В марте семьдесят девятого года, на тринадцатый день рождения Нэнси, мать вручила ей крошечный сверток в бледно-розовой оберточной бумаге. Что могло туда поместиться? Неужели мать над ней подшучивает и в свертке ничего нет? Но когда Нэнси его открыла, ей на ладонь выпали сверкающие серьги-гвоздики не больше булавочной головки.

– Они настоящие? – выдохнула Нэнси, потому что гвоздики казались слишком изящными, слишком драгоценными.

– Из настоящего стекла, – отозвалась мать, – и, между прочим, старинные.

Нэнси видела по телевизору женщин с такими серьгами – маленькие светящиеся точки, вспыхивающие при каждом движении.

– Мы подумали, что они будут хорошо смотреться с твоим особенным платьем. – Отец кивнул на серебристо-зеленое платье, которое Нэнси надела в честь дня рождения.

– Но у меня уши не проколоты.

– Это еще одна часть подарка, – сказала мать.

Она усадила Нэнси за кухонный стол и накинула ей на плечи полотенце для посуды, чтобы не испачкать платье, а потом нарисовала синей ручкой точки на обоих ушах.

– Кеннет, принеси лед.

Отец вытащил кубик льда из формочки в морозилке, и мать приложила его к мочке левого уха Нэнси.

– Только смотри, чтобы у тебя не онемели руки, Марджори, – сказал он. – Пальцы тебе понадобятся.

– Ты прав, – согласилась мать.

Она обернула кубик фольгой, а отец зажег свечу и окунул в пламя швейную иголку. Наблюдая за горячим язычком, который мерцал и извивался вокруг острого кончика, Нэнси не могла понять, горят у нее уши или замерзают.

– Это зачем? – спросила она, но родители просто улыбнулись и сказали, что потом она поймет: это того стоит.

Отец помахал иглой в воздухе, остужая, и мать поднесла ее к уху Нэнси:

– Что-нибудь чувствуешь?

– Нет, – ответила Нэнси, хотя ее грудь была полна крошечных крылатых созданий, отчаянно рвущихся наружу, – колибри, пчелы, мухи.

– Теперь ты должна посидеть совершенно неподвижно, – сказала мать. – Не шевелись.

– А если мне нужно чихнуть?

– А тебе нужно чихнуть?

Создания бились о ребра, царапали горло кончиками бешено колотящихся крыльев.

– Нет. Но для чего иголка?

– Ты и моргнуть не успеешь, как все закончится. А теперь не двигайся.

Она ощутила не боль. Не боль как таковую, скорее тянущее чувство, как будто ткани ее тела смещались и расходились. А уже потом пришла боль.

– Не двигайся! Тихо! – Мать вытащила иглу, и на запястье у нее была кровь, и отец протянул ей сережку, и она вставила ее в ухо Нэнси. – Вот, проще простого.

Отец улыбался и кивал:

– Видишь? Мы же говорили.

– Я не хочу вторую, – сказала Нэнси.

Родители переглянулись.

– Да что ты, зайка! – воскликнула мать. – Ты же не можешь ходить с одной сережкой!

– Это будет смотреться глупо, – согласился отец. – Кособоко и по-дурацки.

– Я не хочу! – повторила Нэнси.

Но мать уже прикладывала лед к другому уху.

Когда все было готово, родители отошли в сторону и взглянули на нее так, как они часто это делали. Что-то взвешивая, обдумывая. Как бы оценивая ее.

– Ну посмотри, Марджори, – сказал отец чуть погодя. – Кажется, у тебя вышло идеально.

– Идеально, – откликнулась мать и сфотографировала Нэнси.