Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».
Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.
Нынешний статус: спорная территория.
Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.
Дата: 18 августа 2215 года.
Коридор пах горелым мясом.
Алекс-3 шёл быстро — широким стелющимся шагом, перенося вес с пятки на носок, бесшумно, как бесшумны существа, для которых тишина не привычка, а конструктивная особенность. За его спиной — каюта с семьёй Хромцовой и восемь распростёртых тел в коридоре жилого модуля. Впереди, в ста семидесяти метрах по прямой — рваный треск штурмовых винтовок, лязг клинков, крики на двух языках. Между ним и этим боем — верхняя палуба, залитая мигающим красным, заваленная осколками потолочных панелей и мертвецами в лёгких флотских комбинезонах. Охранный взвод, полёгший здесь четверть часа назад. Алекс перешагивал через них аккуратно — споткнуться означало потерять две десятых секунды. Иных причин для аккуратности его система приоритетов не содержала.
Левое плечо грело — перегрев повреждённого теплоотвода. Два попадания оставили на синтетической коже неровные прогалины, сквозь которые проступал матовый металл несущего каркаса. Функциональность руки — девяносто один процент. Допустимо.
На пересечении коридоров он остановился. Впереди, в пяти метрах — развилка. Голоса. Турецкая речь, негромкие команды: зачистка, дверь за дверью. Пятеро янычар — два «контролёра» на проходе, трое проверяют каюты. Из ближайшей донёсся крик — мужской, низкий, оборванный ударом. Алекс идентифицировал голос как не принадлежащий к списку защищаемых объектов и продолжил оценку.
Расклад: двести миллисекунд на анализ. Пятеро — не проблема. Проблемой был звук. Выстрелы, падение бронескафандров, призыв о помощи в эфире — всё это разнесётся по палубе и привлечёт внимание основных сил, давивших на Ермолова у мостика. Алексу нужно было не сюда — ему нужно было туда, к перекрёстку, в тыл атакующим. А для этого — тишина.
Техническая панель в стене — две заклёпки и фиксатор. Пальцы отжали фиксатор без усилия, панель отошла, открывая вентиляционную шахту: тесную, рассчитанную на ремонтных дронов, перегороженную каждые десять метров аварийными заслонками — обесточенными, как и всё некритичное оборудование после абордажа. Достаточно для худощавого корпуса андроида. Алекс скользнул внутрь и двинулся параллельно коридору, отжимая заслонки одну за другой — мимо пятерых янычар, которые так и не узнали, что смерть прошла в полутора метрах над их головами.
Сорок метров по шахте. Решётка выхода — прямо над развилкой, откуда коридор «Б» вёл к мостику. Сквозь прутья решётки оптика Алекса зафиксировала бой.
Баррикада из бронещитов, опрокинутых терминалов и тел. За ней — двадцать пять единиц живой силы обороняющихся, потери от исходного состава — пятьдесят восемь процентов. Перед ней — свыше сорока штурмовиков в чёрной броне, идущих по четырёхметровому коридору плечом к плечу. В двух местах — прорывы. Баррикада теряла структурную целостность. Расчётное время удержания без подкрепления: четыре-шесть минут.
Оптимальное решение: удар в тыл. Точка входа: зазор между задним рядом и эскалаторной площадкой, два метра. Последовательность: начать с замыкающих, двигаться к голове колонны. Инструменты: руки.
Алекс отжал решётку и бесшумно опустился в коридор — приземление на полусогнутые, без звука. Впереди — спины янычар. Две секунды неподвижности, пока ближайший замыкающий качнулся на шаг вперёд, открывая шею над краем нагрудника.
Алекс начал работу…
…По ту сторону баррикады — за завалом из щитов и мертвецов, сквозь дым и красные всполохи аварийных ламп — этой работы ещё не слышал никто. Ермолов дрался — как дрался последние двадцать минут, с тех пор, как эскалаторная шахта была завалена и единственным направлением атаки остался этот проклятый коридор.
Его «ратник» был пробит в трёх местах, левый бок — мокрый, горячий, и он знал, что это не пот. Наградная сабля в правой руке горела голубым плазменным светом — Ермолов получил её из рук Хромцовой два года назад, и тогда казалось, что клинок никогда не выйдет из ножен по-настоящему. Сейчас он был единственным чистым светом в аду дыма и копоти. Левой рукой Ермолов держал пистолет, стреляя в тех, кто лез через баррикаду, — короткие, точные выстрелы, без суеты.
Мичман Тарасов с двумя бойцами закрывал правый фланг. Савченко с пятёркой — левый, у самой стены, где из вывороченной переборки торчали провода и капало что-то маслянистое. Остальные — в центре, за щитами, меняя обоймы, подбирая оружие убитых, делая то единственное, что ещё оставалось: не умирать. В прорыве справа от Ермолова янычар навалился на морпеха, вдавив ему колено в грудь, и Ермолов услышал, как хрустнул нагрудник — или рёбра под ним — прежде чем Тарасов ударил янычара штыком в сочленение шлема.
А за баррикадой — снова и снова — закованные в броню штурмовики, лязг ятаганов с плазменной кромкой, гортанные команды на турецком и тяжёлый размеренный топот подкреплений, поднимающихся снизу. Второе направление — эскалаторная шахта — пока молчало, но из-под обломков завала уже доносились удары и скрежет: янычары разбирали баррикаду, и этот методичный, неостановимый звук вгрызался в сознание хуже любой канонады.
Ермолов знал: ещё одна такая волна — и всё. Людей не хватало. Боеприпасов — на десять минут, если стрелять короткими.
Связь ожила — голос Хромцовой, ровный, жёсткий:
— Капитан Ермолов. Третье направление — от жилого модуля. Что там?
— Тихо, — выдохнул он, отшатнувшись от ятагана, чиркнувшего по нагруднику. — Не знаю, почему. Ждём оттуда третью волну — и тогда всё.
— По третьему направлению идёт помощь. Одиночная цель. Без брони. В очках. Не стрелять.
— В очках, — повторил Ермолов.
— Выполняйте, капитан.
Он хотел спросить. Не успел — янычар в чёрном бронескафандре перевалил через баррикаду слева, сбив с ног Тарасова, и Ермолов шагнул туда, перехватывая удар ятагана саблей. Клинки столкнулись — голубое на голубое — и коридор залило нестерпимым бело-синим светом, от которого на секунду ослепли все…
…Та же вспышка — но уже выжженное белое пятно посреди рваного видеопотока — мелькнула на тактическом дисплее Хромцовой. Единственная уцелевшая камера коридора «Б» моргнула помехой и восстановилась. Хромцова машинально потянулась к ползунку контрастности и остановила руку: бессмысленный жест, привычка мирного времени. Она убрала пальцы с панели.
Зелёная отметка Алекса на схеме палубы двигалась от жилого модуля к перекрёстку. Семь красных точек — остатки одной из янычарских групп — стягивались к эскалаторной площадке. Хромцова отметила: группа отступает к своим, быстро, без остановок. А на правом дисплее — на тактической карте орбиты — двадцать серых и чёрных значков стояли там, где утром горели зелёные. Из сорока кораблей эскадры огоньки жизни сохраняли четыре.
Она не стала спрашивать у Забелина подробности — не сейчас. Но один вопрос не отпускал, и она задала его, не поворачивая головы:
— «Полтава»?
Забелин стоял у пульта связи в «ратнике», мешковатом на его сухопарой фигуре. Посмотрел на дисплей. Серая точка.
— Двадцать шесть минут без контакта. Пытаемся по аварийной частоте.
Серая. Пегов мог быть жив. Мог быть мёртв. Его последние слова — «Было честью, Агриппина Ивановна» — стояли в ушах как фраза, оборванная на полуслове, и эта незаконченность саднила хуже определённости.
— Продолжайте, — сказала Хромцова…
…Двумя палубами ниже, у эскалаторной площадки, юзбаши Кемаль — тот, чьи семь красных точек только что скользнули по экрану Хромцовой, — пытался привести мысли в порядок.
Двенадцать абордажей за карьеру. Шесть русских кораблей. Он знал, как дерутся русские: отчаянно, упрямо, до последнего патрона и дальше — прикладами, кулаками, зубами. К этому можно подготовиться. Это — человеческое.
Но, то, что произошло в коридоре жилого модуля, человеческим не было.
Кемаль прокрутил в памяти: невысокий силуэт в гражданском комбинезоне. Блеск круглых стёкол в аварийном свете. Юнус и Салим — оба с Фамагусты, оба ветераны — легли, не успев понять, от чего. Двойной хруст, как треск ломающегося льда. Потом девять стволов ударили в коридор — и не нашли цели: силуэт исчез, будто никогда не стоял. А потом возник снова — на два отсека дальше, из технического люка, — и за четыре секунды тыл колонны перестал существовать.
Первым побуждением Кемаля было вернуться. Собрать оставшихся и ударить — потому что янычар не бежит, янычар перестраивается и атакует. Он уже набрал воздуха для команды, когда увидел, как Мехмет — лучший стрелок отделения — всадил пулю в цель. В упор, с трёх метров. Комбинезон лопнул, ткань обуглилась и разошлась — а под ней оказалось то, от чего Кемаль потерял заготовленную команду. Гладкий литой металл, как корпус снаряда. Существо сделало шаг вперёд.
Команда застряла в горле. Кемаль проглотил её — как глотают горечь — и нащупал канал связи:
— Баязид-один, это двести пятая. Контакт с неопознанным противником. Верхняя палуба, сектор жилого модуля. Потери — большие. Один противник. Повторяю — один. Не человек. Стрелковое оружие неэффективно. Запрашиваю тяжёлое вооружение.
Голос Озтюрка — ровный, осторожный:
— Повторите, юзбаши. Один противник?
— Один. Без брони.
Пауза. Потом:
— Принято. Отходите к основным силам. Доложу командующему.
Кемаль отключился и посмотрел на семерых бойцов, которые смотрели на него. Он знал выражение страха — видел его достаточно, чтобы читать как текст. Это было другое. Что-то, чему двенадцать абордажей не дали названия.
— К эскалаторам, — скомандовал Кемаль. — В колонну. Двигаемся.
Семеро двинулись — быстро, собранно, контролируя тыл. Но каждый из них, уходя по коридору, оглядывался. Потому что там, среди мертвецов в чёрной броне, стоял тонкий силуэт с блеснувшими стёклами и смотрел им вслед — без спешки, без усталости, без сожаления…
…Те же стёкла — крохотная белая точка на рваном кадре камеры — совпадали сейчас с зелёной отметкой на дисплее Хромцовой. Она отслеживала путь Алекса урывками: дым, выбитые пиксели, полосы помех. Зелёная точка ползла от жилого модуля к перекрёстку. Красное море вокруг неё множилось.
Хромцова повернулась к левому экрану — и увидела, как зелёная точка Алекса вошла в пятно красных у коридора «Б». Камера показывала мешанину: дым, вспышки, тёмные контуры штурмовиков, перелезающих через завал из щитов и тел. Баррикада прогибалась. Ермолов мелькнул в кадре — голубая полоса сабли, взмах, чьё-то тело отлетело назад. Но за ним — ещё одно, и ещё, поток, который невозможно было остановить двадцатью пятью парами рук.
И в этот момент что-то дрогнуло в заднем ряду атакующих. Хромцова видела это сверху, с бесстрастностью камеры: чёрные точки в хвосте колонны начали гаснуть — одна за другой, как лампочки в перегоревшей гирлянде.
Ермолов не видел того, что видела Хромцова. Он услышал.
Звук пришёл из-за спин янычар — оттуда, где было их «безопасно», их тыл, их зачищенное, контролируемое пространство. Два шлепка — глухих и тяжёлых, как падение мешков с песком. Потом — треск, высокий, тонкий, как звук, с которым ломается толстая кость. Крик — оборванный на полуслове. Ещё один. И ещё. Шесть криков за три секунды, каждый короче предыдущего.
Давление на баррикаду дрогнуло. Передний ряд янычар ещё давил, ещё лез через завал, — но задний обернулся, и Ермолов увидел их лица за триплексами шлемов: растерянность, внезапную и слепящую. Что-то ломало строй с тыла, и они не понимали — что.
Бинбаши, командовавший штурмом, заорал: «Развернуться! Тыл!» Колонна раскололась: половина продолжала давить на баррикаду, половина развернулась, пытаясь выстроить оборону в направлении, откуда ещё секунду назад не исходило угрозы. Между двумя половинами — метр, полтора зазора.
Ермолов не стал разбираться, что происходит за линией врага. Помощь в очках — без очков — в шляпе с перьями — ему было всё равно. Зазор — это окно. Окно — это шанс.
— Гранаты! — крикнул он. — Всё, что есть — в коридор! И вперёд! Через них!
Две последние импульсные гранаты полетели через баррикаду — направленные, с магнитной головкой. Одна прилипла к нагруднику янычара в первом ряду и сработала, отбросив его и двоих соседей в переборку. Вторая рванула у пола, выбив ноги из-под троих. В пролом, образовавшийся на секунду, Ермолов бросил всех, кого мог.
Морпехи перевалили через баррикаду — не строем, не цепью, а одной сплошной яростной массой, врезавшейся в расколотую колонну. Ермолов шёл первым — сабля в правой, пистолет в левой, он шёл, потому что остановиться означало лечь, а лечь — значило, что люди за его спиной лягут тоже.
Впереди — хаос. Развернувшиеся к тылу янычары стреляли через своих, и очереди находили чёрную броню чаще, чем серые «ратники». Ермолов врубился в самую гущу — сабля нашла щель между шлемом и нагрудником, янычар осел, и за его падающим телом Ермолов впервые увидел того, кто работал с другой стороны.
Худощавый, в изодранном комбинезоне. Без брони. Движения — ничего общего с тем, как дрались люди вокруг: ни замахов, ни рывков, ни надрыва. Ладонь, предплечье, локоть — каждое касание заканчивалось падением. Точность часовщика, разбирающего механизм на детали.
Круглые очки — целые, чистые, невозможные — блеснули в тусклом свете.
Ермолов сразу понял. Вспомнил слова Хромцовой: «Одиночная цель, без брони, в очках. Не стрелять.»
Он не стрелял. Он рубил — тех, кто был между ним и этим существом в очках, прокладывая просеку сквозь янычар, чтобы две силы сомкнулись. Три шага. Пять. Сабля описывает круги. Тарасов — рядом, прикрывая бок. Савченко — чуть позади, огрызаясь короткими очередями.
Двусторонний удар в узком пространстве — самое страшное, что может случиться с колонной. Бинбаши понял это за секунду до того, как строй рассыпался. Скомандовал отход — единственное, что ещё могло спасти оставшихся. Пятнадцать из сорока — те, кто стоял на ногах — откатились к эскалаторной площадке, перешагивая через своих, отсекая проход очередями. Алекс не преследовал. Ермолов — тоже: гранат не осталось, а бросать людей в погоню по прямому простреливаемому коридору было бы самоубийством.
Бой в коридоре захлебнулся.
На полу — два с лишним десятка неподвижных тел в чёрном, россыпь гильз, обломки щитов, чья-то оторванная рука, ещё сжимающая эфес ятагана. Воздух — горячий, плотный, провонявший кровью и горелым полимером. Единственный уцелевший светильник мерцал красным, и с каждым тактом картина вспыхивала и гасла: свет — мертвецы, тьма, свет — мертвецы, тьма.
Ермолов привалился к переборке. Левый бок гудел. Он посмотрел на того, кто стоял в трёх метрах среди павших и неторопливо поправлял круглые очки на переносице — левой рукой, потому что правая была цела, а левое плечо, видневшееся через прореху в комбинезоне, представляло собой вмятый металл с выпирающими из-под обшивки жилами искусственных мышц.
— Капитан Ермолов, — произнёс Алекс тем тоном, каким метрдотель обращается к постоянному гостю ресторана. — Рекомендую заблокировать коридор на новой позиции — вот здесь, за перекрёстком. Противник перегруппируется на эскалаторной площадке. Также: завал в шахте частично расчищен. Прорыв — через четыре-шесть минут.
— Четыре-шесть минут, — повторил Ермолов. Окинул взглядом коридор — груды чёрной брони вповалку, стены в подпалинах, одинокий светильник, отсчитывающий секунды с упрямством, которое в другое время показалось бы комичным. Потом посмотрел на робота с учтивым голосом и круглыми очками. — Сойдёт.
Он оттолкнулся от стены и повернулся к своим. Они стояли и сидели вдоль переборок, зажимая раны, вставляя обоймы в трофейные винтовки. Дышали. Это было главное — они дышали.
— Савченко — к эскалаторной шахте. Укрепить завал. Вскрыть переборку, если материала не хватает. Тарасов — баррикада на новой позиции, вот здесь. Трофейные щиты — вперёд. Кто не может стоять — на мостик, к медикам. Остальные — две минуты на перезарядку. Две минуты, не больше.
Люди зашевелились. Медленно, с хрустом изношенных механизмов, — но зашевелились. Потому что приказ — это структура. А структура — то, что удерживает на ногах, когда ноги не держат…
…Хромцова дала им ровно сто секунд.
Она считала — не по часам, а по ударам собственного пульса, который стучал в висках слишком быстро и слишком громко. Она заметила это, и спокойная холодная злость на собственное тело — ты не будешь мне мешать, не сейчас — вернула частоту в норму. Ста секунд хватило на то, чтобы Ермолов перестроил оборону, Савченко потащил к шахте обломок переборки, а Алекс молча встал в коридоре «Б» с подобранным бронещитом, перегородив проход собственным корпусом.
Потом тишина кончилась. Удары в эскалаторной шахте стали громче — скрежет разбираемого завала и новый звук, которого она боялась больше всего: гудение лазерного резака.
— Режут, — сказала она вполголоса.
— Направленный резак, — подтвердил Забелин. Помолчал, считая что-то про себя. — Минуты три. Может, четыре.
Алекс прогнозировал четыре-шесть. Янычары оказались быстрее, чем позволяла статистика.
Хромцова переключила канал:
— Алекс. Эскалаторная шахта. Они режут.
— Фиксирую, — голос робота не изменился ни на полтона. — Корректирую прогноз. Прорыв через две-три минуты. Рекомендую перераспределить людей: основная группа — к шахте, я удержу коридор «Б».
— Ты один.
— Коридор «Б» — узкий, четыре метра. Одновременно могут атаковать трое-четверо. Я справлюсь дольше, чем группа Савченко у шахты, где проход — семь метров.
Хромцова молча передала приказ Ермолову. Перетасовка: восемнадцать — к эскалаторной шахте, включая самого Ермолова. Четверо — остаются на мостике, последний рубеж. Алекс — один — в коридоре «Б».
Гудение резака нарастало. Через камеру Хромцова видела, как из завала проступает оранжевая полоса расплавленного металла, расползаясь, как трещина во льду. За этой полосой ждали сотни янычар — свежих, поднявшихся с нижних палуб. Средняя палуба была полностью под их контролем, и Хромцова заставила себя посмотреть на внутренние камеры — те немногие, что ещё работали: коридоры нижних уровней кишели закованными в броню штурмовиками, стягивающимися к шахтам и проходам.
И в тот момент, когда оранжевая трещина готова была лопнуть, когда Ермолов выстроил людей у шахты, а Хромцова поймала себя на том, что пальцы онемели на эфесе сабли — сжимала так, что суставы свело, — Забелин повернулся от терминала. Лицо — неподвижное, но что-то дрогнуло в углу рта — на одно мгновение, не дольше:
— «Североморск» — пал. Тихомиров… — одно мгновение. Совсем короткое. — Капитан третьего ранга Тихомиров погиб при обороне мостика. Янычары подтвердили захват.
Хромцова не закрыла глаза. Но левая рука дёрнулась — коротко, непроизвольно — и Забелин отвёл взгляд. Он видел это движение. Она знала, что он видел. Этого было достаточно.
— Три, — сказала она.
Забелин понял.
— Три корабля из сорока. «Севастополь», «Рафаил», «Князь Таврический». Остальные — захвачены или уничтожены.
Три. И «Паллада» — четвёртая. Последняя. Та, на которую шёл Бозкурт лично.
Хромцова обвела взглядом мостик — своих людей. Операторы у терминалов, штурман за погасшей навигационной консолью, связисты, артиллеристы, чьи орудия давно молчали. Все — в «ратниках», с оружием, готовые к тому, что произойдёт, когда падёт последняя баррикада. Измотанные лица, тени под глазами, сухие, потрескавшиеся губы. Но — на ногах. Каждый.
На экране оранжевая трещина лопнула. Кусок завала, подрезанный резаком, рухнул внутрь шахты, и в образовавшийся проём хлынули штурмовики — первый ряд, второй, третий. Савченко открыл огонь. Ермолов — рядом, пистолет в одной руке, сабля — в другой. Залпы ударили по ушам даже через переборки мостика, даже через динамик связи на минимальной громкости.
Хромцова вышла на канал Алекса:
— Сколько?
Она не уточнила — сколько чего. Алекс понял. Робот считал: скорость прорыва через шахту, темп накопления сил, боеприпасы Ермолова, толщину новой баррикады Тарасова, собственные повреждения.
— При текущей интенсивности, с учётом прорыва через шахту, — ответил Алекс, — от двенадцати до восемнадцати минут.
— Не надо, — оборвала Хромцова.
— Госпожа вице-адмирал?
— Не надо продолжать. Я уже посчитала.
Полсекунды тишины. Потом Алекс, с безупречной учтивостью:
— Разумеется.
Хромцова разжала пальцы на эфесе. Четыре зелёных огонька из сорока. Красное море вокруг них. Значок «Паллады» — осаждённой крепости с двадцатью шестью защитниками и одним андроидом, не входившим в списочный состав.
Три направления. Одновременно. Финальный удар.
На экране камеры коридора «Б» — Алекс с бронещитом в руке. Круглые очки. Ни одного лишнего движения.
Двенадцать минут. Хромцова выбрала нижнюю цифру — потому что за сорок лет службы выучила: худший вариант сбывается всегда…