Вряд ли писатель Анатолий Онегов мечтал стать фермером. За арендный подряд выступал последовательно. Поддерживал политику создания семейных ферм. Много встреч провел с правительственными чиновниками задолго до принятия закона о земле – пытался раскрыть преимущества аренды перед куплей-продажей земли, убедить сохранить коллективные хозяйства при условии их реорганизации. Ещё больше из-под пера писателя вышло статей, разъясняющих, кто и как в русских регионах должен заниматься вопросами поселения людей на земле, какие критерии знания земли должны предъявляться людям при выделении им минимального крестьянского надела. Для Онегова было неприемлемо развитие фермерского движения по американскому типу, выделение фермерам громадного количества земли, потому он предлагал аграрную реформу начать с выделения арендаторам того небольшого количества земли, которое в состоянии обработать семья. А как только семья встанет на ноги, она может взять ещё несколько гектаров земли в аренду, причём, в бессрочную аренду, с правом наследования. Ежели человек пожелает стать фермером, то его хозяйство должно создаваться, прежде всего, на землях, которые выведены из сельскохозяйственного оборота.

Судьба писателя-натуралиста распорядилась самым неожиданным и необычным образом: выступая за сохранение коллективных форм хозяйствования на земле и против частной собственности на неё, он сам стал главой фермерского хозяйства.

Хотя я ничего неожиданного, а тем более предосудительного в этом поступке не видел. Несколько лет подряд мы вместе боролись за возвращение на землю подлинного хозяина. Выступая в колхозах и совхозах, пройдя сотни километров по сельским дорогам, мы отмечали, что всё больше и больше некогда пашенных земель зарастает сорняками, а деревни обезлюдивают. Нужны были срочные спасительные программы. Но власть боялась признавать трагедию, боялась обсуждать её и искать пути возрождения. Зато мы с Онеговым этой важной теме – как вернуть хозяина земле – посвятили не одну публикацию в районной газете «Новое время». Важность её заметили в столичном издательстве «Советская Россия» и предложили переиздать наши беседы отдельной книгой. Таким образом, задолго до принятия российского закона о земельной реформе, в 1990 году вышел программный труд Анатолия Онегова «Слово за людей и землю», где были отражены не только проблемы русской нечерноземной деревни, но и предложены идеи возрождения и обновления всей сельской жизни.

Предлагая альтернативный путь развития сельского хозяйства, Онегов задумчиво размышлял: «Для общего определения такого пути, видимо, необходимо обратиться прежде всего к опыту отношения к земле нашего предка, русского крестьянина, создавшего достаточно устойчивую и экологически чистую систему хозяйствования на земле (хозяйство на Русском Севере, имеющее многовековую историю, например, строилось по такой схеме: один гектар пашни – два гектара луга, пашня – зерно, луг – сено для скотины, которая обеспечивала пашню удобрениями). С тем, чтобы, приняв в качестве основного показателя прогресса общества способность сохранять (а там и повышать) естественное плодородие почвы и таким путем поддерживать высокое качество жизни, перейти к проектированию оптимальных эколого-экономических систем хозяйствования на земле».

Наши беседы о развитии арендного подряда и семейных ферм, о чувстве зависимости от земли, присущем русскому крестьянину, к сожалению, правительственные чиновники проигнорировали. Наверное, я был последним политиком, депутатом Верховного Совета РСФСР, избранным в начале крупномасштабной земельной реформы, который последовательно отстаивал идеи Онегова. Только неисправимый оптимист и законченный упрямец мог распространять в зале заседания депутатского съезда книгу «Слово за людей и землю», и читать вслух задевающие за живое страницы, как это делал я: «Крестьянское чувство хранится в человеке столь долго, сколь долго имеет он возможность обращать это чувство к самой земле, укреплять, поддерживать его землей. Крестьянин, удаленный из общественного производства и ставший в этой сфере лишь сельскохозяйственным рабочим, оставался по-прежнему крестьянином в своём домашнем хозяйстве – здесь, на приусадебных участках, в личных садах, возле домашней скотины, на пасеке, до сих пор богато хранятся прежние чувства и очень многие прежние знания земли. И потенциал этот до сих пор велик! Велико и чувство земли в русском человеке, живущем сейчас в городе, – пример тому те же коллективные сады-огороды, материализовавшие для многих горожан их генетическую привязанность к живой земле, и т. д. Так что наш крестьянский опыт вполне реально существует и в нашей сегодняшней урбанизированной жизни, что также является гарантией успеха восстановления-строительства естественных отношений с землей-жизнью на сегодняшнем этапе развития знаний природы».

Наверное, вот это крестьянское чувство, хранящееся в душе писателя Анатолия Онегова, подвигло его испытать себя в роли фермера. Зная блестяще историю русского земледелия, имея опыт возделывания садов и огородов на северной карельской земле, выпустив не один десяток книг о бережном отношении к трудовым, нравственным и духовным традициям крестьянства, он хотел, с одной стороны, показать пример умелого и рачительного хозяйствования на земле и своим примером позвать жить в деревни других, а с другой стороны, – обрести для себя тот последний живой деревенский островок, о котором мечтал с детства, как о пристанище души и как о творческой усадьбе-мастерской, позволяющей плодотворно работать над книгами о культуре земледелия.

Была у Онегова ещё одна возможность повлиять на ход развития аграрной реформы, предусматривающей передел земли, – это стать народным депутатом РСФСР. В нашей Ярославской области было десять избирательных округов, в одном трудовые коллективы Борисоглебского района выдвинули меня, а в другом – Анатолия Онегова. Но я был зарегистрирован и впоследствии победил на выборах, а Онегов не прошел регистрацию.

Дорога к созданию фермерского хозяйства открылась Онегову только после того, как он поселился в Борисоглебском районе. Мечта купить в деревне домик была давней – ещё до обсуждения в стране проблем «перестройки по Горбачёву». Я водил писателя по деревням, окруженным лесами и реками, а он присматривался, спрашивал, нет ли свободного для продажи дома. Понравившиеся ему дома в деревне Реброво и селе Уславцево купить не удалось. Мои старания, как и поиски моих друзей Валентина Белоусова и Михаила Тихонова, заканчивались провалом. Тогда Онегов попросил мою жену Галину, работавшую редактором районной газеты «Новое время», следить за объявлениями о продаже домов в деревнях, а заодно интересоваться на эту тему у местных жителей. И так случилось, что Галине удалось разузнать о намерении одной семьи из деревни Гора Сипягина продать дом. Первоначальные переговоры шли трудно, так как хозяева то принимали решение о продаже, то передумывали. Но едва дали согласие, и Галина тотчас вызвала Онегова из Москвы… Вместо писателя, находящегося в те дни в Карельской тайге на Пелусозере, приехала его супруга – тоже Галина.

Рано утром они вышли пешком из поселка Борисоглебский в далекую деревню, так как автобусы туда не ходили. Красивый дом с палисадником, смотрящий окнами на раскидистые липы и просторные луга, был куплен сразу.

Усталые поиски тихого деревенского островка, переживания от неудач, постоянная хандра наконец-то ушли в прошлое. Переполненный счастьем и удачей приобретения, Онегов незамедлительно с берегов далекого карельского озера послал моей жене теплое письмо с трогательными словами благодарности:

Здравствуй, милая Галочка!

Вот уже с десять дней здесь, у нас на озере, наша Галя. С ней у нас и все подробности по части покупки дома в Горе Сипягине.

Милая Галочка, спасибо тебе за всё, за всё, что ты тут сделала. Так и считай, что ты этот дом мне и подарила. И, конечно, извини меня за все заботы, за все переживания, какие тут выпали на твою долю. И не сердись на меня за это. Хорошо?

Что у вас нового?

Дошли до меня слухи, что вы опять собираетесь переезжать в Ярославль. Так ли это? Ты уж в крайнем случае его туда одного отправь, а сама с ребятами не уезжай. А там и он сам обратно прибежит.

Я, честно говоря, не приветствую эти Толины побеги. Ничего великого из этого не будет. Писателем он может быть только в Борисоглебе – только тут его почва. А проболтается по городам и явится к нему боль: потерял время, не писал Родину. А тут уже катастрофа. И останется ему только числиться в номенклатуре. Вот такие мысли меня мучают.

Ещё раз спасибо тебе.

Твой А. Онегов.

8 июля 1990 года.

Обустройство жизни на новом месте шло не без трудностей. Если бревенчатый дом стоял крепко и не требовал особого ремонта, то крыша двора нуждалась в починке. Трудно и болезненно решался вопрос с оформлением земельного участка. Создавать фермерское хозяйство в границах огорода бывшей хозяйки не имело смысла. Для закладки сада, установки пасеки, разведения кур и гусей требовалась дополнительная земля. По расчетам Онегова, ему нужно было всего лишь сорок соток. На этот размер он и подал заявку. Однако местные чиновники выделили ему наполовину меньше.

И если бы Онегов не подключил меня, а я не был бы в то время народным депутатом Российской Федерации, то чиновники остались бы при своём решении, а у писателя провалился бы план создания крестьянского фермерского хозяйства.

Я долго размышлял и мучился над вопросом: как так могло случиться, что известный писатель, частый гость нашего района и вдруг оказался за бортом чиновничьего понимания и решения? Почему ему не помогли ни широкая известность в районе, ни его дискуссионные статьи и беседы о возрождении деревни, ни дружеское общение со многими местными жителями?! Обычно чиновники вредят из-за опасности как бы чего не вышло… Вот и тут всё оказалось гораздо проще и примитивнее – власть жила сама по себе, в собственном выдуманном мире, молчаливый народ сам по себе, нарождающийся фермер тоже сам по себе. Равнодушие к решению государства о проведении земельной реформы на местах было полное и откровенное. Но стоило мне пробить брешь в чиновничьей броне равнодушия и добиться справедливого распределения земли для писателя Онегова, как ко мне посыпались заявки от других писателей, нашедших в наших тихих деревушках спасение от московской суеты и загазованности, на получение земли в собственность. Интересным выглядел тот факт, что, будучи ярыми противниками частной собственности на землю, они первыми написали мне заявления о помощи в оформлении их земельных участков в собственность. Так, к примеру, я помог стать частниками писателям Сергею Лыкошину и Эдуарду Володину.

Не менее интересным был у меня разговор с председателем райисполкома Владимиром Кошониным о том, зачем писателю Онегову проводить эксперименты над собой, заводить фермерское хозяйство, в котором он, якобы, ничего не мыслит. Пришлось ему передать две газеты – районную «Новое время» и областную «Юность», в которых была опубликована моя беседа с писателем под названием «Землю – крестьянам» как раз с ответом на эти провокационные вопросы. Слово писателя было четким и выверенным: «Когда-то у меня была мечта – стать фермером. И я частенько разыгрывал для себя правила такого фермерства, сверял эти правила с мнением крестьян, а там присовокупил к ним и кое-что из опыта финского фермерства… На сколько лет давать землю? В своё время, чтобы не пугать оппонентов вечностью, я робко называл аренду сроком лет на десять. Но что можно сделать за десять лет фермеру? Развести гусей (в случае чего им легко свернуть шею и уйти с земли), кур, можно замахнуться и на овец. А вот для срока в десять лет я бы уже не стал разводить племенной крупный рогатый скот, не стал бы заводить и лошадь – такой короткий срок для серьезной работы не подходит. И саму землю за десять лет не восстановишь. Да и стоит ли восстанавливать, если вскоре эту землю у тебя отберут? В прошлом году в сельхозотделе ЦК КПСС мы уже согласно называли такие сроки аренды: двадцать пять, пятьдесят и семьдесят пять лет. Я думаю, что после этого и наша печать стала манипулировать подобными цифрами. Но и этот срок мал. Честное слово. Я хочу, чтобы кто-то из моих сыновей, а там и внуков отдал свою жизнь самому святому – родной земле. Я хочу, чтобы они множили труд отца, деда, чтобы росли людьми, хранящими самые важные наши связи – связи с живой землей. А такую мечту в сроки не заложишь. Поэтому я и говорю: земля должна быть передана крестьянину без оговоренных сроков (навечно) с обязательным правом наследования детьми и даже близкими родственниками (и даже кем-то не родным при условии завещания). Только тогда крестьянин будет знать, что труд его сохранится. Только тогда крестьянин и поднимется до самого высокого труда – созидания».

– Получается, наш писатель всю жизнь добивался-добивался, чтобы стать хозяином земли и наконец добился своего, – заключил Кошонин после прочтения газеты.

– Он добивался этого права для всех крестьян, – добавил я. – Так как видел спасение деревни и земли с приходом на неё трудолюбивого, знающего крестьянина, готового быть свободным хозяином.

Запрягшись в фермерскую телегу, Онегов смело потащил её по житейским ухабам и колдобинам. Приезжая навестить его, я видел, с каким тщанием и умением он обустраивает усадьбу, копает грядки, сажает яблони и вишни. Первые стычки и ссоры с соседом, пожелавшим оттяпать у него кусок земли и пометить своими колышками, пережил, хоть и нервно, но пережил. А как только стал делиться саженцами облепихи и смородины, привезенными из столичных питомников, так сразу сыскал у многих односельчан уважение и доверие. Навещать часто новоиспеченного фермера у меня не было возможности, так как ярославцы избирали меня каждый новый созыв – уже не народным депутатом РФ, а депутатом Государственной Думы России. Самые важные новости приходилось узнавать из его писем. Главным содержанием в них было одно – Анатолий Онегов прочно врастал в крестьянскую жизнь и глубоко пускал корни… Только раньше он писал, пробивая дорогу другим хозяевам земли: «Толя! Наш с тобой разговор об аренде уже пошел в материалы пленума ЦК КПСС по сельскому хозяйству». Внушительная коробка с такими письмами лежит у меня в архиве. Став фермером, писатель заботился уже о самом себе. Строки писем звучали так: «Еду в деревню валить лес, заготавливать дрова, вывозить навоз на огород и готовить дом к зиме».

В те трудные дни мало кто из друзей и коллег по перу понимал и поддерживал Онегова, а я гордился им. Приход его на землю был добровольным, желательным и дарил ему, кроме счастливых дней, ещё и возможность творить, опытничать, смотреть, как зарождается сад. Жила в нем и другая, более существенная и архиважная миссия – быть мужчиной, а значит, спасти семью от нищеты и голода. На какие гроши следовало жить, если книги в годы реформ Ельцина-Гайдара не издавались, гонорары не платились. Многие писатели, привыкшие в советское время кормиться за счет гонораров, обнищали, превратились в бомжей и впали в депрессию. Вместо того чтобы сменить профессию либо поехать, как писатели Анатолий Онегов и Михаил Тарковский, как киноактер Михаил Кононов, в деревню и посадить в огороде картошку-капусту, они начали ныть, ругаться, проклинать и власть, и страну. Дело доходило до суицидов и алкоголизма. Я с горечью узнавал про уход из жизни таких известных поэтов, как Юлия Друнина и Борис Примеров, которые не приняли либеральных реформ и не согласились менять образ жизни.

Онегов сумел прокормить семью. Никто не заставлял его с утра до вечера копать лопатой грядки, сажать морковь, капусту, огурцы, картофель, свеклу. Под палящими солнечными лучами полоть сорняки, рыхлить землю, подсыпать овощные культуры. А сколько нужно было принести с пруда воды, чтобы полить грядки! Согбенный, уставший, он таскал ведро за ведром… Земля давала урожай только тогда, когда чувствовала заботу. Эту крестьянскую науку Онегов знал лучше других. Следовал ей неукоснительно, потому всегда побеждал.

Осенью он увозил в московскую квартиру богатый урожай. Купленная машина-«буханка» не могла за один раз увезти мешки с картошкой, авоськи с морковью, коробки с чесноком, потому приходилось делать несколько рейсов. А порой друзья-писатели просили подбросить и им пару мешков картофеля. Он не отказывал, но и не дарил, не поощрял лодырей и нытиков, продавал по приемлемой цене, надо же было бензин оправдать. А писатели и прочие деятели культуры, привыкшие к спасительным рейсам Онегова, стали поговаривать: «А что ему не жить – у него целый огород в деревне!» Смешно выходило, ведь каждый из них тоже в состоянии был хотя бы картошку для себя вырастить. Да, власть виновата, что бросила творческих людей на произвол судьбы, но в сложных жизненных ситуациях помогают всё-таки не нытье и лень, а труд и сноровка. И когда писатели косо и завистливо поглядывали в сторону Онегова, он без доли смущения говорил: «Живу – не тужу. Картошка своя. Лук, свекла, чеснок, морковь – свои…» Те же слова оптимизма он писал и в письмах ко мне. И меня вновь распирала гордость, что власть не только не сломала его, а наоборот укрепила и дала толчок к работе над новыми книгами.

Да-да, жизнь в деревне, постоянный и тяжелый труд в огороде, в саду, а потом ещё и на пасеке, помогли и побудили его сесть за письменный стол. Одна за другой из-под его пера выходили книги – и написаны они были столь увлекательно, интересно, что казалось – именно прикосновением к земле он обязан этому. После занятия пчеловодством вышли популярные книги «Русский мед» и «Лечение медом». Принялся за огородничество – к читателю пришли книги «Курорт Шесть соток» и «Экологически чистый сад-огород».

Радость от того, как мудро и полезно Онегов общается с землей, сменилась на удивление: когда он успевает и литературным творчеством заниматься, и ремонтом дома? Во дворе протекала крыша, а достать рубероид в те годы было невозможно. Пришлось мне подключать друзей. Врач Валентин Рычков через фермерскую организацию выписал и купил ему рубероид. Лесничий Валентин Белоусов помог с запчастями для пилы… А кроме моих единомышленников, на помощь Онегову приходили и поклонники его таланта. Чтобы построить баню и забор для сада, друзья из Вятки купили ему сетку-рабицу, паклю, доски, штакетник. Ему пришлось лишь съездить самому за этим стройматериалом. А вот из Ульяновска фанеру прислали почтой. Немцы обещали мотоблок, но подвели, не подарили. Зато часто радовали знакомые охотники – подкидывали мясо кабана и лося.

Случались у писателя конфликты и ссоры с односельчанами. Не мог он пройти стороной, промолчать, когда видел, как сосед браконьерничал в лесу. То липовую рощу в деревне пустит под топор, то сосняк вырубит на не отведенной делянке, то незаконно выпиленный лес продаст на дрова. Долго писатель уговаривал жителя деревни Валентина Тетерина прекратить браконьерство, но тот лишь усмехался и продолжал воровать. Остановить его пришлось мне. После письменного сигнала Онегова о гибели липовой рощи, я прислал в деревню сотрудников прокуратуры, и те крупно оштрафовали нарушителя.

Перед каждым человеком, а тем более перед писателем-натуралистом, защитником природы, хоть раз в жизни возникает дилемма: встать на защиту любимого парка и леса, поднять тревогу и тем самым обречь себя на долгий конфликт с односельчанами или промолчать, сделать вид, что ничего незаконного не происходит, и тогда потерять уважение к самому себе. Онегов выбрал первое. Без сомнений, не боясь угрозы поджога, дал показания прокурору, а потом долгое время добивался неотвратимости наказания. Он был человеком смелым, неподкупным, справедливым. Даже тогда, когда можно было схитрить и вместо переспелых и неподъемных деревьев спилить в лесу удобные, небольшие, он не мог себе этого позволить. Однажды даже пострадал: поваленное дерево немного зашибло его, но когда врач Рычков подлечил его, он вновь пришел на ту же трудную делянку.

Вот письмо, которое свидетельствует не столько о смелости писателя-натуралиста, сколько о его принципиальной, гуманистической, последовательной позиции.

Народному депутату РСФСР Грешневикову А. Н.

Уважаемый Анатолий Николаевич!

На днях в нашей деревне произошло событие, которое возмутило не только меня. Житель нашей деревни Валентин Тетерин, никого не спросясь, спилил рощицу на усадьбе Р. Н. Игумновой. Рощица эта именуется у нас «аллейкой». Здесь росли липы, ивы, посреди аллейки прудишко. В этой аллейке собирались ребятишки, играли. Сама по себе «аллейка» была очень красива. Над всеми растениями поднимались липы. Р. Н. Игумнова пыталась остановить варварство, но ей ответили бранью.

Сейчас вместо аллейки стоит штабель дров. В воскресенье был у нас председатель сельского совета Б. Н. Малышев. Приезжал он, чтобы оградить жителей деревни от того же В. Тетерина, который занялся захватом земли, принадлежавшей (усадьбы) его соседям. Порядок с землей был восстановлен, захваченные участки были обмерены и возвращены их владельцам. А вот с аллейкой вопрос пока в воздухе. Б. Н. Малышев собирался беспокоить Колгашкина, чтобы тот вмешался и наложил штраф за самовольную порубку деревьев. Что из этого выйдет, не знаю. А потому и беспокою вас. Наверное, в арсенале нашей Охраны природы есть какие-то финансовые рычаги, чтобы унять (наказать примерно и рублем) людей, которые уничтожают природу и красоту.

Наверное, нам надо всё-таки заступиться за красоту и в селе, и в деревне, а не только в городском парке. Мы лишились «аллейки», которая скрашивала нашу жизнь. Мне привелось слышать во время этой истории такие жалобы: «А какие там незабудки росли. Идешь с фермы, увидишь незабудочки и постоишь, полюбуешься». Это слова простой доярки, той же Р. Н. Игумновой. Так что, как видите, мы живем ещё и красотой. Поэтому очень прошу вас вмешаться и сделать всё возможное, чтобы преступление было наказано. За самовольную порубку в лесу платят приличный штраф. А как быть в нашем случае? Очень хотелось бы, чтобы это все прошло через Колгашкина, а там и с публикацией в газете. Иначе в наше рыночное время мы красоту не сохраним – сейчас, когда гремит лозунг «всё можно», можно ждать любого варварства, а особенно по отношению к природе.

Житель деревни Гора Сипягина, руководитель крестьянского хозяйства А. С. Онегов.

23 сентября 1991 года.

Расследование по моему депутатскому запросу было проведено быстро и объективно. Факт самовольной порубки установлен. Штраф на браконьера сотрудники комитета по охране природы наложили значительный. В газете прошла публикация о принятых мною мерах по его наказанию. Онегов был удовлетворен победным решением, а особо тем, что браконьеру устроили публичную порку и теперь ему следовало быть законопослушным.

Но если бы в лесу бесчинствовал лишь один браконьер! Каждый деревенский житель заготавливал дрова на той делянке, которую отводил лесник. Но не каждый убирал за собой отходы. По всему лесу громоздились кучи брошенных веток, тут и там валялись верхушки деревьев. Грибник или охотник запросто может сломать ногу в таких местах. Онегов писал и с горечью рассказывал мне о том, как сельчане рубят деревья где хотят, не жалея ни ручьев, ни оврагов, ни красивых пригорков и опушек. Жадность толкает на воровство леса, на уничтожение глухариных токов, барсучьих нор. Порой сообщения были настолько тревожными, что я посылал в те края сотрудников прокуратуры для принятия мер ответственности. И тут впервые за годы моей дружбы с писателем возник неприятный конфликт, подогретый недоброжелателями писателя в деревне. Я хоть и не ссылался в депутатском запросе о расследовании лесных хищений и безобразий на мнение Онегова, чтобы не подставлять его, но Тетерин со своими друзьями заявил жителям, что эта проверка организована по просьбе Онегова. Тот, к сожалению, поддался слухам и обиделся. Мои неоднократные попытки объяснить, что я не посылал прокуратуру от его имени, натыкались на глухую стену. Наша ссора набирала обороты… Онегов начал даже критиковать меня за привилегии депутатов, к каким я не имел никакого отношения, к тому же я был единственным депутатом, кто не взял бесплатную квартиру в Москве… Он всё это знал, но ему всё равно не нравился мой путь в политику. Вспомнилась старая обида, когда меня выбрали депутатом, а его нет. Но тут он был совсем не прав, так как сам не раз советовал мне идти в депутаты. Неизвестно, чем бы закончилась наша словесная перепалка и непонятная обида, возникшая на пустом месте, если бы я не отошел в сторону, не простил бы его несправедливые выпады и не продолжил бы дружеское участие в его обустройстве в деревне. Он был всё-таки моим учителем, и не только в прошлом, но и в настоящем, был примером, горел как Данко, и заставлял гореть меня. Глядя на его неуемную энергию, жажду творить и работать, я тоже вдохновлялся и работал. По прошествии времени мы уже не вспоминали тот жалкий конфликт, а если в разговоре упоминались его отголоски, то Онегов чувствовал себя виноватым. Более того, он защищал меня в подобных ситуациях от тех московских писателей, которые частенько прибегали к моей депутатской помощи, но при этом любили позлословить в мой адрес. Тут Онегов писал мне: «Не очень поддавайся – разным москвичам. Не давай на себе ездить».

Письма Онегова, написанные мне в пору его работы фермером, рассказывают намного лучше и предметнее о том, как тяжела крестьянская доля, сколь опасен земельный передел при равнодушном и безответственном отношении к нему чиновников, чем их пересказ. Но я предаю гласности часть этих писем ещё и потому, что они свидетельствуют о непростых взаимоотношениях писателя с сельчанами, о том, как он завоевывал авторитет и уважение среди них, сколь интересна ему была жизнь в деревне Гора Сипягина. Есть среди писем и те, что вскрывают причины закрытия фермерского хозяйства. Между открытием крестьянского дела и его закрытием пройдет много времени, более десятка лет, и всему виной будет не разочарование Онегова, а бездарная фискальная и социальная политика федеральных властей.

Здравствуй, дорогой Толя!

Посылаю тебе ответы на вопросы про аренду земли и фермерство – уж точно у нас с тобой получилось, как по твоей повести — «Вопросы самому себе».

Распоряжайся ими по своему усмотрению.

Если для твоей газеты от меня ещё что-то будет нужно, постараюсь сделать. Честное слово.

В Москве трезвая тишина. Движений особых нет, как перед большой бурей. Жидки кто затих, а кто ворчит. Говорят, что русским духом стало больше попахивать. Будем надеяться.

Под Москвой создали первую семейную ферму! Вопросов там ещё очень много, с этой фермой, но есть пример: 50 коров плюс 200 га! Совхоз получает у фермеров молоко.

Говорят, что фермеров (муж и жена) искали очень долго.

У меня куча бумажной работы – все идут за поддержкой, за советами. А что я один могу?

В «Молодой гвардии» новый директор, а Н. П. Машовец теперь первый зам. директора и главный редактор. Так что «Твои вопросы» мы всё-таки издадим. Я тебе дам сигнал, и ты мне рукопись вышлешь со всеми издательскими письмами. Готовься!

Вот, Толя, пока и все мои дела.

Младший сын мой, Алешка, снова бронхитит – сидит дома, кашляет. Я думал, что за лето мы с ним хоть немного окрепли. И бегать в Москве начали. Но Москва своё всё равно берет.

Я 29 сентября еду в Петрозаводск – повезу по глухим северным деревням бригаду молодогвардейских молодых писателей. Едем на 10 дней, так что поездка к тебе немного откладывается. Будут новости из сельского Совета, сообщи. Я к весне дом всё-таки хочу купить, чтобы с мая начать там жизнь.

Пиши, как напугали тебя мои ответы.

Низкий поклон Гале, хозяйке дома.

Твой А. Онегов.

А главное, Толя, не унывай – мы уже начали побеждать! (Хотя бы потому, что начали говорить о главном деле – о земле.)

10 сентября 1985 года.

Здравствуй, милый Толя!

…Сельское хозяйство вырвется вперед только за счет арендного подряда, да и то при условии, что землю крестьянину у нас отдадут, как сейчас в Эстонии на неограниченный срок с правом наследования. А иначе и тут ничего хорошего не будет. Но принять закон об аренде земли боятся – я тут всю зиму занимался этим вопросом на уровне секретаря ЦК КПСС (Никонов) и руководства с/х отдела ЦК КПСС. Сверху дано указание Карелии – на землях брошенных деревень создавать арендный подряд, а народ им фигу: принимайте закон об аренде земли, а там будет и подряд. И всё встало. Мне тут было поручено искать кадры для арендного подряда и выступить от имени этих кадров в Москве. И всё пока стоит.

По заводам тишина – народ даже не безмолвствует, а просто не стремится шевелиться, ожидая повышения цен и прочих радостей. Милиция почти не работает – говорят: у нас журналисты есть – пусть они и занимаются уголовными делами, раз им позволено было охаять всю милицию. Этим объясняется и недавнее постановление по усилению борьбы с преступностью. И кругом вот так. Как твой Каблук? А ведь его всё равно где-то оставят при хорошей должности. Пиши, что нового?

А. Онегов.

Белоусову привет! Пусть мне домишко присмотрит в деревушке возле своего поселка (там есть какая-то деревушка на речке). Я ему об этом как-то говорил. (Это, Толя, я совсем серьезно – тянет к себе Россия обратно – осенью поброжу по твоим местам. А там и останусь. И Гарьку Королькова притащим!)

22 мая 1988 года.

Милый Толя!

Коротенько хочу сказать тебе вот что.

Я тебе уже говорил, что советскую власть надо устанавливать с района. А там область сама начнет приходить в норму. И так далее.

Сейчас в районах станут появляться разные арендаторы и фермеры. С арендаторами разберется сам колхоз или совхоз (тут за людьми будут следить, и делать они будут то, что им скажут). А вот с фермерами сложней. Тут может понаехать всякого разного дерьма. Могут появиться люди, которые по своей психологии, по своей природопользовательной истории могут стать агрессорами по отношению к местной жизни (а местная жизнь и так еле жива – добить её ничего не стоит сейчас, это раньше можно было на русские земли, сильные, живые, селить кого хочешь – селили малое число рядом с сильным большинством, от этого часто была только польза, как от подлива крови в стадо коров со стороны). Поэтому вашему исполкому райсовета надо взять под строгий контроль свои эти фермерские движения и пускать на вашу землю только тех, кто будет совместим с твоими земляками (тут особо опасны любые южные мигранты, к тому же они заражены делячеством и деньгами – я имею в виду не только грузин, армян, но и тех сверхэнергичных хохлов – это беда ещё та для нашей тихой по природе земли). Кричать об этом не надо, но какую-то комиссию в исполкоме надо иметь и без её решения никому земли не давать. А то мигранты полезут с деньгами к сельским советам и директорам колхозов-совхозов и пролезут в любое ушко от любой иголки. Это очень важный вопрос – вопрос сохранения жизни на вашей земле. И граница тут должна быть выстроена.

И ещё надо очень строго посмотреть на всех мигрантов, которые пасутся на вашей земле (грузины, хохлы). Все они тут шабашники, а для здоровой жизни (и хозяйственной в том числе) нельзя рядом с рабочим человеком видеть всё время шабашника – разрушается рабочая атмосфера. Любые кооперативы и пр. надо стараться создавать из своего населения или близкого к нему по духу и желающего жить здесь более-менее постоянно. Я бы, например, всех шабашников из района потихоньку разогнал. А народ хороший для работы найдем. Есть много добрых идей, мыслей. Я же не зря вот уже пять лет веду семинары в ВООПИКе. Кто-то у меня есть уже. Есть люди, болеющие по земле.

Вот, наверное, и всё пока. Надо сначала очистить район от шабашников. Посмотрите тут и экономическую сторону. И вообще любые кооперативы, артели надо пускать к себе только тогда, когда они будут производить что-то для вас.

Теперь, Толя, вот ещё о чём.

Я, кажется, тебе говорил, что даже в масштабах района можно решить вопрос о поселении на земле… Что это такое? А это: район определяет минимальный крестьянский надел, который сможет прокормить семью крестьянина (сколько-то пашни, сколько-то покоса). И такой надел может передаваться семье, пожелавшей поселиться на земле у вас, в вечное пользование с правом наследования. С этой земли семья может держать пару коровенок, несколько овечек, поросят штуки две, ульи, сад, огород. То есть сможет кормить себя и продуктами и продавать часть продуктов, чтобы покупать что-то себе. Это не товарная семья-хозяйство, а семья-жизнь. Здесь будут пущены в землю корни, здесь станут расти здоровые детишки, здесь пойдет-начнется вновь настоящая жизнь на земле (так и раньше жизнь на нашей земле устраивалась, то есть я ничего тут не изобретаю, просто восстанавливаю процесс создания крестьянства на нашей земле когда-то, в прошлом). И пусть такой человек живет и требовать от него тут товарного производства (сто коров – сто гектаров) никак не надо. Ну, а поживет, восстановит в себе крестьянскую жизнь, там он сам решится… Возьмет в аренду пашню, например, и сколько-то лет будет выращивать картошку. А там почему-либо картошка станет плохо расти, примется он за зерно или за птицу на арендованной земле. Так что хозяйство крестьянина и должно складываться из земли своей и земли, арендованной на какой-то срок (например, подросли у тебя дети, почувствовал ты силу семьи и решился годков сколько-то заняться чем-то покруче, тут и землю в аренду взял). Это очень естественная динамика хозяйства. И её надо дать и земле, и людям. Так мы и жизнь восстановим, и продукты какие-то получим. И на такое дело людей умных, добрых, дельных найдем – людям ведь тоже отойти надо, осмотреться после города. А в атаку сейчас летят только жлобы-кулачье. А от них пользы ни земле, ни людям, если по большому счету. Это будет американский фермер, который из своей земли не вырос.

Я об этом думал давно и в деталях. Думал и Сеславину всё это написать в письме. А хочешь, интервью-беседу с тобой сделаем на тему: «С чего начать?» (во исполнение закона о земле). Подумай тогда вопросы и пошли мне. Но уже на деревню в Карелию. А я тебе там всё и напишу. Если моё письмо получишь до моего отъезда, то, может быть, позвонишь мне и я вопросы запишу. Я уеду 8 апреля. Пчел выставлять. Подумай. Если не станешь делать беседу, то всё равно напиши. Я тогда в «Сельскую жизнь» сам напишу. Но всё равно обо всём этом подумай. Здесь думать надо далеко, чтобы снова не устроить левый коммунизм.

Обнимаю тебя. Твой А. Онегов.

28 марта 1990 года.

Здравствуй. Милый Толя!

Пишу тебе от руки – сломалась за зиму машинка. Что надо бы сказать?

Первое. Есть закон о земле. И все мы ждем, что на землю явится хозяин, возьмет сразу 100 га земли и создаст высокотоварное с/х. У нашего нечерноземного крестьянина денег нет, чтобы создать такое хозяйство. Значит, к нам полезут всякие «варяги». То есть в нашей сельской жизни появится иноплеменной богатый элемент (кулак иной национальности) и появится сразу. Это приведет к таким социально-национальным трениям, о которых мы можем только догадываться.

Нет у нашего нечерноземного мужика, измученного, залитого вином, и сил, прежних, двужильных, чтобы сразу браться за 100 га и за 100 коров. Значит, нам надо заново создавать русского крестьянина и не ждать от него сразу высокой товарной отдачи. Надо дать ему возможность поселиться на земле, надо дать ему лишь тот минимум земли, которой облегчит жизнь его семьи. Такой минимальный крестьянский надел должен быть определен для каждой области, района. И такой надел не должен облагаться налогом в течение нескольких лет – надо дать человеку (семье) обжиться. А там такая семья сама решит, сколько ещё земли взять в ту же аренду для ведения товарного хозяйства.

Такой минимальный крестьянский надел дает возможность вернуться на землю и жителям города – здесь они подучатся вести сельское хозяйство. Здесь станут расти на земле дети. Здесь восстановятся народные корни – начнется восстановление этноса, потерявшего свою основу, своё крестьянство.

Второе. Но без знаний земли, без восстановления чувства земли не может быть русского крестьянина. Сегодня отец и мать уже не научат детей крестьянской науке – они сами её потеряли. Учителем тут может быть сельская школа. Но у нас сама сельская школа требует скорой помощи. И при этом за пять лет перестройки мы так до сельской школы и не добрались. А если и добираемся, то говорим только о деньгах, которых, увы, нет.

Сельская школа потеряла своих прежних учителей-поводырей (приведи примеры по своему району, свой пример приведи). И может быть, самое трагичное то, что и сельский школьник, и сельский учитель не имеют сегодня книги, чтобы учить детишек земле. Речь идет не об учебниках – тут достаточно одной доброй книги на школу, чтобы начать доброе дело. И это при том условии, что наша страна имела лучшую в мире природоведческую литературу.

Русская природоведческая литература, воспитывавшая лучшие чувства к родной земле как у ребенка села, так и ребенка города, до сих пор не имеет конкуренции в мире. Но, увы, у нас нынче модно выпускать книги для детей либо о космосе, либо о цирке. И добрые книги, необходимые сельской школе для воспитания крестьянского чувства, нам точно не напечатать за год-два. Где же выход? Как же начать воспитание крестьянина?

Здесь выход – радио и телевидение. Один умный учитель-поводырь может сделать больше всех детских издательств. А мы почему-то забываем о таких радио- и телевизионных уроках, которые можно записать любому учителю, ученику (приведи, если хочешь, пример «Школы юннатов»). А воспитываем сельских детишек черт знает чем. И пробить эту стену Гостелерадио СССР, видимо, невозможно (я в прошлом году просил Ненашева начать с осени 1989 года ежемесячные передачи «Уроки земли», но получил от Гостелерадио ответ: «Ваши передачи нам не нужны» (все документы у меня целы).

Вывод: создать Госкомитет радио и телевидения России. И первый ему наказ: начать периодически телерадиопередачи, адресованные, прежде всего, сельской школе. Только так мобильно, не идя тут же на большие затраты, можно начать поправлять положение сельской школы, спасать её.

Сельской школе, завтрашним крестьянам-хозяевам земли сегодня, прежде всего, необходимо Слово, умное, доброе, ведущее к свету знаний. А силы, способные принести это Слово нашей осиротевшей земле, у России есть.

Итак, предложение: минимальный крестьянский надел и возможность поселиться на земле семьей, Госкомитет теле-радио России и периодические передачи, несущие детям знание земли. Это самые первые шаги к тому, чтобы земля наша ожила, и чтобы на нашей земле росли, мужали, учились святому труду наши дети.

Вот, Толя, пока и всё.

Письмо отправляю в Москву с Сергеем – он провожал меня в деревню. А теперь возвращается обратно.

Новостей мало. Наши жиды набросились на меня за альманах «Охотничьи просторы» № 46 – половину своего «Апреля» мне посвятили. И даже этот «Апрель» мне за дверь в деревне запихнули, а к нему записочку, что мира мне не будет. Вот как леса и озера от жидов защищать – своих браконьеров крыть можно, а ихних непозволительно.

Всё. Обнимаю тебя.

Не лезь особенно ни в какие группы – лучше группу типа «Земля и дети» создай сам.

Пиши. К сентябрю буду в Москве.

А. Онегов.

21 апреля 1990 года.

Здравствуй, милый Толя!

Получил от тебя газету и записочку. Когда уж тебя теперь найдет это моё письмо, не знаю. На почту за 13 км хожу сам, сначала через озеро на лодке 4 км, а там пешком по лесу через глухарей и рябчиков.

Толя! Я вот прочитал о твоём фермере и испугался… Зачем ему так много земли и скота? Ведь это же американские масштабы! Это же миллионер завтрашний. Его же жечь будут, а сам он станет роботом, роботами сделает детей, да ещё нас с тобой наймет в работники. Это в наших российских условиях хуже любого кулака. А на рынке он будет зверем и снабжать станет не работниц с нефтеперегонки, а буржуев. Вспомни, что при реформе 1861 года на мужика (на баб не давали) давали всего лишь 5 десятин земли!!! А тут какое-то бешенство?! Вы-то куда смотрите?! Ведь завтра эта земля будет стоить миллиард. Да ещё лес в придачу. Да тебя и детишек твоих такой лесовладелец завтра в этот лес и воздухом подышать не пустит. Честное слово. Мы здесь толкуем максимум о 10 га пашни и 20 га луга и выпаса. Фермерское хозяйство наше должно быть не интенсивным, а экстенсивным (так вроде – или я тут язык уже забыл). Ведь при сегодняшних знаниях с 10 га можно стать капиталистом. Вот какие у меня грустные мысли появились.

Толя! Милый! Зовите на землю людей жить! Жить! Возвращать корни жизни! И только! А кормить нас будут коллективные хозяйства (когда им дадут самостоятельность). Коллективное хозяйство при максимуме личной инициативы – это наше социальное счастье!!! Жизнь западного фермера – это хуже заводского потока. Заводской поток всего 8 часов в день, а западный фермер в таком потоке 24 часа в сутки. Коллективное хозяйство (реорганизованное) – это песня. Только у нас людей там в рабстве держали. Вот тут бы всё перестроить! А тут-то мы перестраивать и не хотим, думаем, что фермер нас спасет. Об этом мы с тобой уже говорили.

Толя! Не разбрасывайся на сессии. Бей в одну точку: пусть тебя знают пока как радетеля сельской школы и российского теле-радио. Получим своё теле-радио (но только под русским контролем + татарским + башкирским и т. д.), что-то сможем делать.

Я тут хотел через Распутина писать Горбачеву по поводу воспитания-обучения сельских детишек через телевидение. Но раздумал – решил обождать, когда Россия образумится. Так что за тобой русское теле-радио.

Это, Толя, самое главное. Тогда я опять на радио (или телевидение) пойду с детишками разговаривать. А то посмотри, что делается… Лиханов при своём детском фонде создал детское издательство. Что печатают? Только иностранных писателей (приобщают нас к высокой культуре) и сексоэнциклопедию для дошкольников. Ужас какой-то. Свершается то, о чём мечталось всегда жидам: культура ихняя – согнутые спины наши. Ты, как областной депутат, внуши области, что областные русские издательства, и прежде всего – книги в науку детишкам (хоть Толстоухов и обещал мне переиздать в Ярославле «Огород», а всё пусто). Иначе мы не победим, Толя. И ты, как трудно росший сын своей земли, это должен чувствовать прежде всего. Других героев спасать жизнь на своей родной земле, кроме себя, ты не найдешь. Увы!

Я вот тут на Севере сколько лет всё людей поднимал. А всё пусто – нет людей. Есть добрые ребята только в Петрозаводске, но их немного и от меня они далеко. Деревушка наша, считай, погибла. Зимой ломали запоры, жгли заборы на кострах (рыбаки у нас так греются). Чудом пчел не обнаружили. Сейчас я здесь пока один. Щука отнерестилась, и вся наша банда рыбацкая пока сюда не наведывается. Дуют ледяные ветра. То снег, то солнце. Печи топлю, как зимой. Пишется плохо: за месяц вымучил из себя три рассказика про рыбу и про охоту (это мои ежегодные долги – почитай № 4 «Охота и охотничье хозяйство», там есть мой рассказ «Последний глухарь»).

Ну, вот пока и всё. Машинка уехала в Москву. Так что ответы на твои вопросы я и не сделаю. Привет Галке-умнице.

А. Онегов

Галя! Письмо это получите, когда Толя будет, видимо, заседать. Прочти его до него, чтобы тебе веселей было. Галка! За тобой дом в той самой Горке! Я уже вещи все собрал, чтобы к вам ехать!

12 мая 1990 года.

Грешневикову А. Н.,

депутату областного Ярославского Совета и Верховного Совета РСФСР.

Уважаемый Анатолий Николаевич!

В конце сентября 1990 года моя жена Агальцова Г. А., владеющая крестьянским домом в деревне Гора Сипягина Борисоглебского района, обратилась с заявлением в районный совет с просьбой: на основании закона РСФСР о земле передать ей в вечное пользование с правом наследования приусадебный участок возле дома, каким пользовались его бывшие владельцы.

Приусадебный участок состоит из двух частей: 7 (семь) соток, переданных нам при покупке дома сельским советом, и 33 (тридцать три) сотки (так называемая усадьба), выделяемые, как я понимаю, колхозом для ведения крестьянского хозяйства.

Участок мной обмерен (7 соток находятся в заборе и под строениями; 33 сотки помечены мной вехами, расстояние между вехами по 10 метров, размеры участка, помеченного вехами – 157,5 м × 21 м).

Ещё раз прошу вашего содействия в передаче мне в вечное пользование с правом наследования указанного участка на основании закона СССР о земле. Подчеркиваю, что речь идет не об аренде, не о купле-продаже, а именно о передаче в вечное пользование с правом наследования, за которое я горячо выступал при подготовке закона СССР о земле.

Прошу решения по существу в ближайшее время, ибо в настоящий момент веду подготовку к хозяйствованию с учетом именно этого участка земли. Прошу официально ответить мне, учитывая, что автор этой просьбы был и остается одним из активных сторонников-пионеров новой аграрной политики страны.

А. С. Агальцов (Онегов).

10 ноября 1990 года.

Милый Толя!

Пишу тебе вот с такой просьбой. Ты мне сказал по телефону, что «Сергеичу дали землю». Я спросил: «Сколько?» Ты ответил: «Сколько просил».

Толя, напомню, что я просил передать мне усадьбу (33 сотки+7 соток=40 соток), которой пользовались бывшие владельцы моего дома Ушаковы. Участок, который я просил, я обнес колышками. В моём заявлении было подчеркнуто: я просил землю с целью ведения крестьянского хозяйства: садоводство, огородничество, пчеловодство, приусадебное животноводство. То есть просил землю для жизни на ней, а не для дачного хозяйства. Это первое.

Поэтому, Толя, очень прошу тебя: узнай, сколько земли мне дали. Дорога у нас худая и добежать быстро до Борисоглеба у меня не получится. Записочку передам А. Козлову, а он тебе в воскресенье. В понедельник к вечеру в Москве будет Галя. Она и позвонит тебе в гостиницу или в Борисоглеб тебе или Гале. Отсюда звонить по этому вопросу я не хочу. Конечно, без сорока соток ни о каком крестьянском хозяйстве у меня не может быть и речи. Зерна нет, хлеб дорогой, а потому без своего зерна и птиц не разведешь. А у меня планы: завести русскую породную птицу и таким путем улучшить местную. А местная худая. Да и желание у населения есть – держать породу.

Планирую я и сад посадить. Уже договорился на осень о яблонях. Принимаю заказы и от соседей на яблони.

Поэтому, Толя, очень прошу тебя: если мне дали только 20 соток, как дачнику, попроси властью депутата внимательно прочесть моё заявление и всё-таки дать мне все 40 соток. Иначе все планы рухнут. А жаль. Можно было бы создать такой очажок культуры на земле.

Беспокойство моё усиливается вот ещё каким обстоятельством. Я принялся было огород копать, а ко мне подошел ещё один здешний крестьянин-фермер и заявил, чтобы я не старался, ибо вся земля, на которую я претендовал, отдана ему, что, мол, вот-вот приедет землемер и все ему отрежет. Я, правда, сказал (с твоих слов), что моя земля мне передана и на это есть соответствующее решение. Но, видимо, не убедил, а потому и сижу, не знаю, что делать, что где сажать.

Соседи мои пояснили, что этот фермер-крестьянин вроде бы был и в сельсовете, и в райисполкоме, и после этого похвалялся, что он, мол, всю землю «дачника» (т. е., А. Онегова), уже взял себе. И уже мужиков нанял, которые ему всё вспашут. А, мол, с землемером разговор простой – землемера он собирается угощать спиртом, что сын возит ему из Ярославля, и за спирт землемер намеряет ему всё, что нужно. Соседи мои вроде бы за меня и заступились, на что получили ответ: «А дачнику под картошку намеряют в поле двадцать соток». Всё это здесь говорится очень серьезно и все мне советуют «не проглядеть землемера», а то, мол, будет всё так, как сказано.

Вот видишь, Толя, что это такое – передел земли. К земле вроде бы с любовью идти надо (она же мать, она же рожать должна), а мы с войной да с ворованным спиртом. Так что я тебя очень прошу о том, чтобы действительно не случилось всё по бандитским планам: м. б., ты с землемером поговоришь? Я ведь вроде бы на святое дело решился и жаль будет знать, что именно здесь, на этой святой земле всё обернется грязью.

А главное, Толя, милый, поинтересуйся, пожалуйста: пусть мне всё-таки (не дачнику, а крестьянину) дадут все 40 соток. Но здесь надо поторопиться (до визита землемера), иначе эти 40 соток распашут вот-вот.

Ещё раз: моя Галя будет тебе звонить из Москвы в понедельник. Если ты не сможешь что узнать в понедельник, то попроси свою Галю поинтересоваться. Хорошо?

А пока привет тебе из Горы Сипягина.

А. Онегов.

Вот видишь, вместо того чтобы лес корить, русский человек вынужден тратить энергию на такую вот переписку. Не будет у нас ничего (запомни), если вот так вот всё станем организовывать. При встрече расскажу тебе о процессах так называемых землемеров, которые шли у нас по северам в начале 30-х годов. Тогда тоже много грязи было при переделе земли.

Пятница. 19 апреля 1991 года.

д. Гора Сипягина.

Милый Толя!

Вот какой вопрос меня ещё волнует. Я крестьянин. А единственный документ у меня – акт о передаче земли. Приеду я на рынок – акт с собой не повезешь и т. д. Не знаешь ли ты, выдают ли крестьянам какие документы или справки? Хотя бы в райисполкоме дали какую бумажку, например: «Справка дана руководителю крестьянского хозяйства такому-то в том, что он и т. д. в деревне такой-то».

И ещё, Толя. Выступи-ка ты в газете с таким материалом, где перечислить бы все крестьянские хозяйства района. Дать размеры их угодий, показать профиль каждого хозяйства. Далее, надо сказать о том, какую помощь крестьянам кто должен оказывать. Своеобразный ликбез, что ли, провести. А то ведь окружающее население понимает фермерство как аренду и пр. Показать надо, как закон охраняет крестьянское хозяйство (штрафы и пр.), мол, попробуй, изгадь эту землю. А то ведь живем как у негра в ж… Вот такие к тебе вопросы-пожелания. А с документами для крестьянина ты поинтересуйся или вопрос в Москве подними – документ по единой форме.

А. Онегов.

24 мая 1991 года.

Милый Толя!

Отправил тебе письмо на редакцию нашей газеты. Дело это не очень, видимо, сложное, но есть в нём определенное политическое содержание, поэтому я его и определил как открытое. Надо порядок тут раз и навсегда установить, тем более что нынешние наши охотничьи начальники, видимо, многое не знают и действуют, как большевики в первые годы революции (ума нет, но есть власть). Этот большевизм в природопользовании надо бы поунять – мы не так богаты, чтобы издеваться и над землей, и над людьми. Это первое.

Второе, что волнует и меня и многих, с кем имею беседы. Это плата за землю со стороны пенсионеров, особенно пенсионеров не колхозных. По гектару земли вроде бы всем положено. Но работающий человек платит за каждую сотку (а по новому закону будет платить, видимо, больше), а пенсионер за тот же гектар не платит ничего. Когда это касается колхозного пенсионера, разговора обычно нет (но и тут есть претензии: пенсионерам колхозным надо, мол, давать сколько-то бесплатно, а за остальное тоже пусть платят, ибо гектар – это значительное богатство), но когда из города приезжает человек, прописывается, получает гектар и, как пенсионер, ничего не платит, это возмущает. Может, и тут вводить какой-то минимум земли, за которую не брать налога, а дальше пусть оплачивают, потому что пенсионеры, бывшие городские, ещё более лихо вытягивают из земли её последние соки. Ну, а когда за сотку станут платить по десятке, то эти противоречия могут достигнуть высокого уровня.

Учти это, пожалуйста, при подготовке закона о плате за землю.

Третье: ты написал в газете, как хорошо быть собственником. А вот как им стать? Этот вопрос к тебе. Я хотел даже письмо в газету писать: мол, пусть Грешневиков научит нас, как стать собственником земли? А то ведь вся земельная возня (по крайней мере, та, что происходит на моих глазах) очень чревата… За весь год к нам в деревню так и не явился сельсовет, чтобы навести порядок в земле (на радость, кстати, многим нашим жителям). Малышев приезжал только раз на обмеры – и то его потребовали из-за конфликта. Обмерил он землю у нескольких человек и всё. Записал что-то в книгу (отдельно пашню, отдельно покосы почему-то). Вот такой беспорядок с землей и рождает разные скандалы.

Цену земли кто-то стал понимать (обычно люди, связанные с городами), и я вижу, что те же дачники более цепко держатся за землю, чем наши колхозники. Я писал и Кошонину, что надо навести порядок с землей, надо всё как следует замерить, оформить и получить налог. Но всё это, видимо, кого-то не устраивает. Вот поэтому и нужен через газету грамотный ликбез и обязательно с выводами, как поступить. Поэтому и прошу рассказать в газете, как стать собственником. И вообще надо растолковать все наши земельные законы. А ведь пока никаких движений ни в какую сторону нет. А при таком молчании советской власти у нас по-прежнему творят, что хотят: одни колышки поставят, другие их выдирают, да ещё с матом.

Чем кончилась та история с нашими деревьями? Не знаю. Я просил тебя опубликовать эту историю в газете – пусть Колгашкин напишет как предупреждение. А то пошумели, да и я нарвался на оскорбления со стороны ворья. А вывод пока один. Наш «барин» пригнал трактор на то место, где росли деревья, вытащил пни и теперь собирается сажать там что-то. Своего он добился, а все, кто встал за порядок, остались оплеванными. А ведь тот участок, где были пни, ему никто не давал. Наверное, надо было сначала наказать, а затем, может быть, через исполком дать разрешение корчевать пни и занимать землю. Этот бардак перекидывается и на соседние усадьбы: друг через друга гоняют на тракторах. Тут попробуй что посади на ту же зиму… Я просил Малышева пояснить, какая ответственность за то, что поганишь чужую землю, но Малышев отмолчался, а в довершение сообщил провинившимся, что это, мол, не он привез Колгашкина, а Онегов с Грешневиковым. Вот, брат, откуда надо начинать устанавливать советскую власть – с земли, с деревни, с сельского совета. Здесь же вокруг земли такая круговая порука, что ничего никому сделать не дадут: спать будут, с…ать под себя будут, а тебе ничего путного сделать не дадут (это по Гумилеву последняя стадия развития этноса: делай, как мы).

Вот такие дела. Если бы ты работал в газете, можно было бы что-то подумать – я бы тут что-то и пописал (серию каких-то очерков с мест с охватом всей российской действительности). В Москве меня с моей крестьянской тематикой уже раскупили на корню.

Толя, и последнее. О документе, который удостоверял бы, что я фермер. Вот поехали мы в Москву, повез я картошку, свеклу, морковь, капусту. Останавливает ГАИ: откуда и куда? А у меня только писательский билет. Разошлись на том, что закупал для писателей продукты. Документ, хоть справка, заверенная печатью, нужен очень. И сделать это хорошо бы на уровне всей России.

Вот вроде и все. Я здесь до 10–11, а там на несколько дней в столицу, и снова сюда.

А. Онегов.

Достучался я наконец до Кошонина – начали ремонт нашей дороги, а то в понедельник 4 км брел 1,5 часа.

4 ноября 1991 года.

Милый Толя!

Получил я газету с моим и твоим письмом по поводу спиленных деревьев. Все хорошо. Я только боюсь, что сельский совет (Малышев) не станет заниматься судебными делами. Тем более что Малышев был у нас секретарем парторганизации колхоза и всех здесь дружески знает. Есть ли пути всё-таки дожать это дело, чтобы суд присудил платить деньги. Может, ты в порядке депутатского контроля это дело не оставишь без внимания. Иначе всему хана – не добьем это дело до конца, ещё хуже будет себя вести. А так хорошо было бы и ещё раз в газете дать сообщение, что «суд присудил и т. д.». Ибо мнение здесь такое, что всё равно ничего не будет.

Получил ли ты моё письмо про рубероид и паклю? Я числа 10-го поеду на недельку в Москву, а с 18 ноября опять на месяц в деревню – дрова ещё не пилил и навоз ещё не вывозил. Зима неожиданная спутала все планы. Если что будет (рубероид и пакля), кинь открыточку.

А. Онегов.

30 октября 1991 года.

Милый Толя, здравствуй!

Приехал в деревню и получил бандероль и письмо от тебя. Большое спасибо. Если можно, пошли мне и закон о земле и принимаемый вместе с ним закон о культурном обустройстве села. Хорошо?

Теперь о соседях. Я могу тут, жалея этих людей, сказать тебе следующее. Если Мартышин поедет к нам, то пусть он сначала сходит к соседям и скажет им, что «вот сейчас я пойду к Онегову и буду его допрашивать по вашему письму. Но предупреждаю вас, что если обвинения в адрес Онегова не подтвердятся, то он подаст тут же на вас в суд за клевету, а это уже серьезно». Пусть Володя посмотрит статью о клевете и приведет её моим соседям.

Но это, Толя, только на случай жалости к преступникам.

И ещё о соседях. Я более четверти века путешествую по стране. И везде я жил постоянно, то есть, жил, работал и вел хозяйство. И сердце моё разрывается порой только от того, что не могу я всё время посещать места своей прежней жизни – такие у меня отношения остаются с людьми. И складываются эти душевные отношения ещё и потому, что всюду я старался быть хоть каким-то примером нравственности и защитником тех, кого унижали и оскорбляли.

Не исключение и наша деревня. Тетерины (Беляхины) правонарушители. Просто я не считаю пока нужным призывать закон и первый раз решил приструнить их только в случае с рощицей, которая меня материально вроде бы и не касается. Меня они не трогают, но по отношению к другим ведут себя жестоко. Так что и тут я могу всегда выступить свидетелем (что очень затруднительно в деревне – найти свидетеля, а я свидетель тут готовый и безотказный). А состав преступления перед людьми: хулиганство (Колгашкин кое-что видел, посетив нас), клевета… Ну, а что касается хищений, то тут надо сразу предупреждать колхоз: на гамыру тащат моим соседям и весной (в посевную), и осенью пшеницу, тащат тот же рубероид и другие стройматериалы, тащат мясо и пр. И всё это открыто. И тащат пацанята, молодые трактористы, зараженные алкоголем. И жены тамошние плачут. А соседи мои процветают. Жители деревни молчат, ибо сор из избы тут не выносят (круговая порука вместо общинной ответственности). Но мне жалуются всё и ждут, надеются, что я нашего Тетерина всё-таки заставлю уважать людей. Дело в том, что чувство справедливости в людях не изжито, а молчат, потому что боятся мести Тетерина и не верят, что в случае их обращения куда-то местная власть действительно пристрожит Тетерина. А не пристрожит, он на всех найдет управу (свою собственную).

Я написал большое письмо Кошонину с просьбой навести порядок с этим гражданином. Все его действия, о которых я указывал в письме, преступны (т. е., все оговорены законами – за них с него всё можно получить). Но я просил ограничиться только внушением-беседой в милиции, т. е., предупреждением. Этого вполне хватило бы – потому что такие бандиты ещё и трусливы.

А состав правонарушения широк. Тут и постоянное посягательство на чужие владения, и т. д. Я уж не говорил тебе – мою землю собирались трактором пахать. А на объяснения Колгашкина, что моя земля неприкосновенна, следовал ответ: «Он здесь не прописан, значит, его здесь нет – значит, и земля не его!»

Вот, братец, с каким «другом» приходилось общаться. А ты пишешь «с соседями надо жить мирно». Это как из фильма про кота Леопольда. Почитай десять заповедей и найдешь ты там право человека стоять горой за чистоту человеческих отношений.

Ещё раз повторяю: за четверть века мне пришлось пожить в трех областях и одной автономной республике и не было случая, чтобы я не унимал подобную грязь. Было так: местные власти не реагировали, тогда помогала столица. Но всех бандитов, измывающихся над людьми и природой, я всегда ставил на место. Ставил на место и их покровителей. И тут меня боялись. Слава Богу, и нынче бандит наш меня обходит и по деревне ведет себя потише. А после моего предупреждения (в присутствии Колгашкина и Малышева), что я его «посажу за гамыру», наверное, и гамырное производство, пока я здесь, чуть поубавит.

Так что приходится и без властей обходиться.

Это всё. Жаль тратить время на подобные объяснения – надеюсь, что у тебя не будет возникать вопроса, как помирить хулигана (социального) и писателя, который самым дорогим для себя считает честность по отношению ко всему, что его окружает.

Твой А. Онегов.

18 ноября 1991 года.

Здравствуй, милый Толя!

Спасибо тебе за крестьянские законы – сегодня получил бандероль. Читаю газеты. Тоже спасибо.

Теперь о Тетерине, спиленных деревьях и Малышеве, который должен подать в суд. Вчера к нам прибыла делегация сельской советской власти во главе с Малышевым. Обходили дома и спрашивали: подавать на Тетерина в суд или нет? Происходило нечто вроде поименного голосования. Большинство высказалось: «Не подавать – два раза наказывать не надо. Итак, 25 руб. штрафа выписали». Сейчас все пилят дрова и пилят, где хотят. Хотя были лесники и всем наделили делянки. На выделенных делянках готовят дрова только три жителя, включая и автора этого письма. Остальные мордуют лес, где хотят, откупаясь от лесников водкой. Так что в этих условиях и не нашлось желающих судить Тетерина. Но это только для информации.

Вопрос второй: имеет ли право Малышев не подавать дело в суд? Какую силу имеет мнение односельчан? Ведь дело идет не о нарушении правил общежития, а об ущербе в отношении к природе.

То, что Малышев решил таким образом закрыться, понятно. Все его художества в должности секретаря парторганизации колхоза известны, и он боится наводить любой порядок. А результат пока такой: за 25 руб. Тетерин заготовил дрова на зиму возле дома. Да еще землю (после леса) себе под огород взял. Стоит всё это 25 рублей? Конечно.

Я сейчас лес (елки) валил. Посмотрел бы ты, что делается в лесу?! Ужас: рубят все. А ты рассказ писал, как с отцом за дровами ходил в лес. Вот я и думаю, что дело надо доводить до конца. А попутно и Малышева пристрожить, ибо весь бардак сейчас только от него. И землю он не меряет, ибо у самого три больших огорода, которые обрабатывает бесплатно. И за которые не платит деньги. Вот пока и всё.

Твой А. Онегов.

22 ноября 1991 года.

Милый Толя, здравствуй!

Получил сегодня твоё письмо. Получил письмо и от В. Белоусова. Тут же дал телеграмму в Москву. Сегодня-завтра Галя переведет телеграфом 340 рублей Тихонову. То есть через день-два Миша деньги получит. Спасибо и ему, и Вале, и тебе.

Если Володя Мартышин паклю раздобудет, то пусть мне чиркнет. Хорошо? А по штрафу Тетерину надо добить всё до конца. Толя, за этим делом кроется очень серьезное дело. Дело в том (прости, что плохо пишу – рука болит и печатаю одним пальцем), что все местные жители привыкли брать в лесу всё, что хотят и когда что хотят. В колхозный лес войти страшно. Дубы пилят как ольху дурную. Тащат все. Это речь о лесе колхозном. В эту осень к нам явились колхозные лесники и объявили, что теперь все будут заготавливать дрова в одном месте. Всех позвали к тому месту и нарезали делянок. Кинули жребий. И результат – в намеченном месте дрова заготавливали только три человека. Я, Софья Николаева и Иван Тетерин. Почему? Да потому, что я и Софья одинокие и безлошадные. А Ваня Тетерин с трактором и ему надо дров из колхозного леса напилить на четыре семьи (дети в Борисоглебе). Остальные поприсутствовали при акте нарезания делянок и скрылись, и напилили себе дров рядом с домом – вот почему нашего браконьера и пожалели. Лес на дрова рубят рядом с домом, выбирая берега оврагов, ручьев. Уничтожая рощицы. А делянки не берут, потому что там надо делать расчистку. Вот мы с Соней и чистим до сих пор свои делянки, а остальные смеются.

Вот и сегодня с делянки пришел. Дрова мои ещё в лесу, а все дрова уже к дому привезли, напилили и накололи. Результат: лес уничтожают, уничтожают самые лучшие, самые красивые места, окрайки полей и т. д. И ведь не ольху чистят, сволочи, ольху бросают, а березки тридцатилетние, самое березовое здоровье. Я валил березу-старуху (шины не хватало березу насквозь прорезать). И грехом не считаю это дело – старость есть старость. А вот когда молодняк уничтожают, жалко. А лесники колхозные готовы всё за водку (самогон) отдать. И никто из них дрова у домов не обмеряет. Тот же мой сосед (Тетерин) сходил на день в лес, навалил с десяток берез там, где ему удобно, и притащил на тракторе к дому. И уже распилил, и расколол. Вот с этим бы варварством как-то побороться. Так что «рощица» наша это не просто рощица, а оселок, с которого и можно навести порядок. Хорошо бы проверить, как в этом году выделялись делянки, постати, и кто ими воспользовался, и кто где пилил-рубил на самом деле. И всё это сделать достоянием гласности. Только уж письмо моё в газету не помещай, а то дом сожгут тут же. Уже предупреждали, что покарают. Я, конечно, шучу, но было и такое.

А если не прикрыть бандитизм по колхозным лесам, все сведут. А госфонд! Я валил лес в госфонде. Сучки жег, порядок наводил, как в зеленом патруле. А посмотрел бы ты, что оставляют после себя вот такие частные заготовители. Я Гусеву показал такие делянки, он за голову схватился. Знаю его брата в Петровском. Мы с ним несколько раз о многом разговаривали. Но всё сводится к контролю: лесники за стакан самогона отдадут всё, что угодно. Сейчас я взялся в нашем госфонде порядок наводить. Договорился, что буду подбирать брошенные остатки. Хочу лес видеть чистым, лесом, а не свалкой. Вот такие, брат, дела.

Сейчас вечер, топлю печь, поел картошки, попил чаю. Радио России слушать тошно. Ловлю, как партизан, заграницу, и первую программу. Завтра сижу дома – буду писать, а послезавтра попробую пилить: может, рука отпустит. Хорошо, хоть правая жива. Вот, Толя, и всё пока. За ошибки прости.

А начнешь с лесом воевать, без меня большую войну не поднимай, я тебе тут кое-что подскажу, чтобы ходы были точные. А Тетерина прижми за рощицу – это сейчас вопрос жизни: покажет власть зубы, станут остерегаться. Я вот уже три недели каждый день по лесу хожу (в лесу работаю), и чего только я тут не насмотрелся. Ужас сплошной. Больной, разбитый людьми лес. Я дерево валил, а оно по дороге к земле у елки поменьше вершинку сломало, и я до сих пор переживаю, честное слово. Хоть проси клеймить эту елочку. Ведь жить нормально она не будет. А какое сердце должно быть у людей, когда тащат из леса елки, бросают почти все, чтобы полено в три метра вырубить. Ну, вот и всё.

Твой А. Онегов.

Толя, я всё-таки интересуюсь судьбой журнала для детишек. А может, не мудрить тебе, а начать издавать альманах, о чём мы давно говорили.

13 декабря 1991 года.

Милый Толя!

Сегодня почта принесла от тебя письмо. Почта у нас ходит. Я попросил милую девочку (она живет в Борисоглебе), чтобы она не ходила к нам три раза в неделю – сказал, чтобы от моего имени закрепили для неё только субботу. Именно в субботу наши жители и получают приложение к «Золотому кольцу», где есть программа телевидения. А три раза в неделю газеты приходят только ко мне. Так что всё в порядке. Спасибо тебе от меня и от наших бабушек и дедушек. А газету Галину я не видел. Будет оказия, сохрани её для меня.

Я буду в Москве уже числа 26 октября – в этот раз выезжаю пораньше – много дел в столице. Будет время, заскочи ко мне в Москве – я тебе дам книжечку «Диалог с совестью», где в одной из глав выписана твоя детская биография (с твоих слов). Вещи (урожай) я отвез в конце сентября на Белоусовской машине – сэкономил деньги.

Теперь об облепихе. Я весной буду давать облепиху Козлову (это в апреле – в первой половине). В это время к нам на машине, может, и не проехать. А сажают её именно весной – осенью она плохо приживается. В этом случае попроси Толю Козлова, чтобы он передал тебе саженцы. Я ему отнесу (и его, и твои). И он тебе доставит. Это лучший вариант. А если сможешь сам подъехать в любое время, как сойдет снег и оттает немного земля, то сам и возьмешь. Тогда сможешь взять и побольше.

Есть у меня одна издательская разработка. Очень, по-моему, нужная сейчас: книги (дешевые) для детишек о природе и прежде всего с реализацией их на селе, в райцентре (по учителям). Это что-то вроде серии: «Для школьного и домашнего чтения». То есть такую книгу учитель может принести в класс (денег у детишек нет в селе, чтобы каждому купить книжечку) и читать там. Эту идею я показывал в столичных издательствах, но их всё тянет на книжки для детей по 50 000 рублей. Я же хочу сделать копеечную книгу, взяв на себя всю подготовительную работу (набор, макет, оформление) – Лешка у меня компьютерщик (правда, пока без своего компьютера), он мне уже многое делал. Так что приезжай, поговорим о серьезном деле. Если я это дело начну и дам книжечки в сельские-районные школы, то смогу спокойно собираться умирать. Вот пока и всё.

Обнимаю. Поклон Гале.

А. Онегов.

11 октября 1997 года.

Милые Галя и Толя! Здравствуйте!

Поскольку почта в наше время «дело тонкое», заранее передаю вам свои поздравления с Новым годом. Желаю вам счастья во всём – во всём.

Толя!

Получил твои письма. Спасибо за внимание. Докладываю: с издательством связался, указания получил и на днях всё необходимое для работы Волкову передам.

Есть у меня к тебе такая тихая просьба. В самом конце октября я послал главе района Матюхину письмо и протокол собрания нашего крестьянского хозяйства, на котором мы вывели из крестьянского хозяйства Агальцову Г. А. (Онегову) – с 1 июля 2000 года она не считается членом нашего крестьянского хозяйства. Соответствующая отметка сделана мной и в трудовой книжке Г. А. Агальцовой (Онеговой). Но для наших органов необходимо ещё и подтверждение из администрации (по крайней мере, такой путь подсказали мне в нашей Борисоглебской налоговой инспекции). Об этом я и просил главу администрации, то есть просил на основании протокола собрания крестьянского хозяйства оформить какой-то документ и переслать его мне.

Толя и Галя! Если есть возможность, поинтересуйтесь, пожалуйста, получил ли Матюхин моё письмо. Дело в том, что без такой бумаги поднять пенсию нельзя – надбавки у нас идут для неработающих пенсионеров, а местные наши власти считают, что члены крестьянского хозяйства должны работать в своём хозяйстве до конца гробовой доски и не могут оттуда выйти.

Вот пока и всё.

Ещё раз счастья вам во всём. От всех наших поклоны.

А. Онегов.

10 декабря 2000 года.

Депутату Государственной Думы РФ

Грешневикову А. Н.

Уважаемый Анатолий Николаевич!

Моё крестьянское хозяйство (юридическое лицо) было зарегистрировано 21 июня 1991 года по адресу: д. Гора Сипягина, Борисоглебского района Ярославской области.

В конце 2002 года мы решили прекратить работу нашего хозяйства. Причина: я с 1994 года пенсионер по возрасту, заниматься хозяйством, как прежде, я уже не мог; жена, выйдя на пенсию, вышла из крестьянского хозяйства; младший сын, помогавший мне, занялся в столице другим делом.

По этой причине я не стал проходить перерегистрацию крестьянских хозяйств в 2002 году.

Ликвидировать крестьянское хозяйство в обычном порядке мне не удалось. А потому ФНС по Ярославской области предложила мне ликвидировать моё хозяйство путем реорганизации.

Летом 2005 года все необходимые для той операции документы я направил в ФНС по Ярославской области (г. Ростов), откуда мне сообщили, что документы надо направить в Москву, в налоговую инспекция (ФНС по Москве № 18), так как я постоянно прописан именно там.

18 августа 2005 года заказным письмом все документы я направил в инспекцию России по г. Москве. Квитанция № 2103 от 18 августа 2005 года в приеме заказной бандероли. Вместе с документами я отправил и письмо, в котором просил (по договоренности с ФНС в Ростове) после проведения соответствующих действий переслать документы в инспекции ФНС России по Ярославской области для последующего исключения моего крестьянского хозяйства из реестра крестьянских хозяйств органов ФНС.

С тех пор прошло уже 14 месяцев. Ни инспекция ФНС по Ярославской области, ни я никаких ответов из инспекции ФНС по г. Москве не получили.

Поэтому очень прошу вас вмешаться в наши дела и как-то помочь услышать от ФНС по Москве что-то членораздельное. Наверное, нельзя больше года молчать, получив документы, на производство которых были потрачены и время, и средства.

С уважением, бывший глава семейного крестьянского хозяйства Агальцов (Онегов) Анатолий Сергеевич.

12 октября 2006 года.

Милый Толя!

Сердечно благодарю тебя за действенную помощь. Наконец, я получил все документы о том, что моё крестьянское хозяйство ликвидировано.

Ещё раз спасибо и извини за доставленное беспокойство.

А. Онегов.

Поблагодари за меня своих помощников В. П. Рычкова и Н. Б. Матюхину.

8 ноября 2007 года.

Годы труда на земле так быстро шли, что Анатолий Онегов и не заметил, как подкралась старость, созрело решение – закрыть крестьянское фермерское хозяйство. Пошел он в администрацию района и в налоговую инспекцию с неохотой – на беспокойной душе, как говорят в деревне, скребли кошки. В решении «закрыть хозяйство» ему было отказано. Пришлось подключаться и давить на власть, как и при открытии крестьянского хозяйства, так и при его ликвидации. Чиновники, получив депутатский запрос, тотчас отреагировали и пошли писателю навстречу – он перестал быть фермером.

Что осталось после закрытия крестьянского фермерского хозяйства? Если говорить коротко, не вступая в философские размышления, – то остались сад и книги.

Но при философском размыслительном подходе стоит признать, что Анатолий Онегов продлил жизнь маленькой лесной деревне Гора Сипягина. И след его на земле весьма конкретен – отремонтированная дорога, заботливый подвоз старикам продуктов питания, разведение и дарение сельчанам саженцев, запрет на браконьерскую охоту, сохранение деревенского пруда. Значит, осталась ещё и добрая память людей.

Хлопоты о ремонте разбитой дороги он начал с первых дней поселения в деревне. Написал мне письмо от имени жителей, в котором жалобно писал, что расстояние до деревни от центральной усадьбы колхоза хоть и пустяковое, всего три с половиной километра, но даже пешему человеку преодолеть его не удается. Полотно дороги полностью разбито и размешано, так что и обойти её стороной нельзя. Между тем, в деревне работает ферма, живут заслуженные ветераны труда. За них Онегов и заступился, приписав в жалобе, что видел за свою жизнь много негодных дорог, но эта была вообще непроходная и забытая властями десятки лет. Мне пришлось ехать к губернатору и добиться подсыпки и ремонта дороги.

Оставил после себя Онегов детям и внукам большой цветущий сад, как и мечтал, – в вечное пользование. С каких только далеких и неизвестных питомников завозил он сюда редкие сорта яблонь, слив, крыжовника, облепихи, смородины! Подружившись, например, с директором Хинганского заповедника Владимиром Андроновым, он постоянно выпрашивал у него те дальневосточные растения, что невозможно было достать в центральной части России. И тот дарил писателю радость – привозил саженцы то на московскую квартиру, то передавал через меня, то доставлял прямо в деревню Гора Сипягина. Если Андронов забывал выполнить заказ, то Онегов присылал мне записочку: «Милый Толя, здравствуй! Приезжал ли Андронов? Если приезжал и привез мне обещанный лимонник, то дай знать мне по телефону (Игумнова Р. Н.), и я тут же подскочу. Где Андронов будет теперь работать, где его искать? Желаю тебе удачи во всём».

Много саженцев из ярославских и ивановских питомников привозил Онегову и местный фермер Анатолий Козлов, развивший своё хозяйство, состоящее не только из сада и огорода, но и крупной пасеки, в соседнем от Онегова селе Рождественно. Одно время они даже соревновались у кого яблоки крупнее и слаще, у кого малина и ежевика более морозостойки. Иногда Козлов выполнял поручения Онегова и развозил по деревням саженцы облепихи, выращенные им для дарения крестьянам. Но сблизила их накрепко, конечно же, искренняя привязанность и любовь к пчелам-труженикам. Козлов ещё в поселке Борисоглебский держал пасеку. Но там соседи не давали ему развернуться. Поселившись в заброшенном, но живописном селе, он бросил работу сварщика и решил самым серьезным образом заняться пчеловодством, построил новые домики для пчел, расширил пасеку так, как мечтал. В это же время и у Онегова появилась пасека. Я полагал, что между двумя фермерами-пчеловодами развернется скрытое соревнование, но ошибся, они дружески обменивались опытом. Разводить пчел Онегов начал ещё в карельской деревне. Мудрыми учителями тогда для него были местные сельчане, а ещё мой добрый преподаватель из Ленинградского университета Александр Пирожков, для которого занятие пчеловодством было второй профессией.

Приехав летом к Козлову посмотреть на его сад и пасеку, я увидел многоэтажные домики для пчел точь-в-точь такие, как у Онегова, и не удержался, спросил: «Кто же первым из вас придумал эти уникальные ульи – ты или Онегов?» Ответ прозвучал сразу и без лукавства: «Я перенял этот опыт строительства пчелиной многоэтажки у Онегова. Он самый уважаемый и почитаемый пчеловод в районе. В уходе за пчелами я использую его научный труд “Русский мед”. Хотя знаний и секретов у Онегова – не на одну книжку».

Таким образом, Онегова негласно признавали в качестве знающего и полезного учителя не только фермер Козлов, но и другие пчеловоды района, приезжающие к нему в гости.

Пасека, как и сад с огородом, стали надежным подспорьем в пополнении семейного бюджета Онеговых. Дело дошло до того, что после первых привозов на продажу меда в Москву, слава об экологически чистом и полезном продукте быстро разлетелась. Хорошую рекламу для распродажи дали и книги писателя «Русский мед», «Лечение медом». Тут уж заказы на мед пошли из Литвы и Украины. Для меня баночка меда всегда доставалась бесплатно, главное – надо было за чашкой чая похвалить усердно и искренне его качество, и тогда хозяин пасеки был щедрым.

Все книги о пчеловодстве, как и о лекарственных травах, были написаны под воздействием усердного труда на земле в деревне Гора Сипягина. Спорить тут бесполезно. Не вышла бы в популярном издательстве «Терра» книга «Русский мед» с последующим повторным её переизданием крупным тиражом, если бы Онегов не трудился на собственной пасеке, не раскрыл бы тайны и секреты пчелиной жизни. В предисловии к первому изданию книги сказано: «Известный пчеловод-рационализатор дает советы не только начинающим пчеловодам, но и всем ценителям меда. Прочитав книгу, вы сможете без труда отличить натуральный мед от подделки, узнаете о целебной силе сезонного меда, о свойстве его цветочных видов, о методах получения и хранения меда.

Вы сможете самостоятельно организовать пчелиное “жилище”, узнаете, как строить прогнозы по поведению пчел».

В предисловии ко второму изданию написано: «Автор книги – один из немногих людей в России, которые знают о меде всё. Его здравые советы, подробные рекомендации, простые в приготовлении, но невероятно действенные “медовые” рецепты помогут вам в лечении и профилактике многих заболеваний».

Когда издатель так высоко оценивает труд писателя, то отдает себе отчет, что написать книгу о пчелином царстве достоверно и увлекательно может только тот, кто днюет и ночует на пасеке, кто изучал поведение пчел не по книгам, а из ежедневного общения с ними. Успех книги был невероятным, она разошлась на ура в течение месяца, и даже ни в одном букинистическом магазине её невозможно было увидеть. Сам автор, давая советы читателям, как заполучить настоящий мед и обязательно экологически чистый, тоже без ложной скромности заявлял о себе в предисловии, что он – крестьянин-пчеловод. Такая характеристика подчеркивала профессионализм как писателя, так и пчеловода. И тут писатель-натуралист добавлял: «А чтобы вы поверили моим словам, сообщу, что в своей работе на пасеке я всегда стараюсь придерживаться такого правила: только честный и грамотный пчеловод имеет право предложить кому-то мед от своих пчел».

Меня всегда поражало высокое требование Анатолия Онегова к своему творчеству, к исследованию тайн природы. Но в книгах о пчеловодстве он продемонстрировал ещё и класс мастерства крестьянина-промысловика, и класс мастерства подвижника-ремесленника. Наблюдая за поведением пчел, за их привязанностью к месту, где стоит улей, или описывая значение многих лекарственных трав-медоносов, он создал поистине научный труд. Здесь я согласен с фермером-пчеловодом Анатолием Козловым. Мне самому было интересно узнавать о жизни тех привлекательных и вечно жужжащих насекомых, собирающих нектар, перед трудом которых я всегда преклонялся. Мне было радостно, что эти книги задумывались и создавались на моей родной борисоглебской земле, да и поселился писатель-пчеловод здесь благодаря моему участию.

В который раз я с гордостью говорил другим писателям, ставя в пример Онегова, что не следует отчаиваться при столкновении с трудностями, нужно не хныкать и ругаться, а открывать в себе другие таланты и продолжать бороться за жизнь, нести людям добро и свет.

Деревня Гора Сипягина стала творческой мастерской Онегова. Кроме известных книг о пчеловодстве, здесь были написаны и другие значимые детские природоведческие книги, такие, как «На лесной поляне», «Первый цветок», «Рассказы о природе», «Цветы на поляне», «На лугу», «Тропинка полевая», «Пособие для юных натуралистов», «На берегу озера». Только человеку, любящему природу, знающему цену писательского слова и понимающему воспитательное значение книг о природе, под силу такой титанический труд. А ведь ему порой и копейки не платили за эти бессонные ночи, за кропотливые наблюдения за лесными растениями, за сидения на болоте в надежде увидеть и узнать, как там живут-кормятся скрытные птицы. Писал он книги для детей, продолжая просветительскую деятельность на радиопередаче «Школа юннатов», чтобы пробудить в них и чувство земли, и любовь к природе. Когда он садился за сколоченный из досок деревенский стол, чтобы занести на бумагу первое нужное слово, я чувствовал, что ему очень хотелось донести до детишек, какие интересные события происходят в разные времена года в средней полосе – в лесу, на лугу, у озера. Как узнать, какая будет погода, используя старинные народные приметы? Почему у горихвостки яркий рыжий хвостик, будто горящий? Он задавал вопросы и сразу на них отвечал. Читать такие книги не только детям, но и взрослым весьма полезно и увлекательно.

Для взрослого читателя, озабоченного трудом на земле, Онегов написал и выпустил в свет несколько важных и ценных книг. Рождение их тоже связано с жизнью и трудом в деревне Гора Сипягина. И опять эти книги быстро стали бестселлерами. Хорошо, что автор подарил их мне – они не встретились мне ни в одном книжном магазине. Это, в первую очередь, «Курорт Шесть соток» и «Лечение травами». Но вышли ещё и «Занимательная ботаническая энциклопедия», и двухтомник «Избранное». Всех их объединяло одно – они осмыслены и взяты из глубин и тайн природы.

Кажется, жизнь в деревне Гора Сипягина, постоянный и тяжелый труд в саду и огороде, в лесу и на пасеке, должны были изменить характер писателя, поменять его взгляды и позиции, но этого не случилось. Он не изменил себе – ни при копке грядок, ни за письменным столом. Были конфликты и неприятные эпизоды в деревне, которые, как в зеркале, отражали беды-несчастья и социальные болячки нашего народа, и они могли повлиять, а то и напугать писателя, но тот стойко выдерживал свою линию поведения. Его таким и ценили односельчане – сильный, красивый, трудолюбивый, храбрый и устремленный человек. Но таким его ценили и писатели, и редакторы газет и журналов. Когда в газете «Завтра» редактор-трибун Александр Проханов вознамерился опубликовать статью в защиту колхозов и совхозов, которые попали под реформаторский нож либералов, то выбор пал на знатока истории русского земледелия Анатолия Онегова. Именно его статья «Булки на ветках» была обозначена тогда программной для политиков-патриотов, стоящих в оппозиции к либералам-разрушителям Ельцину-Гайдару-Чубайсу.

Анатолий Онегов, будучи главой крестьянского фермерского хозяйства, оставаясь верным своим прежним установкам на аграрную реформу, честно писал: «Но фермер-гигант порожден обществом потребления, обществом вульгарного материализма. В погоне за более обеспеченной (более роскошной) жизнью тот же фермер делает ставку на новейшее оборудование, технологии, которые могут быть оправданы только на фермах большого размера. Фермер поменьше, ввязавшийся в ту смертельную гонку, подчинившись “диктату живота”, не выдерживает, потратившись на новшества, разоряется. Только на пути отказа от правил общества потребления и выстраивается более-менее разумная жизнь на земле, при которой высшим показателем качества жизни является уже не степень сокращения числа трудящихся на земле, а наивысшее число граждан страны, так или иначе связанных в своей жизни с землей, с сельскохозяйственным трудом. (А подобная тенденция у нас в стране есть – пожалуй, нигде ещё нет такого массового явления, как сады-огороды городских жителей!) А эта тенденция – занять землей как можно большее число людей – не только решит проблему безработицы, но и позволит сохранить качество жизни нашего народа. Стремление к тому, чтобы только один процент населения страны трудился на земле – ущербно, ибо такое стремление ведет к разрушению связей “земля-человек” и разрушению естественных жизненных связей, без которых невозможно высокое качество жизни».

Эта статья, как и многие другие, служили верным доказательством того, с какими мыслями и программными установками Онегов пришел создавать на земле своё малое крестьянское фермерское хозяйство, с ними же и ушел, закрывая своё хозяйство, свой аграрный проект. А для меня в который раз было очевидно, что будь Онегов председателем правительства России, или, как минимум, министром сельского хозяйства, и по иному, то есть разумному пути пошла бы земельная реформа, давшая бы созидательный импульс последним крестьянам возродить жизнь в умирающей деревне.