В начале ноября случилась живописная метель, и в тот день Кэтлин позвонила отцу в университет с просьбой: зайти к ней по пути домой и помочь ей выбрать новые меха. В четыре часа, подходя к аккуратному бунгало Макгрегоров, профессор увидел перед домом «пирс-эрроу» Луи с Недом, шофером и садовником, за рулем. Тут из дома вышла Розамунда, одна, и направилась по дорожке к тротуару, не заметив отца. Ее лицо приобрело особую надменность; брови были сдвинуты над переносицей. Изгиб красивых губ устрашал. Профессор заметил также кое-что новое – шубу из мягкого серого меха с лиловым оттенком, совершенно скрывающую широкие, слегка сутулые плечи, которые он не одобрял в своей поистине прекрасной дочери. Он окликнул ее, очень заинтересованный:

– Погоди-ка, Рози. Я этого меха раньше не видел. Необыкновенно тебе идет. – Он погладил рукав дочери с явным удовольствием. – Знаешь, эти вещи с каким-то затаенным пурпуром и лавандой на тебе смотрятся просто потрясающе. Оттеняют твой цвет лица, и он становится еще красивее. Ты только недавно начала их носить. Вкус Луи, я полагаю?

– Конечно. Он все для меня выбирает, – гордо сказала Розамунда.

– Что ж, у него хорошо получается. Он знает, что тебе подходит. – Сент-Питер продолжал с удовлетворением разглядывать дочь. – А Кэтлин покупает новые меха. Ты ей советовала?

– Она мне не говорила, – сдержанно ответила Розамунда.

– Нет? А это как называется, какой зверь? – бесхитростно спросил он, снова поглаживая мех голой рукой.

– Это таупе.

– О, кротовый мех! – Профессор слегка отступил. – Лучше не придумаешь для твоего цвета лица. А теплый?

– Очень теплый – и такой легкий.

– Понимаю, понимаю! – Он взял Розамунду под руку и проводил к машине. – Передай Луи мои комплименты за удачный выбор.

Машина плавно двинулась – профессор по своей трусости пожалел, что не может ускользнуть так же быстро и бесшумно. Но подозревал, что Кэтлин следит из-за занавесок. Он поднялся на крыльцо и долго, тщательно чистил подошвы о скребок для обуви, прежде чем постучать в стекло. Кэтлин впустила его. Она была очень бледна; даже губы, обычно розовые, как внутренняя сторона белой ракушки, утратили цвет. Ни отец, ни дочь не упомянули о только что ушедшей гостье.

– Китти, ты гуляла в парке? Такая славная метель. Может быть, скоро выйдешь со мной, проводишь меня до старого дома. – Он говорил успокоительно, снимая пальто и галоши. – А теперь за меха!

Кэтлин медленно пошла в спальню. Ее не было очень долго – может быть, десять минут по часам. Вернулась она с красными глазами. В руках она несла четыре большие картонные коробки, связанные вместе бечевкой. Сент-Питер вскочил, взял коробки и начал их развязывать. Открыл первую и вытащил коричневый палантин.

– Что это, норка?

– Нет, американская куница.

– Очень красиво. – Он накинул мех дочери на плечи и отступил посмотреть. Но после мучительной борьбы Кэтлин сломалась. Сбросила мех и уткнулась лицом в свежий носовой платок.

– Папочка, прости, но сегодня бесполезно. Я уже больше не хочу никаких мехов, честно. Она для меня все портит.

– Милая, милая, ты ужасно меня огорчаешь! – Сент-Питер нежно погладил мягкие каштановые волосы дочери. – Китти, посмотри правде в глаза; завидовать нельзя, запрещено. Это саморазрушение.

– Папа, я не могу ничего поделать. Я завидую. Наверно, не завидовала бы, если бы она оставила меня в покое, но она приходит сюда со своей роскошью и убивает все наши бедные жалкие мелочи. Все знают, что она богата, зачем она постоянно тычет этим мне в нос?

– Но, милая Китти, не хочешь же ты, чтобы она ходила домой переодеваться, прежде чем навестить тебя?

– О, дело не в этом, отец, дело во всем! Ты же знаешь, дома мы никогда друг другу не завидовали. Я всегда гордилась ее красотой и хорошим вкусом. Дело не в том, как она одета, а в том, что у нее в сердце. Когда она приближается ко мне, я чувствую, как приближается вражда, змеиная ненависть!

Сент-Питер вытер влажный лоб. Он страдал вместе с дочерью, словно она испытывала физическую муку.

– Нельзя, дорогая, нельзя в этом мире позволять себе вот так думать о вещах… сравнивать себя с другими… Мы все слишком восприимчивы к уродливым внушениям. Если Розамунда и затаила на тебя обиду, это потому, что ты нетактично обошлась с Луи.

– Даже если так, обязательно быть такой мстительной? Она думает, никто больше не называет его евреем? Думает, это секрет? Я же не обижаюсь, когда меня называют христианкой.

– Понимаешь, Китти, все дело в том, как назвать. И кроме того, ты ведь дала ей понять, что тебе немного надоели все их новые вещи, разве нет?

– Наверно, я дала понять, что мне не нравится, как она теперь расфуфырена. Никогда бы не поверила, что Рози способна так некрасиво поступать. Пока она живет здесь, среди старых друзей, пускай одевается как все.

– А разве она одевается как-то по-другому? Мне кажется, ее вещи мало чем отличаются от твоих.

– Ох, папа, ты такой простодушный! И мама очень старается не просвещать тебя. Мы идем в Гильдию шить для миссионерского фонда, а Рози приходит во французском наряде из шикарного ателье, дороже, чем все наши платья вместе взятые.

– Но если ее одежки не красивее, какая разница, сколько они стоят?

Сент-Питер с тревогой наблюдал за Кэтлин. Ее бледная кожа приобрела зеленоватый оттенок – в этом не было сомнений. Ему раньше не доводилось видеть такую перемену в лице, и он никогда не осознавал, какое уродливое, болезненное превращение стоит за расхожими словами «позеленеть от зависти».

– Ох, какой ты глупый, они красивее, хоть ты этого и не видишь. Дело не только в одежде, – Кэтлин пристально глядела на него, и глаза, окруженные красным, расширились и прояснились. – Дело во всем. Когда мы жили дома, Розамунда была для меня своего рода идеалом. Любое ее мнение решало дело и для меня. Но она совершенно изменилась. Превратилась в Луи. Нет, она хуже Луи. Он и все эти деньги погубили ее. Ох, папа, почему вы с профессором Крейном не взялись за дело и не остановили все это в зачатке? Вы виноваты. Вы оба знали, что Том оставил что-то ценное. Почему ничего не сделали? Бросили все в лаборатории Крейна, и оно там лежало, и вот пришел этот… этот Марселлус, и начал выжимать из чужого труда деньги, и наконец почти уверился, что это его собственная идея.

– Все могло бы сложиться так же в любом случае, – запротестовал отец. – Любые доходы принадлежали бы Розамунде. У меня не было настроения бороться с промышленниками, я ничего не понимаю в таких вещах. А Крейну каждая крупица сил нужна для собственных экспериментов. Его не интересует ничего, кроме протяженности пространства.

– Лучше бы он взял несколько дней отгула и спас репутацию друга. Том доверил ему все. Как глупо; этого несчастного постоянно кромсают хирурги, а он собирает себя из жалких остатков и беспокоится об ограничениях пространства – много они ему помогут!

Сент-Питер встал и взял дочь за обе руки. Он стоял над ней, посмеиваясь:

– Ну Китти! Ты умна, так будь выше этого. Ты способна понять: то, что бедный Крейн может узнать о пространстве, для него важнее всех денег, какие когда-либо будут у Марселлусов. Но неужели ты намекаешь, что, если бы мы с Крейном развили открытие Тома, мы могли бы удержать Рози и ее деньги в семье, для себя?

Кэтлин вскинула голову:

– О, мне не нужны ее деньги!

– Именно; и мне не нужны. И мы не должны вести себя так, будто стремимся к ним. Если ты опустишься до зависти к Рози, поступишь очень глупо и будешь очень несчастна.

Профессор шел усталым шагом через заснеженный парк. На сердце было тяжело. К Кэтлин он питал особую привязанность. Возможно, потому, что, когда она была маленькая, ему пришлось целое лето заботиться о ней. Как раз когда миссис Сент-Питер собралась с детьми в Колорадо, младшая заболела коклюшем, и пришлось оставить ее дома с отцом. У него появилась возможность изучить ее повадки. Ей было всего шесть лет, но он обнаружил, что малышка добросовестна и на нее можно положиться. Они вместе выработали устраивающий обоих распорядок жизни. Все утро дочь должна была играть в саду и ни в коем случае не беспокоить отца в кабинете. После обеда отец брал ее на озеро или в лес или читал ей дома. Она гордилась тем, что выполняет свою часть договора. Однажды, выйдя из кабинета в полдень, он увидел дочь: она сидела на ступеньках, ведущих на третий этаж, прямо у двери кабинета. В одной руке она держала флакон арники, пальцы другой распухли, как крошечные розовые сосиски. Ее укусила пчела в саду, и она прождала пол-утра в ожидании сочувствия. Она была очень независима и могла долго возиться с завязками гетр или галошами, прежде чем попросить помощи.

Когда девочки были маленькие, Кэтлин обожала старшую сестру и любила ей прислуживать. Она всегда больше радовалась новым платьям и пальто Рози, чем своим собственным. Эта привязанность сохранилась и у взрослой Кэтлин. Сент-Питер не замечал в ней никаких перемен, пока Розамунда не объявила о помолвке с Луи Марселлусом. Тогда Кэтлин как-то внезапно полностью охладела к сестре. Отец решил: Кэтлин не может простить сестре, что она так скоро забыла Тома.

Уже стемнело, когда профессор вернулся в старый дом и сел работать. Он пообещал себе, что в течение часа будет трудиться над бумагами, забыв о своих родных и превратностях их отношений. Так он и сделал. Но когда поднял глаза от записей при звуках «ангелюса»[14], два лица возникли в тени за желтым кругом света от лампы: красивое лицо старшей дочери с жестокой верхней губой и презрительно полуприкрытыми глазами, окруженное мехом с фиолетовым отсветом, – такой она шла к машине в тот день, пока не увидела отца; и Кэтлин – маленький квадратный подбородок яростно выставлен вперед, белые щеки под опухшими глазами и впрямь позеленели. Профессор не мог этому верить. Он стремительно встал, подошел к единственному окну, распахнул его пошире и стоял так, глядя на темные очертания сосновой рощи, окружающей корпус физического факультета. Острая боль сжала сердце. Неужели ради этого свет в лаборатории Броди горел так далеко за полночь!