Доктор Эбнер сидит за своим рабочим столом, вид у него озабоченный, но он, как всегда, улыбается.
– Сестра Хельга, – говорит он, знаком предлагая ей сесть, будто пациентке.
Слегка растерявшись, она садится. Время тоже непривычное, уже поздно, пансионерки вышивают в общей комнате и скоро пойдут наверх.
– Liebe Schwester Helga, вам известно лучше всех, насколько беспокойными были последние дни. Две пансионерки не оправдали наших надежд. Но речь не об этом, я пригласил вас в такой неурочный час, потому что в нашем доме возникла серьезная проблема. Сегодня нам пришлось уволить старшую медсестру.
Хельга, распахнув глаза, прикрывает ладонью рот.
– Да, вы ведь тоже знаете, что ее работа часто оставляла желать лучшего. И некоторые из наших матерей мне на нее жаловались. И, как вы помните, она проговорилась, назвав имя Kindesvater, отца ребенка одной из них, хотя она, как и вы, как и я сам, обязана соблюдать строжайшую секретность. Дошло до того, что несколько пансионерок написали нашему рейхсфюреру. Он и попросил меня провести расследование. Сегодня утром вещи сестры Марго осмотрели, и мы нашли в ее чемодане фарфоровую посуду фабрики Allach, которая исчезла из наших шкафов несколько месяцев назад.
Хельга чуть покачивает головой.
– Допросив ее, мы велели ей немедленно покинуть «Хохланд». Я хочу, чтобы вы, сестра Хельга, ее заменили.
– Aber, но, герр доктор…
– Вы прекрасно справитесь. Вы мне необходимы.
Она молчит. А потом:
– Я к вашим услугам, герр доктор.
– Знайте, что наш рейхсфюрер вас запомнил и очень лестно о вас отзывался.
Он улыбается. Она краснеет, опускает глаза:
– Danke, Herr Doktor. – Потом, опять помедлив, решается: – Herr Doktor…
– Ja?
– Как вы думаете, можем мы дать еще один шанс маленькой Französin? Она так молода, совсем девочка.
– Даже если не касаться этой странной истории с письмом, в любом случае, покинув «Хохланд», она подвергла опасности своего ребенка, а это худшее, что может сделать мать.
– Да, но ни одна из наших пансионерок не знает, до какой степени голод ожесточил крестьян против них. Она всего лишь хотела прогуляться.
Доктор кивает, поднимает брови.
– Слышали бы они, что говорят о них в деревне. – Пауза. Она делает едва заметный жест, переводит дыхание. – Видите ли, герр доктор, Kindesvater – сын группенфюрера Фейербаха. Вам известно, что дед будущего ребенка по отцовской линии только что умер. Мы не можем отослать ее, не спросив мнения отца ребенка, а он на фронте.
Доктор Эбнер улыбается, протирает тряпочкой свои маленькие круглые очки.
– У вас доброе сердце, сестра Хельга, очень доброе, и вы совершенно правы. Вот только решаю не я, а штандартенфюрер Зольман, и я не знаю, как он хочет поступить с этой девушкой, ее уже не должно быть здесь. Но я поговорю с ним об этом. Ребенок, несомненно, будет красивым. Знаете ли вы, что рыжие волосы – квинтэссенция светлых? Рыжий цвет и кожу, краснеющую от первого же солнечного луча, дает феомеланин, это полезный меланин. Если Kindesvater не хочет ребенка, какая-нибудь добрая немецкая семья обрадуется этому малышу. Да, я завтра поговорю об этом с Зольманом, мы оставим die Französin здесь – по крайней мере, до рождения ребенка. Наш рейхсфюрер достаточно часто повторял нам, что мы примем всю хорошую кровь, откуда бы она ни взялась. Только, bitte schön, не возвращайте ее в комнату фрау Герды, я не хочу, чтобы мне снова звонил ее муж.
– Danke, доктор Эбнер.
Дом «Хохланд», 14 ноября 1944
Старшая сестра! Я приступаю к работе завтра. Новое начало. На этой должности я буду ближе к пансионеркам и детям, но я смогу искупить свои промахи. Сделаться незаменимой для доктора. Снова стать безупречной. Я чувствую, что возрождаюсь.