Как мы уже видели, выживание индейских народов, составляющих основу глубинной Мексики, стало возможным благодаря их способности сохранять собственную культуру, что неизбежно предполагает существование исторического проекта, обновляющего мезоамериканскую цивилизацию. Именно в этих культурах, вынужденных акцентировать свои механизмы сопротивления, скрыта глубинная жизненная сила Мексики, и именно там хранятся принципы альтернативного цивилизационного проекта.

Динамическое взаимодействие между силами угнетения и силами освобождения постоянно порождает новые формы борьбы и новые пространства для ее развертывания. Это привело к появлению в последние десятилетия стратегий выдвижения индейских требований, которых раньше не существовало или которые не проявлялись столь отчетливо. Одним из наиболее заметных явлений стало возникновение форм политической организации, порождающих новый тип лидеров, использующих дискурс и арсенал тактик, которые не были характерны для повседневной борьбы, ведущейся внутри общин.

Многие из индейских политических организаций, возникших с начала 1970-х годов, были поддержаны государством в попытке создать определенного собеседника, институционализированного с индейским миром. Отсутствие индейских народов как политических единиц в структуре мексиканского государства, их систематическое отрицание и невидимость реального индейца через оптику официальной идеологии препятствовали признанию индейского представительства. В то же время обострение конфликтов с общинами (прежде всего земельных) и необходимость укрепить легитимность правительства, серьезно поставленную под сомнение после событий 1968 года, сделали целесообразной попытку создать индейскую организацию, согласную вести диалог в терминах, удобных государству. Так, в результате Первого национального конгресса индейских народов, состоявшегося в Пацкуаро в 1975 году, был создан Национальный совет индейских народов, объединяющий несколько десятков высших советов, которые должны были представлять различные этнические группы.

Создание Национального совета индейских народов (CNPI) стало результатом решения правительства. Такое происхождение сразу же вызвало недоверие у части оппозиционно настроенной общественности и привело к тому, что должного внимания реакции различных индейских народов на предложение об организации и национальном представительстве уделено не было. На практике многие высшие советы остались лишь вывеской, не имея никакого реального присутствия в общинах, которые они якобы представляли. Однако в других случаях, когда лидеры имели или завоевали авторитет, эти советы стали еще одним каналом выражения недовольства и формулирования требований. На национальном уровне конгрессы CNPI позволили привлечь внимание к наиболее очевидным проблемам индейских народов и хотя бы время от времени пробуждали общественное мнение, дремлющее и близорукое по отношению к этой части национальной реальности. Косвенно CNPI также способствовал возникновению параллельных организаций, независимых от государства, в некоторых случаях связанных с оппозиционными партиями, а в других – по-настоящему автономных.

Наряду с усилиями правительства создать структуру, говорящую от лица индейцев, начали давать результаты и другие процессы, зревшие годами и формировавшие новых акторов на индейской сцене. Как известно, одной из стратегий индихенизма революционных правительств начиная с 1930-х годов была подготовка молодежи из общин с целью сделать их агентами деиндеизации. Постепенно росло число индейских учителей и просветителей, а также, в меньшей степени, медиков, агрономов и других специалистов, которые, пройдя через травмирующий опыт «промывания мозгов», должны были отказаться от самих себя и презирать культуру своего народа, чтобы затем войти в ряды «агентов перемен», задачей которых было окончательное «освобождение» индейца через его исчезновение как такового. В 1950-х годах казалось, что процесс идет по правильному пути и ускоряется. Но оказывается, история более сложна и видимые тенденции часто меняют свой характер и направление. Карьера индейского учителя представлялась вполне определенной: окончив интернат, он работал бы несколько лет в какой-нибудь общине, а затем должен был бы сделать скачок, к которому его подталкивало собственное образование: перестать быть индейским учителем, уехать в город и сделать карьеру педагога без стигмы. Некоторое время эта модель работала. Но потом таких учителей стало слишком много, а путь оказался слишком узким. Одни изменили позицию, столкнувшись с разочарованием из-за того, что не смогли так легко покинуть сферу индейского образования, как ожидали, другие – когда навязанные им концепции встретились с индейской реальностью, которая не соответствовала этой схематичной и уничижительной точке зрения. Но факт остается фактом, многие учителя начали представлять альтернативный проект индейского образования. В этом усилии, с его взлетами и падениями, противоречиями, успехами и недостатками, постепенно формируется пространство школьного образования, на которое претендуют индейские учителя, чтобы сделать его своим. Они хотят, чтобы образование было более широким, и берутся за создание его содержания, в котором индейские языки и культуры занимают место рядом с испанским языком и «мировой» культурой. Образование, таким образом, стало новым полем битвы, где ведется борьба за институциональные пространства и за принятие решений по поводу содержания и методов, которые государство навязывает индейскому населению.

Расширение системы высшего образования позволило индейским студентам проникнуть на самые разные специальности. Это, конечно, было нелегко: условия жизни в индейских сообществах не способствуют продолжению учебы молодежи в университетах, а слабая школьная подготовка индейских абитуриентов, усугубленная необходимостью действовать в рамках другого языка, другой культуры и другого общества, ставят их в невыгодное положение для преодоления препятствий, которые само образовательное учреждение воздвигает на пути к получению университетского диплома. Тем не менее кому-то это удалось. Многие бросают учебу и как могут приспосабливаются к жизни в рядах тех, кто стремится попасть в воображаемую Мексику, и там им приходится в одиночку переживать горечь повсеместного расизма. Другие сохраняют или вновь обретают свою индейскую идентичность и так или иначе вносят вклад в борьбу индейских народов: существуют ассоциации индейских студентов и специалистов, которые работают, каждая по-своему, на благо своих родных сообществ.

В последние годы, благодаря определенным институциональным возможностям, которые время от времени появляются в государственном аппарате, были реализованы специальные программы, направленные на подготовку индейских студентов таким образом, чтобы это не означало утрату их индейской сущности, а способствовало процессу осмысления и реальному освоению знаний и инструментов действия, которые можно было бы использовать в рамках индейских проектов. Так, были подготовлены профессиональные этнолингвисты и культурные пропагандисты среднего звена, работающие над изучением, восстановлением и популяризацией своих языков, истории и культуры. Другие программы, также рассчитанные на индейских студентов, хотя и не ставившие перед собой явно выраженной цели укрепления индейских культур, подготовили антропологов, магистров по социальным наукам и специалистов по индейскому образованию.

В последние годы сформировался новый индейский сектор, который, несмотря на внутренние различия, объединяет общее: длительный опыт жизни в городе и среднее или высшее образование, позволяющее в гораздо большей степени, чем тем, кто ограничен только жизнью в общине и внешними контактами через трудовую миграцию, ориентироваться в господствующей культуре. Этот новый слой, разумеется, состоит из людей, которые утверждают свою индейскую идентичность, хотя, как правило, лишь эпизодически участвуют в жизни общин. Это новое присутствие на национальной сцене, городское и неизбежно политическое, потому что, утверждая свою индейскую идентичность, они требуют права участвовать в общественной жизни страны именно как индейцы, за пределами своей локальной общины, не будучи вынужденными отрекаться от своего происхождения и культуры, из которой они происходят. Они открыли, разными путями, новый фронт борьбы. Это значительное достижение, поскольку выводит индейские требования в сферу национального обсуждения, но впервые не как вопрос, касающийся только неиндейцев (как это было с дебатами об индихенизме), а теперь уже из уст самих индейцев, способных вести диалог на тех условиях и с тем уровнем аргументации, которые считаются легитимными в господствующем обществе. Значимость этого нового присутствия не умаляет тот факт, что в некоторых случаях представители этого фронта злоупотребляют своим положением и используют свое относительное преимущество исключительно ради личной выгоды, даже в ущерб своим общинам. Такие случаи действительно существуют и дискредитируют движение, но их следует понимать (и никогда не оправдывать) в контексте национального общества, в котором коррупция пронизывает все уровни политических отношений и представляет собой серьезное искушение для тех, кто (не стоит забывать) приходит в эту атмосферу из общинной жизни, основанной на других принципах и нормах.

Другой аргумент, используемый для того, чтобы назвать индейское городское движение фальшивым, заключается в утверждении, будто его представители «уже не индейцы». Из этого, по всей видимости, следует, что настоящий индеец должен быть неграмотным и нищим, не говорить по-испански и не быть по-западному рациональным. Если же кто-то это делает, он перестает быть индейцем. Разве может быть более явное доказательство устойчивости колонизаторской идеологии?

Новые формы борьбы проявляются также и на других уровнях. Некоторые общины постепенно возвращают себе контроль над местной торговлей, ранее находившейся в руках ладино. В самых крайних случаях этот процесс приводит к изгнанию неиндейских жителей и к повторной индеанизации физического пространства. Существуют важные примеры организации производства и сбыта ремесленных изделий, которые почти всегда включают работу по восстановлению техник, сырья и традиционных мотивов, утративших свое значение под давлением алчного и разлагающего рынка. В этом же направлении постоянно растет число производственных проектов на основе местного самоуправления, в которых возрождаются заброшенные технологии и продукты (например, использование доколониальных террас для земледелия) или внедряются новые линии производства, не создающие или почти не создающие технологической зависимости. Некоторые из этих инициатив получают государственную поддержку, но многие реализуются исключительно по инициативе самих общин и за счет местных ресурсов. В ряде случаев они дополняются частным финансированием, национальным или иностранным, поскольку одним из новых аспектов борьбы становится всё возрастающая способность многих общин привлекать внешние средства и самостоятельно управлять ими.

В другой сфере деятельности следует упомянуть появление индейской прессы, пока еще в зачаточном состоянии и в целом весьма нестабильной, но направленной на освоение печатного слова, которое до сих пор оставалось вне репертуара индейских культур. Возможность публиковать тексты на индейских языках стимулировала создание соответствующих алфавитов, а также способствовала восстановлению устной традиции и зарождению новой индейской литературы (см., например, журнал Guchachi’ reza, издаваемый Народным муниципалитетом Хучитана). Художественные движения в области театра, музыки и танца, возникшие в различных индейских регионах, неизменно опираются на возрождение собственных традиций, но при этом нередко используют новые элементы и средства, стремясь создать иные формы выражения, которые расширили бы горизонты собственной культуры.

В религиозной сфере требование приверженности традиции стало точкой разрыва с обращенными в различные течения протестантизма индейцами. За последние десятилетия протестантское влияние стремительно усилилось и ставит вопросы, на которые сейчас трудно ответить из-за недостатка информации. Например: в некоторых общинах Чияпаса раскол достиг такой степени, что протестантские семьи покинули свои населенные пункты и создали новые общины в других местах, главным образом в сельве. Что происходит с этими людьми? Что становится с их культурой и прежней идентичностью? Перестают ли они быть цоцилями? [154] Перестают ли они быть индейцами? Навязывание чужой религии само по себе необязательно приводит к изменению этнической идентичности и не всегда означает разрыв с исторической и культурной преемственностью народов, как наглядно показал опыт «духовного завоевания» Мезоамерики. Новые протестантские общины могли бы стать (вопреки очевидным целям миссионеров и пасторов) иным контекстом для продолжения мезоамериканской цивилизации, если их участники примут новую религию, трансформируют ее и встроят в свою собственную культурную матрицу, как это когда-то произошло с католицизмом. На данный момент, по-видимому, преобладает установка на полное отречение от прошлого. Но невозможно полностью стереть историю или мгновенно заменить собственную культуру. Этот процесс в его нынешней форме слишком нов, чтобы делать окончательные выводы о его последствиях. Однако стоит вспомнить, что в первой половине XVI века существовали группы молодых индейцев, обученных и фанатично настроенных монахами, которые занимались разрушением священных образов, почитаемых их предками, и доносили на «ереси» собственных родителей. Те, кто тогда жил (особенно сами монахи), наверняка верили, что это – начало конца мезоамериканской цивилизации. Однако время быстро опровергло их уверенность.

Следует, таким образом, подчеркнуть в заключение, что недавние преобразования мексиканского общества по-разному затронули индейские народы, и те ответили на них новыми формами действий на разных фронтах. Наряду с традиционным сопротивлением, не отвергая и не отказываясь от него, возникли инициативы по восстановлению и обновлению культуры, в которых участвуют новые индейские акторы, как внутри своих общин, так и в городском и общенациональном пространстве. Многие из этих движений не связаны между собой, а иногда даже находятся в противоречии, явно или скрытно, однако в более широкой перспективе все они являются свидетельством жизнеспособности мезоамериканской цивилизации и ее способности сохранять актуальность в современной Мексике.