На предыдущих страницах были изложены аргументы, позволяющие прийти к выводу, что мексиканское общество состоит из пестрого множества народов и социальных групп, каждая из которых обладает своей собственной, специфической культурой, отличной от остальных. Степень культурного различия варьируется в зависимости от того, какие группы сравниваются: от локальных нюансов, не разрушающих принадлежности к одной и той же базовой культуре, до совершенных противоположностей, если говорить о стилях жизни, радикально различных и основанных на исторически несовместимых проектах. Также аргументировалось, что культурное разнообразие Мексики нельзя понимать как разницу уровней развития внутри одной культуры, то есть как вариации, обусловленные социальной позицией каждой группы, определяющей степень доступа к благам и практикам общей культурной модели. Безусловно, такие различия, обусловленные социальной стратификацией, присутствуют в культурной динамике страны. Но они не объясняют всей полноты культурного многообразия нашего общества. В основе этого лежит нечто иное: сосуществование двух цивилизаций, которые не объединились в новый цивилизационный проект, но при этом и не сосуществовали в гармонии, взаимно обогащая друг друга.

Напротив, между культурами мезоамериканского происхождения и западной цивилизацией в ее различных версиях, завоевавшей гегемонию среди господствующих в мексиканском обществе групп, никогда не было сближения, но всегда было противостояние. Причина проста: социальные группы, обладающие властью (политической, экономической, идеологической), начиная с эпохи европейского вторжения и по сей день, связаны с западной цивилизацией и всегда придерживались исторических проектов, в которых не было места для мезоамериканской цивилизации. Доминирующая позиция этих групп, унаследованная от сословной структуры колониального общества, выражалась в идеологии, допускавшей лишь одно направление: в будущее (развитие, прогресс, движение вперед, сама Революция), но только в русле западной цивилизации. В рамках этого мышления культурное многообразие, особенно его мезоамериканская составляющая, воспринималось как препятствие, мешающее идти единственно верным путем к единственно приемлемой цели. Ментальность, унаследованная от колонизаторов, не допускала возможности иного пути. Цивилизация индейцев должна либо быть мертвой, либо умереть как можно скорее, поскольку, согласно этой логике, она по определению неполноценна и не допускается тот факт, что она может иметь собственное будущее.

Наличие двух цивилизаций означает существование различных исторических проектов. Это не просто альтернативные предложения внутри одной и той же цивилизации, которые могли бы изменить социальную реальность, но не оспаривают ее фундаментальные ценности и конечные цели. Речь идет, напротив, о различных проектах, основанных на разном восприятии мира, природы, человека и общества, проектах, которые предлагают разные шкалы ценностей, имеют разные устремления и совершенно по-разному трактуют то, что является полной реализацией потенциала человеческого существа. Это модели, выражающие два уникальных и, следовательно, различных смысла трансцендентности. Поэтому проекты культурной унификации никогда не предлагали единство через создание новой цивилизации, которая стала бы синтезом двух предыдущих, но всегда предлагали устранение одной из уже существующих (разумеется, мезоамериканской) и универсализацию другой.

Колониальный проект с самого начала стремился уничтожить мезоамериканскую цивилизацию, ограничиваясь лишь рамками собственных интересов. Там, где это было нужно, уничтожались целые народы. Там, где требовался труд индейцев, их сохраняли, но держали в культурной и социальной изоляции, косвенно создавая условия для выживания некоторых основ цивилизации, несмотря на чудовищное сокращение численности населения – одно из самых свирепых и страшных демографических бедствий в истории человечества. Колониальный режим по своей сути не мог стремиться к культурному синтезу, который бы сплавил Западную и Мезоамериканскую цивилизации. Идеология, которая пыталась оправдать колонизацию «крестовым походом во имя искупления», демонстрировала убеждение в том, что единственный путь к спасению был путем западной цивилизации. Но в то же время интеграция индейцев в западный мир противоречила самой логике колониального порядка, упрямой и основанной на жестком различии между колонизаторами (европейцами) и колонизированными (индейцами). Если бы индейцы перестали быть индейцами, сформировав часть западной цивилизации, рухнула бы идеологическая основа, оправдывающая колониальное господство. Поэтому сегрегация и неравенство суть любого колониального общества. Унификация же, будь то через ассимиляцию колонизированного в господствующую культуру или через невероятный проект синтеза двух цивилизаций, отрицает корень колониального порядка.

Возникновение и консолидация независимого мексиканского государства в течение бурного XIX века не привели к возникновению нового исторического проекта. Все политические силы, от либералов до консерваторов, различались лишь в способах продвинуть страну к одной и той же цели – Западу. Определяя мексиканскую нацию, предполагалась ее культурная однородность, согласно духу эпохи (европейскому) поддерживалось убеждение о государстве как воплощении единого народа, с одной культурой, одним языком, c общей историей. Так что все стороны, борющиеся за власть, стремились консолидировать нацию, понимая под этим постепенное включение большей части населения в культурную модель, которую приняли в качестве национального проекта. Какой была та модель, вокруг которой должна объединиться мексиканская нация? Конечно, модель сугубо западная. Иначе и быть не могло: властные группы, присвоившие себе право определять пути развития зарождающейся нации, представляли собой меньшинство, унаследовавшее ориентиры западной цивилизации, перенесенной на мексиканскую почву бывшими колонизаторами. Безусловно, свобода, справедливость, равенство, но в рамках превращения Мексики в «современную» нацию, по западным лекалам. Почти всё население страны жило за пределами этой модели, существуя в другой цивилизации. Консолидировать нацию означало уничтожить реальную культуру большинства ради навязывания другой культуры, культуры меньшинства. И этот насаждаемый образец ни в коем случае не был более высокой ступенью, естественным и необходимым этапом, которого могла бы достичь культура большинства, если бы этому не помешали несправедливость и ограничения колониального режима. Нет, это была бы другая модель, это была бы иная цивилизация.

В терминах, в которых здесь рассматривается проблема национальной культуры, пути, по которым пошла страна после победы Революции [53], также не означают смены курса. Десаррольизм [54] и модернизация продолжают линию культурной подмены в рамках западной модели, чей первозданный образец теперь находится еще ближе: в Соединенных Штатах. В предыдущей главе уже были высказаны некоторые соображения относительно официальной идеологической формулы, в которой национальная культура утверждается как культура метиса, к этому вопросу я еще вернусь. Хотя выбранные пути внезапно обрываются или ведут к краю пропасти, усилия правящих слоев по-прежнему направлены на достижение целей, соответствующих парадигмам западной цивилизации. Перед лицом катастрофы допускается ставить под сомнение стратегии и критиковать методы, но нельзя даже представить себе возможность существования альтернатив глобальному проекту.

Единственным проектом, который в какой-то момент имел возможность стать альтернативным национальным проектом – если на время оставить в стороне постоянное сопротивление и непрекращающуюся борьбу индейских народов, – был проект, провозглашенный движением под руководством Эмилиано Сапаты [55]. Защита деревенских общин, аграрная направленность проекта, отказ от разрыва с традиционными формами жизни, сформированными на протяжении веков, ставят сапатистское движение [56] на особое, отличное от других место среди течений Мексиканской революции. И хотя были и другие подобные группы, действовавшие в похожем глубинном смысле, ни одно из них не имело такого общенационального значения и резонанса. Однако в конечном счете Революция победила не столько диктатора Порфирио Диаса, сколько самого Эмилиано Сапату. Не умаляя важности принятия аграрных положений Конституции 1917 года [57] и не отрицая достижений лучших периодов революционного правительства, таких как правление Карденаса [58], необходимо признать, что сама суть проекта Сапаты была выхолощена. В победившую программу Революции были включены лишь те требования, которые казались совместимыми с целями, в конечном счете определившими ее характер. И я говорю «казались», потому что со временем, и сейчас всё больше, мы наблюдали откаты в аграрной политике, сформулированной вначале, что ясно указывает на то, что принятый проект гораздо менее, чем считалось ранее, совместим с принципами Сапаты. Причем были приняты лишь отдельные требования, но никогда – целиком фундаментальная программа, которая придавала им смысл и глубину.

Отсюда неизбежен первый вывод. Руководящие группы страны, кто принимает или навязывает наиболее важные решения, затрагивающие всё мексиканское общество, никогда не допускали, что прогресс может заключаться в освобождении и стимулировании культурных способностей, которые действительно существуют у большинства населения. Никогда они не ставили перед собой задачу сделать развитие именно тем процессом, который создает условия для полного роста и расцвета различных индейских, региональных и народных культур, благодаря которым стало возможным выживание подавляющего большинства мексиканцев. Колонизаторское мышление, основанное на концепции господства, которое приносит выгоду, этим руководящим кругам не позволило рассмотреть какую-либо культурную альтернативу, отличающуюся от вестернизированной модели, которую они слепо принимают в силу собственной бессилия, удобства, выгоды или из-за слепоты по отношению к собственной реальности.

То, что в различные периоды мексиканской истории предлагалось в качестве национальной культуры, можно рассматривать как постоянное стремление перестать быть тем, кем мы являемся. Это всегда был культурный проект, отрицающий историческую реальность формирования мексиканского общества и, следовательно, не допускающий возможности построения будущего, исходя из этой реальности. Это всегда заместительный проект. Будущее находится где-то в другом месте, где угодно, только не здесь, не в этой конкретной реальности. Следовательно, задача построения национальной культуры заключается в насаждении чуждой модели, которая сама по себе устраняет культурное разнообразие и достигает единства за счет уничтожения существующего. Согласно такому пониманию вещей, большинство мексиканцев имеет будущее только при условии, что они перестанут быть собой. Это изменение представляется как окончательный разрыв, отказ от самого себя, чтобы стать другим. Никогда – как внутреннее обновление, результат трансформации, освобождение культур, которые на протяжении пяти столетий подвергались давлению колониального господства. Конституционная история Мексики – один из примеров, ярко иллюстрирующих этот шизофренический подход, ведь она во всех случаях приводила к юридическому строительству фиктивного государства, чьи нормы и практики исключают большинство населения. Где же еще искать причины столь очевидных противоречий, если не в том, что индивидуализм и равенство, к которым стремились либералы прошлого века, привели без малейшего перерыва к укреплению систем почти что рабского типа в поместьях времен порфириата? [59] Как объяснить антиклерикальное законодательство, ставшее мертвой буквой, чистой фикцией, уступившей место негласному соглашению с церковью, которое по сути своей отрицает дух этих законов? Как понять, если не признать большой господствующей фикцией избирательную демократию, основанную на признании политических партий в качестве единственного легитимного средства гражданского участия в выборах, в стране, где абсолютное большинство населения не состоит ни в одной партии и не пользуется правом голоса? Напрасно искать хотя бы один пример, который свидетельствовал бы о стремлении узнать и признать реальные системы, используемые различными группами мексиканского общества для получения и легитимации власти, чтобы на их основе создать национальную систему, в которой этим местным формам нашлось бы место и одновременно представились бы стимулы и возможности для их постепенного обновления. Но такого нет. Стране хочется быть современной уже сейчас, по воле закона, а если реальность идет иными путями, значит, это ошибочная и незаконная реальность.

Эта шизофреническая фикция, проявляющаяся во всех сферах жизни и культуры страны, влечет последствия, но их серьезность, похоже, не беспокоит создателей воображаемой Мексики. В первую очередь фикция приводит к маргинализации большинства, реальной, а не воображаемой. Участниками Мексики «какой она должна быть» всегда выступало меньшинство, иногда смехотворное. Все остальные и прочие исключены указом, и их участие в теоретически демократических процессах сводится в лучшем случае к формальному внешнему ритуалу, далекому от их реальной жизни, в конечном итоге – фиктивному. Нормы, которыми предполагается регулировать жизнь страны во всех ее аспектах, созданы на основе культурной матрицы, в которой участвует лишь меньшинство мексиканцев. В зависимости от руководящего ядра и интересов его участников, а также направлений, меняющихся со временем, но всегда в рамках западной цивилизации, предпринимаются усилия по интеграции других слоев общества в поведение, которое предполагает эта модель. Чтобы быть полноценным мексиканским гражданином, недостаточно родиться на этой земле и не отказываться от национальности по рождению: для многих дополнительным условием (не выраженным в юридической иллюзии) становится изучение чуждой культуры, которая формирует и придает смысл их конкретной, повседневной жизни, поскольку их собственная культура считается нелегитимной в контексте воображаемой Мексики. Это, таким образом, не просто маргинализация в виде ограниченного доступа к благам и услугам, а полная маргинализация, исключение из собственного образа жизни. Большая часть мексиканцев оказывается в положении, при котором они либо остаются на обочине национальной жизни, связанные лишь минимальными и неизбежными отношениями между своим реальным и чуждым внешним миром, либо живут двойной, также шизофренической жизнью, меняя мир и культуру в зависимости от обстоятельств и нужд. Либо же вынуждены отказаться от своей исходной идентичности, чтобы попытаться быть полностью принятыми в воображаемой Мексике меньшинства.

Понятие демократии, установленное два столетия назад как одно из основополагающих устремлений западной цивилизации, при механическом перенесении в воображаемую Мексику в качестве постулата превращается в серию механизмов исключения, которые трансформируют реальный народ в не-народ. Это занятная демократия, которая не признает существование народа, а, напротив, ставит перед собой задачу создать народ, чтобы затем служить ему. Это удивительная демократия меньшинства, национальный проект, который изначально рассматривает большинство групп страны как чуждые. Проект, который в конечном счете делает поведение и мышление большинства мексиканцев нелегитимным. Народ в итоге оказывается препятствием для демократии.

Отсюда второе неизбежное заключение. Когда из реальности делают tabula rasa, происходит отказ от использования солидной части культурного капитала мексиканского общества. Возникает абсолютная невозможность признать, оценить и стимулировать развитие обширного и многообразного культурного наследия, которое история вложила в руки мексиканцам. Сохраняется старая колониальная слепота, представление о том, что здесь нет ничего, на чем можно было бы построить будущее. Если необходимо создать народ, чтобы заменить им не-народ, то логично также сделать культуру, которая заменит существующие не-культуры. Элементы, из которых должен будет формироваться этот новый культурный багаж, находятся не здесь: это импортные товары (идеи, знания, устремления, технологии, рецепты и инструкции). И вновь непосильная задача – не преобразовать реальность, а заменить ее.

Все навыки, накопленные и отточенные на протяжении веков, то есть всё культурное наследие глубинной Мексики, без лишних слов переводятся в разряд бесполезного. Словно поколение за поколением, столетие за столетием, местное население лишь следовало по ошибочному пути, который теперь подошел к концу. Та история, согласно представлениям воображаемой Мексики, на самом деле не была историей, даже не была ее частью. Это, видимо, была аберрация, бессмыслица. Эта история (живые культуры, которые регулируют и делают возможным существование миллионов мексиканцев) оказывается в «минусе»: она не только нечто бесполезное и чуждое для проекта национальной культуры, но и балласт, который следует устранить, чтобы наконец начать движение по правильному пути, с нуля, с полной наивности, без памяти. Предложение заключается даже не просто в растрате, а в самоубийственном отказе от всего, что уже есть.

Порочная схема воображаемого развития, к примеру, стремится свести полезную деятельность индивидов к единственной механической величине – рабочей силе, применимой к любой задаче. Все способности, которые обретают пространство и условия для развития в общинном контексте жизни коренного и крестьянского населения, исключаются и остаются невостребованными в культурной модели трудовых отношений, которая не ставит целью полную реализацию индивидуального и коллективного потенциала. Можно умножать примеры и находить их во всех аспектах национальной жизни: постоянное стремление игнорировать способности, сформированные глубинной Мексикой, и полное безразличие к вызовам и перспективам, которые заключались бы в создании проекта, направленного на развитие этих способностей, а не на их кастрацию.

Таким образом неизбежен вопрос: как мы дошли до того, где находимся сейчас? Ясно, что шизофрения, раздирающая национальную культуру, – это нынешнее выражение длительного исторического процесса, истоки которого уходят к установлению колониального режима почти 500 лет назад. С этого момента был запущен механизм культурного контроля, с его помощью ограничивалась способность колонизированных народов принимать решения. У них отобрали контроль над многими элементами их культуры, теми, которые в каждый исторический момент представляли интерес для господствующего общества. Следует подчеркнуть, что система культурного контроля охватывает все сферы общественной жизни и касается способности принимать решения в любых обстоятельствах, включая те, где осмысливается способ использовать культурные элементы, необходимые для каждого действия. Поэтому изучение исторического процесса, породившего нынешнюю систему культурного контроля, не может ограничиваться лишь одним аспектом общественной деятельности, например отчуждением материальных благ и продуктов или использованием рабочей силы колонизированных народов сначала в пользу колонизаторов, а позже – в интересах их последователей в лице национального государства. Такие механизмы экономической эксплуатации, безусловно, играли важнейшую роль в истории господства, но система культурного контроля, сделавшая их возможными, представляет собой гораздо более сложный, разнообразный и всеобъемлющий комплекс, понимание которого требует привлечения иных аналитических критериев, выходящих за пределы сугубо экономических.

Тот факт, что система культурного контроля является всеобъемлющим феноменом, не означает, что все решения сосредоточены в руках одной социальной группы или класса. Безусловно, именно в правящих слоях общества будут сосредоточены те решения, которые они считают фундаментальными, выражающими их сущность и представляющими их проект. Однако подчиненные группы также сохраняют определенные способности принимать решения в рамках собственной культуры. Эти рамки могут изменяться, расширяться или сужаться в зависимости от того, как трансформируются условия и силы, составляющие систему культурного контроля в целом. С этой точки зрения историческая динамика может быть понята как непрекращающаяся борьба угнетенных групп за сохранение и расширение сфер своей собственной культуры (тех, где они способны принимать решения относительно культурных элементов, необходимых для социальной деятельности), в противовес попыткам господствующего общества расширить и укрепить свой спектр культурного контроля в соответствии со своими интересами и потребностями. Этот процесс наиболее ярко проявляется в плюралистических обществах колониального происхождения, таких как мексиканское, где существуют различные культуры, отличающие подчиненные народы от господствующего общества. В такой ситуации борьба за собственные пространства внутри глобальной системы культурного контроля одновременно выражает столкновение различных культур и культурных проектов, а также борьбу за более широкое участие в принятии решений в рамках всей этой системы.

Исходя из этих схематично представленных здесь положений, чтобы изначально поместить читателя в теоретическую перспективу, лежащую в основе следующих глав, будет предпринята попытка представить общее видение ключевых моментов и важнейших механизмов, которые на протяжении последнего полутысячелетия формировали и преобразовывали систему культурного контроля в Мексике. Речь идет не о создании исторического синтеза, это задача явно неподъемная в рамках данной работы, как уже отмечалось в начале этой второй части, а о стремлении наметить способ размышления о нашей истории, в центре которого окажется проблема культурной реальности Мексики, понимаемой как результат конкретных историй различных народов, связанных между собой, но в то же время подчиненных собственным, особым детерминантам каждого из них. Вместо того чтобы предлагать готовые выводы, последующие страницы формулируют задачу на будущее, которая бы стремилась стать коллективной и более масштабной: свободно поразмышлять, как мы дошли до нынешнего состояния, чтобы на этой основе определить лучший путь выхода из него. Решая актуальные проблемы, какими бы тяжелыми и драматичными они ни были, предлагается размышление в терминах цивилизации, которое позволило бы преодолеть ту шизофрению, к которой привел разрыв между Мексикой глубинной и Мексикой воображаемой.