Вечером, когда отец был в ванной, а мать заперлась в швейной комнате, Нэнси достала из шкафчика лист писчей бумаги и конверт.

Дорогой Джим, – написала она.

Пожалуйста, сделайте так, чтобы мои родители не навредили мальчику, которого они заказали. Его доставят на следующей неделе. Я всегда хотела сестру или брата, потому что никогда не выходила за ворота, но мне кажется, что они хотят порезать его на куски.

Искренне ваша,

Нэнси Флетчер.

Ночью она тайком подложила конверт в стопку, ожидавшую у входной двери, – это были заполненные матерью бланки заказов на электрическую щетку для одежды, инженерный калькулятор, тарелки для дыни в форме дынных долек и декоративные пивные кружки с надписью Ein Schatzerl und ein Edelweiss sind des Jägers Ehrenpreis[10]. Каждый день она прислушивалась, не опускают ли письмо в щель, и стремглав бросалась к двери, но ответа не было.

Мальчик приехал ранним вечером, и голоса ее родителей, когда они впускали его в дом, звучали неестественно оживленно: Добро пожаловать, Уильям! Мы так рады, что ты теперь с нами! Ты хочешь есть? Можно взять твой рюкзак?

Мать принесла ужин Нэнси в комнату и сказала, что в честь такого события Нэнси может есть за туалетным столиком, а не в шкафу.

– Что вы хотите с ним сделать? – спросила Нэнси.

– Тебе не надо ни о чем беспокоиться, – ответила мать. – Завтра мы обо всем позаботимся.

Она была взбудоражена и вся раскраснелась, словно ей не терпелось вручить Нэнси особенный подарок. Совсем как в то утро, когда состоялась вечеринка.

– А нельзя просто его отпустить?

– Отпустить? Он чудовище. Убийца.

– Да нет же! О чем ты говоришь?

Мать поджала губы:

– Есть вещи, которые тебе не понять. Поверь, мы не можем позволить этому существу разрушить еще одну семью.

– Вас посадят в тюрьму, – сказала Нэнси. Она много раз видела такое по телевизору.

– Ерунда. Он взбесился и сбежал неизвестно куда. А мы просто защищались.

Когда мать вышла, Нэнси села перед зеркалом и стала наблюдать, как пар от грибного супа-пюре заволакивает стекло туманом. Она покрутила маленькие стеклянные “гвоздики”. Уши все еще болели.

В ту ночь она не могла уснуть. В суматохе мать, видимо, забыла выключить бой часов, и Нэнси слышала, что кукушка прокуковала десять раз, одиннадцать, двенадцать, и с каждым разом ее голос звучал все отчаяннее, пока в час не раздался один-единственный жалобный стон. Нэнси встала и прокралась по коридору в швейную комнату. Родители заперли дверь, оставив ключ в замке. Она бесшумно вошла.

На столике у окна она увидела горбатый силуэт швейной машинки под лоскутным чехлом с петухами. Обычно рядом лежали портновские ножницы, книжка-игольница с красными фланелевыми страницами и жестянка для булавок со стеклянными головками, но мать забрала все острые предметы и куда-то спрятала.

Дыхание мальчика было медленным и глубоким. Он выглядел очень красивым в мягком оранжевом свете уличных фонарей, сочившемся сквозь занавески, как пламя огромной свечи, и Нэнси страшно захотелось погладить его светлые кудри – прикоснуться хоть к кому-нибудь, помимо матери или отца. Опустившись на колени рядом с кроватью, она прошептала:

– Уильям… Уильям… тебе грозит опасность.

Тут она услышала, как открылась дверь родительской спальни и в коридоре раздались тяжелые шаги отца. Она затаила дыхание, когда он проходил мимо швейной: закрыла ли она дверь к себе в комнату? Она не помнила, и если отец заметил, что дверь приоткрыта…

Что-то мягкое дрогнуло под пальцами. Ее рука лежала на волосах мальчика, который пошевелился и посмотрел на нее из-под полуопущенных ресниц.

– Ты же сон, да? – пробормотал он.

– Я Нэнси, – сказала она, но мальчик, и комната, и свечение, и даже ее собственное тело казались невероятными. Невероятно было разговаривать с кем-то другим, чувствовать его тепло так близко. Не просто картинка на экране, один из участников программы “Джим поможет”, сотканный из светящихся точек, а настоящий живой человек под ее ладонью.

В туалете спустили воду. Если раньше отец и не заметил приоткрытую дверь, сейчас он явно проснулся окончательно. Нэнси услышала, как он открывает кран, и поняла: у нее всего несколько секунд, чтобы успеть вернуться к себе.

– Ты в опасности, – прошептала она мальчику, но его глаза уже закрылись. И Нэнси выскользнула из комнаты.

Утром ее разбудила мать – видимо, Нэнси заспалась, потому что долго пролежала без сна. Сначала она не могла понять, откуда взялся страх, комом засевший в груди, а потом вспомнила о мальчике.

Отец, как обычно, сидел за кухонным столом и читал газету.

– Доброе утро, соня! – сказал он, допивая чай.

Нэнси поежилась в своей ночной рубашке – она не догадалась накинуть халат, и воздух холодил ноги. Она откашлялась.

– Можно я… можно я на него посмотрю?

Отец взглянул на мать:

– Что ж. Всего на минутку – это не страшно, как думаешь, Марджори?

– Да, пожалуй, – сказала она.

Нэнси прошла за ними в швейную, где мальчик обмяк на кровати в странной позе. Он спит? Конечно, да, просто спит.

– Хочешь ему что-нибудь сказать? – спросил отец. – Артур. Эй, Артур.

– Это Уильям, – заметила Нэнси.

Отец потряс мальчика за плечо, и тот открыл глаза, но вид у него был еще более сонный, чем ночью.

– Привет, – сказала Нэнси.

Он посмотрел на нее:

– Ты? – И его голова опять откинулась на стену.

– Что с ним?

– Ничего, – ответила мать. – Мы просто подсыпали ему кое-что в завтрак, чтобы он расслабился. Он придет в себя.

– Можешь дать ему пинка, если хочешь, – сказал отец. – Или пощечину. Он не почувствует.

– Нет, спасибо.

– Смотри. – Отец с силой щелкнул мальчика по лбу. Ущипнул за руку. – А мне нравится.

– Прекрати!

– Он не человек, солнышко. Ты видишь перед собой чистое зло.

Нэнси шагнула назад и наступила на что-то холодное и гладкое. Она взвизгнула.

– Это просто грелка, – сказала мать, поднимая ее. – Видишь?

Грелка тяжело лежала в ее руках, как дохлая ящерица. Внутри что-то булькало.

– Каша в кастрюле. Ты же позавтракаешь сама? Нам тут нужно многое приготовить.

Мать уже просматривала составленный ею список.

– Что вы хотите с ним сделать?

– Тебе необязательно смотреть, – сказал отец. – Может, глянешь, что сегодня по телевизору?

– Но что вы хотите с ним сделать?

Мать поколебалась.

– Только то, что он сделал с тобой.

– Он ничего со мной не сделал! Он не Артур Пауэлл, а я не Нэнси Лидделл! Вас посадят в тюрьму!

– Ну-ну, тише, – проговорил отец. – Давай не будем так нервничать.

Он обнял ее, и она вдохнула его запах – одеколона “Брут 33”, древесной стружки, чая с молоком, – и ей захотелось стоять так вечно, прижавшись щекой к его груди. На нем была одна из самых старых рубашек, на застиранной ткани остались пятна краски от работы над деревней.

– Доверься нам, зайка, – сказала мать, тоже одетая в старое – в штаны для работы в саду и потрепанный джемпер. Вещи, которые не жалко. Вещи, которые потом можно выбросить.

– Когда вы это сделаете? – спросила Нэнси, и рубашка отца приглушила ее голос.

– Он все прекрасно поймет, не волнуйся, – усмехнулась мать. – Мы подождем до обеда, пусть проснется окончательно.

– А ты пока займись чем-нибудь, – сказал отец. – Мы тут надолго. Не пугайся, если что услышишь, просто сделай телевизор погромче, чтобы не мешало, хорошо?

Они оба улыбались и кивали.

– Хорошо, – сказала Нэнси.

На кухне она положила себе овсянки, украсив ее сливками и тающим коричневым сахаром, и стала машинально есть. В голове крутились три слова: Кто может помочь? Кто может помочь? Кто может помочь?

Она крадучись двинулась обратно по коридору, к телефонному столику возле гостиной. Дверь в швейную была закрыта, но она слышала шуршание полиэтилена и треск скотча. Вытащив телефонную книгу из узкой ниши, заглянула в раздел П, “Полиция”, – и вот он, номер для вызова экстренных служб, прямо над ее дрожащим пальцем. Нэнси умела обращаться с телефоном, она видела, как им пользовались родители, и однажды, когда отец был на работе, а мать возилась в саду, сама ответила на звонок. Она тогда не сказала ни слова мужчине на другом конце провода, а он все повторял: Алло? Алло? Вы меня слышите? Вы здесь? – и в конце концов отключился. Если сейчас она снимет трубку, наберет 999 и объяснит, что вот-вот произойдет что-то ужасное, полицейские приедут, вышибут дверь, вскинут пистолеты и закричат: Ни с места! Вы арестованы!

И что потом?

Потом они заберут ее родителей и посадят их в тюрьму.

Из страниц телефонной книги выпала карточка: Барри Седжвик, сантехник. Круглосуточная помощь. Нэнси вспомнила, как он пришел к ним прочистить засор в кухонной раковине. Слава богу, вы пришли, мистер Седжвик, – сказала мать, а он сказал: Я смотрю, у вас тут неприятности, дорогуша? Он говорил так по-доброму, а потом, когда он уходил, Нэнси услышала, как он обещает: Позвоните, если я вам снова понадоблюсь, дорогуша, я приду и все улажу, но помните, этих проблем легко избежать, если с самого начала такого не допускать.

Вдруг Барри Седжвик поможет? Вдруг он приедет и все уладит?

Не сводя глаз с двери швейной, Нэнси сняла трубку и набрала номер.

– Барри Седжвик, – сказал Барри Седжвик.

– Вы меня не знаете, – прошептала Нэнси, – но однажды вы прочищали нам раковину.

– Что? Я вас почти не слышу.

Нэнси прижалась губами к черной трубке.

– Дом Флетчеров. Вы просили звонить, если вы нам снова понадобитесь.

– Говорите громче, дорогуша, – сказал Барри Седжвик.

– Мои родители собираются навредить одному мальчику, – прошептала она. – Мистер и миссис Флетчер, Белгрейв-клоуз, восемналцать. Мне нужно, чтобы вы приехали.

Тут она увидела, как поворачивается ручка на двери швейной, повесила трубку и, вскочив на ноги, успела сделать два шага, когда в коридоре появился отец.

– Ты что-то хотела? – спросил он, улыбаясь.

– Я шла одеваться.

– Просто мне показалось, что я слышал твой голос.

– Тучка точила когти о ковер. Я сказала ей, чтобы она не хулиганила.

Будто услышав свое имя, кошка появилась в коридоре. Потерлась о ноги Нэнси.

– Нам бы поторопиться – нужно многое подготовить до обеда, – сказал отец. – А ты посмотри, что там по телевизору, ладно?

Прежде чем он успел закрыть за собой дверь швейной, Нэнси увидела куски полиэтиленовой пленки, застилавшие ковер, укрывавшие стол и машинку, тянувшиеся по стене до самого подоконника, как будто комната обледенела. Рядом с кроватью она заметила свернутую кольцами веревку. А на покрытом пленкой столе, выстроившись в ряд, лежали все ножи, какие только нашлись в доме: маленький заостренный нож для овощей, нож с зубчиками для хлеба, нож для мяса, кухонный тесак, разделочный нож, нож для сыра с раздвоенным, как змеиный язык, кончиком. Складной ножик, который мать заказала по каталогу и которым никогда не пользовалась, с потайными инструментами, спрятанными в рукоятке, – штопором, открывалкой для бутылок, зубочисткой и крошечными ножницами.

Нэнси достала из гардероба самую теплую одежду, натянула ее, наскоро расчесала волосы и собрала их в конский хвост. Сунула газетную вырезку об Артуре Пауэлле и Нэнси Лидделл в задний карман брюк. Включила телевизор в гостиной и принялась изучать журналы на полке. Где же он? Где? Она перебирала каталог за каталогом, пока не нашла нужный: каталог детей. Там, в конце, на странице, где родители загнули уголок, были фотографии тройняшек. Приют для мальчиков “Капитан Скотт”, Эшбридж, Хэмпшир.

Она тихо открыла входную дверь и так же тихо закрыла ее за собой. Спеша к воротам в изгороди, она почему-то вспомнила комок грязи, который увидела в мусорном ведре на кухне после того, как Барри Седжвик прочистил раковину, – жир, волосы и объедки, смытые матерью в трубу и гниющие в темноте.

Линии электропередач разрезали воздух на ленты, а небо простиралось в бесконечность. Оно было слишком огромным, слишком высоким, и Нэнси не могла сообразить, в какую сторону идти. В конце концов она побежала вниз по склону, подальше от тупика, потому что там только дома других людей, а другие люди могут оказаться не такими добрыми, как Барри Седжвик. Другие люди могут позвонить в полицию. Она набирала скорость, бетонный тротуар бил в пятки, сотрясая все тело, и она бежала все быстрее, пока не испугалась, что вот-вот утратит контроль над собственным телом и то ли упадет, то ли взлетит. Какой-то мальчик в оранжевых шортах крикнул: “Эй, как тебя зовут?” – когда она пробегала мимо его сада. Она обернулась и увидела, что он тянет шею из-за забора, провожая ее взглядом.

У подножия холма дорога стала шире, и время от времени мимо проезжали машины, обдавая Нэнси волной холодного воздуха. Водители явно знали, куда ехать, поэтому Нэнси побежала в том же направлении, и следующая дорога, на которую она выбралась, оказалась еще шире и оживленнее. По телевизору иногда показывали, как люди стоят на обочинах таких дорог и голосуют, чтобы их кто-нибудь подвез, вытягивая руку с поднятым большим пальцем. Она повернулась лицом к потоку машин.

Первые несколько водителей даже не взглянули на нее, но потом пожилая женщина в помятой желтой машине притормозила, остановилась чуть впереди и распахнула пассажирскую дверь.

– Куда тебе, детка? – спросила она.

На женщине была темно-зеленая куртка и резиновые сапоги, а в машине пахло землей и влажной шерстью.

– В Эшбридж, – сказала Нэнси. – В Хэмпшир.

Женщина пристально посмотрела на нее:

– А лет тебе сколько?

– Шестнадцать.

– Уверена?

– Конечно. Я же знаю, когда родилась.

Женщина сдвинула с пассажирского сиденья старую газету.

– Могу довезти тебя до Дорчестера, если хочешь.

– А Дорчестер далеко от Эшбриджа?

– Примерно на полпути.

Нэнси забралась внутрь.

– Я Рут, – представилась женщина.

– Нэнси.

– Приятно познакомиться.

Вырулив с обочины на проезжую часть, Рут велела:

– Пристегнись, будь умницей.

– Что? – не поняла Нэнси, вздрагивая от пролетающих мимо машин – они были слишком близко. Вот-вот врежутся в них.

– Ремень безопасности, – сказала Рут. – У тебя за плечом, – прибавила она, с недоумением глядя, как Нэнси шарит вокруг пояса.

И тут Нэнси вспомнила: люди в телевизоре пристегивались. Она потянула ремень через грудь и долго возилась с застежкой, пока та не щелкнула.

– Все в порядке? – спросила Рут. Ее редкие седые волосы были заплетены в косу, а на щеках проступали крошечные сосуды.

– Да, спасибо, – отозвалась Нэнси, косясь на машины, которые по-прежнему проносились мимо.

Когда Рут набрала скорость, Нэнси вцепилась в края сиденья. У нее перехватило дыхание. Она пыталась сосредоточиться на пейзаже, но он все менялся и менялся: то ряд деревьев, то заросли кустарника, то поросшие травой холмы, то пропавшая из виду так быстро, словно ее и вовсе не было, заправочная станция с гигантской желтой ракушкой, словно зависшей в воздухе.

Какое-то время они ехали молча, потом Рут спросила:

– А что тебе нужно в Эшбридже?

– Я еду в гости к другу.

Так ведь обычно делают люди? Так они говорят?

– Если хочешь, в бардачке есть пакетик с червячками.

Нэнси не знала, зачем ей червяки и что такое бардачок.

– Большое спасибо, – сказала она.

– Ну же, детка, не стесняйся.

– Хорошо, – сказала Нэнси.

Рут снова недоуменно свела брови, потянулась и открыла отделение прямо над коленями Нэнси. Вытащила раскрытый бумажный пакет. Внутри виднелись маленькие извилистые шнурки, и Нэнси вскрикнула.

– Что такое?

– Они настоящие?

– То есть?

– Это настоящие червяки?

Женщина рассмеялась.

– Ну что ты, детка. С чего бы мне возить с собой живых червяков? Они мармеладные.

Нэнси уже и сама это поняла. Покраснев, она взяла из пакета одного червячка. Надо быть осторожнее. Не задавать глупых вопросов, притворяться, что она знает, как устроен мир. Она держалась за ремень безопасности, но не чувствовала себя в безопасности.

– Мы с дочерью часто играли. – Рут отправила конфету в рот. – Состязались, у кого червячок продержится дольше. Она всегда выигрывала, а я сдавалась и съедала своего слишком быстро. Никакой силы воли.

Нэнси видела, как Рут проглатывает мармелад, почти не жуя, но своего червячка аккуратно раскусила и подержала на языке, пытаясь распробовать мятный вкус.

– Я смотрю, ты крепкий орешек, – сказала Рут.

– Правда?

– Ага. Я же вижу.

Они ехали дальше, и Нэнси старалась не думать о том, что ее родители планируют сделать с мальчиком и сколько у нее осталось времени, чтобы помочь ему. Мы подождем до обеда, – сказала мать, – пусть проснется окончательно. Она разжевала и проглотила мармеладного червячка.

– Родина Томаса Харди, – сказала Рут, когда они проехали указатель на Дорчестер и свернули на дорогу поуже.

Нэнси кивнула, хотя понятия не имела, кто такой Томас Харди.

– Ты знаешь “Тэсс из рода д’Эрбервиллей”?

– Кажется, я видела ее один раз, – сказала Нэнси.

Рут снова рассмеялась.

– И какая она была?

– Если честно, не помню.

– Я терпеть ее не могла, – призналась Рут. – Ужасно нудная и слишком толстая. Ха!

Машина съехала на обочину и остановилась у низкой каменной стены – казалось, та вот-вот развалится на куски.

– Подойдет, милая?

– Да, спасибо, – отозвалась Нэнси. – Скажите, пожалуйста, который час?

– Чуть больше половины одиннадцатого. Будь осторожна, ладно?

Нэнси хотела рассказать ей все – упросить ее развернуться и поехать обратно, чтобы спасти Уильяма, но Рут уже захлопывала пассажирскую дверцу и уезжала.

Нэнси снова подняла большой палец, но все проносились мимо. Если Дорчестер на полпути, подумала Нэнси, ей понадобится еще как минимум час с четвертью, чтобы добраться до Эшбриджа, а потом еще немного времени, чтобы найти приют, а потом… Она не знала, что потом, но с каждым мгновением чувствовала, как в груди сгущается страх. Она заставила себя улыбаться стремительному потоку машин. Просто обычная девочка, которая едет навестить друга.

Наконец одна из машин остановилась, и водитель открыл дверцу:

– Запрыгивай. Куда едешь?

– В Эшбридж, – ответила Нэнси. – Это в Хэмпшире.

– Легко, – сказал водитель и сообщил, что он Энтони, но она может называть его просто Энт. Он был намного моложе ее отца, со светлыми волосами ниже воротника, в заношенном сером джемпере и джинсах. Нэнси впервые видела джинсы в реальности.

В машине пахло теплым пластиком, а с зеркала свисала кроличья лапка.

– Талисман на счастье, – пояснил он, увидев, что Нэнси разглядывает лапку.

– Она настоящая?

– А то. Потрогай, если хочешь.

Нэнси пощупала мягкую прохладную шерстку и гладкие коготки.

– Она работает? Я имею в виду, приносит удачу?

– Еще как приносит. – Он подмигнул.

Машина невыносимо содрогалась и ревела, словно пожирая Нэнси заживо. Энт то и дело поглядывал на нее.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Семнадцать.

– Ага, конечно.

– Я знаю, когда я родилась.

Он рассмеялся.

– За словом в карман не лезешь! Мне нравится. Но семнадцати тебе нет.

Нэнси охватило такое чувство, будто он смотрит сквозь ее одежду и кожу, видит ее насквозь. Она поерзала на сиденье, и газетная вырезка зашуршала у нее в заднем кармане.

– Мне тринадцать, – пробормотала она, уставившись на свои колени.

– Хотя ты могла бы сойти за девочку постарше. Если подкрасишь губы. Распустишь волосы.

Она не знала, что на это ответить.

– Ты очень симпатичная.

– Спасибо.

– Твои родители в курсе, что ты шатаешься одна?

– Им все равно, – сказала Нэнси. – Они разрешают мне делать все, что я захочу.

– Повезло.

Он включил радио, встроенное прямо в машину, и какая-то женщина запела о ком-то со стеклянным сердцем, о потере себя в дивной иллюзии. Ее голос звучал так, словно на самом деле ее ничего не волновало и вообще она только что проснулась. Энт постукивал пальцами по рулю в такт текучей музыке. На тыльной стороне его ладоней росли волосы, мягкие и пушистые, как кроличья шерсть. Странно, что они рыжие, подумала Нэнси, когда на голове светлые. Она не могла оторвать взгляда от его рук – до сих пор она видела воочию только руки родителей. Может, он составлен из кусочков разных людей? Ладони от одного, голова от другого.

Он продолжал поглядывать на нее.

– Мы случайно не знакомы? – спросил он наконец.

– Нет.

– Но я точно видел тебя раньше. Ты знаменитость, что ли?

– Я никто. Который час?

Он взглянул на свои часы – те же странные рыжие волосы вились вдоль краев ремешка, – и сказал:

– Почти полдвенадцатого.

– Мы уже скоро приедем, да? – спросила Нэнси.

– Смотрю, тебе не терпится от меня отделаться.

– Я… я просто тороплюсь.

– Ага. А похоже, что мечтаешь сбежать.

Он выключил радио.

– Мне нужно в Эшбридж, – сказала она. – Это важно.

– К мальчику?

– Да! – Она обрадовалась, что он наконец понял. – Это вопрос жизни и смерти.

Он издал короткий смешок:

– Кое у кого прямо свербит.

– Что?

– Знаешь, Нэнси, – сказал он, набирая скорость, чтобы обогнать машину впереди, – мальчики не такие, какими кажутся. Я думаю, тебя ждет большое разочарование.

Он обогнал вторую машину, потом еще одну. Нэнси чувствовала, как ее тело вжимает в спинку сиденья, словно на нее давят невидимые руки.

– Не могли бы вы ехать помедленнее? Мне страшно.

– Ты разве не торопишься?

– Я не хочу попасть в аварию.

– Все путем, все путем, – заявил он.

Нэнси чуть не расплакалась от облегчения, когда увидела указатель на Эшбридж, но Энт только увеличил скорость, вместо того чтобы ее сбросить.

– Мы приехали.

– Я умею читать, – отозвался он тихим голосом, который ей не понравился.

Она думала, что Энт проскочит поворот, но в последнюю минуту он резко свернул. Кроличья лапка дернулась на шнурке.

– Остановите где угодно, – сказала Нэнси, когда они въехали в деревню.

Он припарковался у булочной, где в витрине маленький механический человечек в белом колпаке и фартуке кивал и стучал ложкой по стеклу. Нэнси принялась лихорадочно отстегивать ремень, но никак не получалось.

– Насчет этого мальчика, – начал Энт, помогая с застежкой и упираясь рукой ей в бедро, – будь с ним осторожна, ладно?

Она кивнула. Она хотела уже выйти, но теперь он схватил ее за предплечье, пристально глядя в глаза.

– Мальчики могут делать с девочками ужасные вещи. Ужасные.

– Я знаю, – сказала она и заметила, как что-то изменилось в его лице.

– Ты похожа на ту девочку.

– На кого?

Он отпустил ее руку. Он сильно побледнел.

– На ту убитую девочку. Нэнси Лидделл.

– Я ее не знаю. – Она нащупала в заднем кармане сложенную газетную вырезку.

– Одна из жертв Артура Пауэлла. Единственная, кого так и не нашли. О ней писали во всех газетах, когда я был маленьким.

– Вот видите? Это было очень давно.

– А когда в этом году его повесили, о ней снова написали в газетах. Она позировала в узких брючках. Ты как ее сестра-близнец.

Он отодвинулся от нее, прижавшись к водительской дверце.

– Я никогда о ней не слышала, – сказала Нэнси. – Спасибо, что подвезли.

Она вылезла из машины и, когда та поспешно отъезжала, успела заметить, что Энт наблюдает за ней в зеркало. У него был перепуганный вид.

Нэнси обвела взглядом красивую улицу: дома из красного кирпича, плотно примыкающие друг к другу, висячие кашпо с цветами, темно-синий циферблат часов. Как так, уже четверть третьего? Она торопливо обошла часовую башню, но каждый из четырех циферблатов показывал разное время, и спросить было не у кого. Маленький булочник постукивал ложкой по стеклу, ритмично, как будто сердце бьется. Почему-то Нэнси показалось, что она вот-вот увидит пластиковых человечков из отцовской деревни, только в натуральную величину. Из магазина на углу, возможно, выйдет женщина с охапкой свертков, а около церкви будет гулять с собакой мужчина в твидовом костюме. Девочка из “Джим поможет” по-дружески возьмет ее за руку. Доброе утро, Нэнси, – скажет она. – Чудесная погода, правда? Она почувствовала теплое дыхание у себя на затылке, и что-то ткнулось в ее лопатку. Обернувшись, Нэнси оказалась нос к носу с пони, его черная морда была покрыта тонкими волосками, которые вздрагивали, когда он принюхивался.

– Ого, – выдохнула она, протягивая руку, чтобы погладить белую звездочку у него между глаз. – Какой же ты красивый.

Она никогда не видела ничего подобного и даже близко не подходила к такому большому животному. В саду у себя дома она иногда замечала ежей, время от времени Тучка приносила ей мышей и воробьев, а однажды притащила хорошенького, но мертвого детеныша землеройки… но пони – огромный, статный, грациозный – казалось, выбрал ее сам. И теперь, оглядевшись, Нэнси заметила поодаль и других пони – трое стояли в тени автобусной остановки, а кобыла с жеребенком переходили улицу перед машиной, водитель которой остановился и терпеливо ждал.

– Не смей! – раздался чей-то голос. – Отойди! – Женщина в сером пальто и вязаной шапке оттолкнула руку Нэнси. – Нельзя их трогать. Они могут тебя покалечить.

Она скорее злилась, чем беспокоилась.

– Извините, – пробормотала Нэнси. Ей просто хотелось прижаться к черному пони, послушать биение его огромного сердца, но женщина уже отгоняла его прочь.

– Это не домашние животные, – отчеканила она, берясь за ручку своей клетчатой сумки на колесах. – Нельзя заявиться сюда и вести себя так, будто они твои игрушки.

– Да. В смысле, нельзя, – сказала Нэнси.

Мимо прошла вторая женщина, тоже в вязаной шапке и с клетчатой сумкой на колесах.

– Дороти! – окликнула она.

– Джудит, – отозвалась первая, плотнее натянула шапку и уже повернулась уходить, когда часы пробили одиннадцать.

– Постойте! – воскликнула Нэнси. – Скажите, пожалуйста, как добраться до “Капитана Скотта”?

– С какой стати тебе туда понадобилось? – буркнула женщина, но, прежде чем Нэнси успела придумать причину, продолжала: – Перейди мост за магазином на углу, а дальше по дороге вдоль опушки леса.

И она кивнула вперед, туда, куда ушел пони.

* * *

Обочина была мокрой от недавнего дождя, и Нэнси старалась не угодить в колею и не подвернуть ногу на бегу. Деревья смыкались над дорогой, образуя темно-зеленый, почти черный туннель. Пони был словно соткан из теней – и вот они снова оказались на открытом пространстве, где в траве поблескивали каштаны и желуди, а в живых изгородях краснели ягоды шиповника. Воздух наполнился густым сладким ароматом крохотных желтых яблок, рассыпанных у корней дуплистого дерева. В темной земле на поле ковырялись грачи. Тяжело дыша, Нэнси продолжала бежать. Она бросала взгляд налево и направо, но фермерские дома, маленькие и приземистые, совсем не походили на особняк, где жили тройняшки, – тот, который она видела по телевизору. Не мучают ли ее родители Уильяма в этот самый момент? Может, он уже совсем очнулся и теперь они растягивают процесс, как он растягивал? Оказывают миру большую услугу? Она мысленно умоляла его поспать еще немного. Пони остановился подобрать дикое яблоко своими мягкими губами, и там, где кончилась живая изгородь, начиналась стена.

Нэнси побежала вдоль нее, проводя пальцами по глянцевым камням, похожим на кусочки телятины в материнском заливном. Она не могла заглянуть за стену, но, отступив на шаг, увидела наверху осколки стекла. И вот наконец проем – ворота, а за ними, в конце длинной подъездной дорожки, большой белый дом, кремово-белый, как торт, который испекла и выбросила мать. На вывеске аккуратными черными буквами было написано: “Приют для мальчиков «Капитан Скотт»”.

Нэнси дернула ворота, но они оказались заперты, а между прутьями она бы не протиснулась. Пони, по-прежнему жующий яблоко, уставился на нее, когда она приблизилась к нему с протянутой рукой.

– Я не сделаю тебе больно, – сказала она. – Все хорошо. Хорошо. Ты же мне поможешь?

Она снова погладила звездочку у него между глаз, провела рукой по крепкой спине. Надавила. А потом, неуклюже подпрыгнув, взобралась на него верхом.

Пони тихонько заржал, но не сбросил Нэнси. Она сидела, поглаживая его гриву и почесывая за ушами, как почесывала Тучку, чтобы та замурлыкала. Постепенно ее прерывистое дыхание немного выровнялось. Как невероятно было чувствовать теплое, твердое, живое тело под собой.

– Умница, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ласково. – Умница. Сейчас я встану, но обещаю, что тебе не будет больно.

Держась за стену для равновесия, она встала и вытянулась как можно выше – если опереться руками о край стены и изо всех сил оттолкнуться от спины пони, она сможет вскарабкаться наверх.

Осколок стекла пропорол брюки Нэнси, когда она подтаскивала к себе ногу, и она с присвистом втянула воздух. На секунду застыла, а потом, стиснув зубы, перекатилась через осколки и спрыгнула вниз. Не просыпайся, не просыпайся, мысленно просила она, словно уговаривая себя не чувствовать боль в кровоточащих ладонях и в колене. Ей и в самом деле показалось, что она во сне: огромные старые дубы и каштаны в мягкой дымке зелени, клочья тумана, висящие над травой, словно маленькие призраки, и особняк цвета слоновой кости с рядами темных окон. А вдали, возле зарослей папоротника, – мальчик. Хотя он сидел к ней спиной, она знала: это один из тройняшек.