Семейный врач знал о Сент-Питере все. К тому же у врача было достаточно времени, так как на дворе стояло лето. Он назначил несколько утренних приемов и провел самые тщательные обследования. И в конце концов, разумеется, сообщил, что Сент-Питер абсолютно здоров.

– Что привело вас ко мне? Какой-нибудь дискомфорт или боль? – спросил врач.

– Ничего такого, – ответил Сент-Питер. – Я просто чувствую себя постоянно усталым.

Доктор Дадли пожал плечами:

– Я тоже! Спите хорошо?

– Почти чрезмерно много.

– Хорошо едите?

– В самом полном смысле слова. Я сам себе повар.

– Всегда гурман и никогда никаких проблем с пищеварением! – воскликнул врач. – Вот бы вы как-нибудь пригласили меня на ужин. У вас еще остался тот херес?

– Самая малость. Я его расходую не скупясь.

– Еще бы! – усмехнулся доктор. – Но почему вы решили, что с вами что-то не так? Упадок духа?

– Нет, просто упадок сил. Ничего не делаю и наслаждаюсь этим. Пришел к вам из чувства долга.

– Как насчет путешествия?

– Сама мысль пугает. Как я уже говорил, я ничего не делаю и наслаждаюсь этим.

– Тогда так и поступайте! Вы здоровы. Следуйте своим склонностям.

Сент-Питер ушел вполне удовлетворенный. Он не открыл доктору Дадли истинную причину, по которой просил медицинского обследования. О таких вещах не говорят. Ощущение, что он близок к завершению своей жизни, было инстинктивным, подобным тому, что испытываешь, когда просыпаешься в темноте и сразу знаешь, что близится утро; или когда идешь по незнакомой местности и вдруг понимаешь, что рядом море.

Письма из Франции получались каждую неделю. Лиллиан и Луи писали по очереди, так что с каждым быстроходным судном приходило новое письмо от него или от нее. Луи рассказывал, что, куда бы они ни шли, если выдался особенно удачный день, они покупают профессору подарок. Например, в Трувиле они купили несколько дюжин ярких резиновых каскеток, которые он любит надевать, когда плавает. В Экс-ле-Бен нашли в китайской лавке роскошный халат. Думая о своих близких, Сент-Питер был счастлив. Он радовался, что они там, а он здесь. Их щедрые письма, написанные вместо того, чтобы заниматься одним из тысячи возможных приятных дел, несомненно, заслуживали более одного прочтения. Он обычно брал их с собой к озеру, чтобы перечитать заново. Выходил из воды и ложился на песок с письмом в руке, но почему-то так и не отрывал глаз от сосен, выделяющихся, подобно аппликации, на синей воде, и зрелых желтых шишек, источающих смолу и теснящихся на остроконечных верхушках, словно рой золотых пчел. Как правило, он уносил письма домой непрочитанными.

Родные постоянно писали о планах на следующее лето, когда собирались взять его с собой. Следующим летом? Профессор сомневался… Иногда он думал, как хорошо было бы снова подъехать к собору Парижской Богоматери и увидеть, как он стоит «твердыней вечной» и волны хрупких поколений разбиваются у его подножия. Последний раз профессор видел Нотр-Дам еще до войны.

Но он решил, что если и поедет куда-то следующим летом, то в земли Броди, чтобы посмотреть, как восходящее солнце разливается по изваянным пикам и непроходимым горным перевалам, – окинуть взглядом бескрайние, суровые, нетронутые дали, милые американскому сердцу. Милые, вероятно, всякому сердцу – по крайней мере, влекущие всех. Иначе почему его прапрадед, прошагавший столько миль через Европу в Россию с Великой армией, в конце концов оказался в канадской глуши, чтобы забыть о горечи от поражения своего Императора?