет, где горит. Это снаружи, на задах «Хохланда», неподалеку от пруда. Большой костер. Четыре женщины бросают в него папки с документами, и пламя так разгорается, что Хельга отступает на несколько шагов. Ни одной из женщин она не узнаёт. Это служащие из административного корпуса, она с ними почти не пересекается. Почти все они по вечерам уходят домой, лишь несколько живут здесь же. Они ходят взад и вперед с тачками, полными папок, коробок и бумаг. За всем этим наблюдает молодой эсэсовец. И тут она видит в стороне собственные коробки, подходит ближе, различает наклейки со своим мелким, аккуратным почерком. Берет коробки, оттаскивает от огня, первую, вторую, с большим трудом, коробки очень тяжелые. К ней подходит толстая сердитая женщина:

– Что вы делаете? – И забирает у нее первую коробку.

– Где доктор Эбнер? – спрашивает Хельга.

Та пожимает плечами и сует коробку в самый жар.