Капля падает в раковину. Раковина фарфоровая, а кран течет. Рене помнит, как капала в таз вода в день, когда она приехала в Ламорле. Это так далеко, далеко, далеко, ушло безвозвратно. Волосы у нее отросли, стали почти как у обычной девушки. Капля. Она проводит рукой по волосам. Сворачивается клубком. Ее тошнит. Если не двигаться, чуть полегче. Капля.

Шум мотора за домом. Она вздрагивает. Встает. Делает несколько шагов к окну. Прикрывает ладонью левое веко – свет слишком яркий. Своим единственным драконьим глазом Рене пристально смотрит на военный грузовичок. Смотрит, как Schwestern выгружают из него плетеные корзины. Одна из сестер вытаскивает из корзины младенца. Откуда их везут? Откуда они берутся? Где их матери? Их везут с войны, а матери, может, умерли. Там есть и несколько детей постарше, лет двух или трех. Почти все они плачут. У машины суетятся не только Schwestern, но и служанки, и кухарки, несут детей в дом.

С утра ее переселили в новую комнату, и пока она здесь одна. Обычная комната, похожая на ту, где она жила до своего побега, с таким же видом на парк. И завтракала она вместе с другими в общей комнате, хотя есть ей не хотелось. Она не чувствует голода с тех пор, как пыталась уйти отсюда. Металлический привкус во рту усилился. Покидая изолятор, Рене поняла, что больше никогда не сбежит, уйти из «Хохланда» означает умереть. Но если война войдет сюда, ей придется уйти. И умереть. Она остается здесь только из-за ребенка. Захватчик и снаружи, и внутри, она захвачена изнутри.

Она открывает окно пошире, но этого недостаточно. Ей трудно дышать. Ребенок занимает место ее легких, и как бы она ни старалась, ей не хватает воздуха, он застревает в горле, почти не спускаясь в грудь. Дышать нечем. Она ложится на спину. Ее дыханию теперь в ней тесно, она дышит часто и неглубоко. А тошнит ее, потому что ребенок давит на желудок. Она поворачивается на бок. Встает, бросается к раковине. Ее рвет.