Без четверти восемь утра за ней приехал водитель, чтобы отвезти ее на встречу с избирателями. Обычно она не вступала в разговоры с Эвансом – старалась не тратить свободные часы впустую, используя время в пути с пользой. Однако в то утро спросила о самочувствии его жены – Шери, она была почти уверена, что ту зовут Шери, – беременной вторым ребенком. Ой, сказал Эванс, она размером с дирижабль и неделю как перехаживает. Ей очень тяжело, а я что ни сделаю, все не так. Бедняжка, посочувствовала министр, но ведь наверняка уже скоро? Еще неделя, и будут стимулировать роды, сказал Эванс, только Шэрон (вот как ее зовут) говорит, что для нее каждый день как месяц, и это невыносимо, она уже хочет, чтобы это из нее вытащили, и да, она понимает, как это звучит. Министр взглянула на часы и ответила, что Шэрон имеет полное право так думать. Они ждут девочку или мальчика? А имя выбрали? Но, конечно, это не так уж важно, главное – чтобы ребенок был здоров и все было так, как должно быть. Министр продолжала болтать, и к тому времени, когда стрелки показали восемь, разговор перешел на бедного лорда Маунтбеттена, погибшего от взрыва бомбы ИРА в Слайго. Какой позор, сказал Эванс, человек ведь уже на пенсии и просто тихо-мирно доставал ловушки с омарами. Министр согласилась, что это действительно позор и отбрасывает страну на много-много лет назад. Еще раз взглянула на часы – надо продолжать говорить. Надо говорить. Похороны будут великолепными. Лошади. Регалии. Возможность сделать серьезное заявление. Она не позволяла себе думать о палаче, который уже должен был прийти за Пауэллом. О том, как отпирают камеру смертника, как его ведут к месту казни. О том, как быстро палач закончит свою работу (самое быстрое повешение в истории “Стрэнджуэйс” заняло всего семь секунд с момента открытия камеры до затягивания петли). И еще она не позволяла себе думать о Нэнси Лидделл, теперь пропавшей навсегда, потому что Пауэлл, конечно, не сдержал слово после встречи с мальчиками, и, конечно, надо было настоять, чтобы он сначала сообщил о местонахождении тела, а уж потом везти детей к нему. Как она могла быть такой доверчивой? Доверчивой и к тому же трусливой. Даже сейчас она сочиняет сказки, вместо того чтобы рассказать мальчикам, кто они такие, вместо того чтобы предоставить им базовые права человека. Vérité Sans Peur, подумала она. В памяти всплыл рисунок Винсента, изображающий фабрику матрасов. Дети лежат рядами, закрыв глаза, и крепко спят. Вроде бы спят.

Один за другим избиратели обращались к ней с жалобами. На оживленной улице в пригороде нужен железнодорожный переезд, только за последние полгода там едва не погибли десятки людей, и министр должна осознавать, что под угрозой жизни детей – это лишь вопрос времени. Пора что-то делать с наплывом этнических меньшинств, они заняли все рабочие места, хотя даже язык не знают, не говоря уже о том, что готовят себе еду из каких-то очень острых и, откровенно говоря, тошнотворных ингредиентов. Не могла бы она ознакомиться с программой экзамена по литературе, потому что вопрос про незнакомое стихотворение дискриминирует учеников, которые – не по своей вине – никогда раньше его не видели? Министр поблагодарила всех за то, что они нашли время прийти – для нее важно, чтобы люди чувствовали себя услышанными, и хотя она не может обещать выполнить все просьбы – их ведь сотни, – она, безусловно, примет каждую во внимание.

Весь день она занимала себя разными делами, прерываясь разве только на то, чтобы выпить чаю или перекусить, но перед глазами все время вставали картины: дверь в камеру смертников открывается, Пауэлла со связанными руками ведут на казнь, палач накидывает на его шею петлю. Падение, щелчок.

И другая картина: Нэнси Лидделл, закопанная где-то в безвестности, постепенно погружается все глубже. Превращается в прах.

В новостях показывали, как с утра толпы людей собрались перед тюрьмой, вытягивая шеи, будто могли что-то увидеть сквозь стены толщиной в двенадцать футов. В восемь часов раздались радостные крики.