После Первой мировой войны Франция с ностальгией вспоминала о прекрасной довоенной эпохе. Противоречивый золотой век прочно связался в коллективной памяти с молниеносным прогрессом, развитием науки и экономики, национальным подъемом и авангардными течениями в искусстве. В 1914 году писатель, критик и журналист Гастон де Павловски (1874–1933) начал публиковать в газете «Красный смех» свои юмористические фельетоны, которые в 1916 году вышли отдельной книгой под названием «Новые изобретения и последние новшества».
Гастон Вильям Адам де Павловски родился 14 июня 1874 года в небольшом бургундском городке в семье инженера, получил блестящее образование в знаменитом парижском лицее Кондорсе и продолжил обучение в Институте политических исследований, одной из самых престижных высших школ столицы. В двадцать семь лет защитил диссертацию «Философия труда» и стал доктором права; создал работу по социальной философии «Определение государства». В двадцать лет Павловски начал карьеру журналиста.
На рубеже веков периодические издания переживают расцвет и печатаются огромными тиражами. В 1881 году выходит закон о свободе прессы; благодаря техническому прогрессу снижается себестоимость печати, распространяется грамотность, а печатную продукцию доставляют по железной дороге. Павловски, выпускник Школы Лувра, пишет критические статьи об искусстве в ежедневном издании «Газета» с тиражом свыше миллиона экземпляров, печатается также в журнале «Анналы политики и литературы», а в 1907 году назначен главным редактором газеты «Комедия», которую современные исследователи ценят как обширнейший источник свидетельств о довоенной культурной жизни Франции. Павловски вел театральную и литературную хронику; сотрудники его журнала с интересом и вниманием писали о новых теориях в музыке и живописи.
В «Новых изобретениях…» Павловски иронично намекает на некоторые течения французского живописного и музыкального авангарда, но смеется не над ними, а скорее над обывателями, которые не понимают своеобычного искусства. Например, он упоминает две знаменитые ежегодные выставки: Осенний салон и Салон независимых художников, где публика с удивлением знакомится с новыми картинами, далекими от академизма. Критик Луи Воксель, увидев в Осеннем салоне 1905 года творчество Анри Матисса и его единомышленников, называет их «дикими», «les fauves». Журналисты молниеносно подхватили это прозвище и окрестили фовистами художников, использующих интенсивные цвета и простые формы. В это же время зарождается кубизм, разлагающий действительность на геометрические фигуры в попытке добраться до сути вещей и явлений. Художники хотят запечатлеть не статичную видимость, но движение и субъективное чувство. К тому же стремится и музыкальный авангард: Габриэль Форе, Клод Дебюсси и Морис Равель экспериментируют с ритмом и гармонией, а потому их произведения менее доступны для восприятия неподготовленным слушателем. Не только авангард вдохновляет Павловски, но и передовые художники вдохновляются его произведениями. Марсель Дюшан (1887–1968) вспоминает о фантастических книгах Павловски, которые сподвигли его на создание инсталляции «Большое стекло», так никогда и не законченной. Книги Павловски тоже «открыты»: теоретически автор волен множить составляющие их фельетоны до бесконечности, а читатель – знакомиться с ними в любом порядке.
Вторая не менее важная ипостась Павловски-журналиста связана со спортом. На рубеже веков зарождается культ атлетизма и соревнований, проводятся первые вело- и автогонки. Любовь к велосипеду доходит до того, что его называют «маленькой королевой», ведь слово bicyclette женского рода. Французские, английские, немецкие инженеры разрабатывают всевозможные модели велосипедов: «пенни-фартинг» с огромным передним колесом, алюминиевые, складные… Во Франции развивается автомобильная промышленность, весь мир знает имена братьев Рено, Андре Ситроена, Армана Пежо.
В 1896 году по инициативе Пьера Кубертена проводятся первые Олимпийские игры, спустя пятнадцать веков после запрета. Кубертен провозглашает, что нация должна вновь стать здоровой и «загорелой» (над чем не преминет пошутить Павловски); развивается активный загородный отдых и туризм, открывается Французский туристический клуб; всё больше болельщиков собираются поглазеть, кто раньше добежит, дойдет, доедет или поднимется по ступенькам до финиша. В образовательные программы гимнастических обществ задолго до войны включают патриотическое воспитание, спорт связывается с идеологией.
Так же тесно спорт ассоциируется с прогрессом. Пьер-Луи Жиффар, главный редактор газеты «Вело», пишет: «Велосипед – это общественное благо. Он прочно связывает два современных феномена: расцвет спорта и модернизацию общества»[46]. Идеологический соперник и конкурент Жиффара, главный редактор второй крупнейшей спортивной газеты «Авто» Анри Дегранж, мечтал посредством спорта вовлечь все классы общества в новую парадигму современной жизни. «Мы живем лучше и быстрее»[47], – писал он, и слово «быстрее» кажется ключевым. Дегранж гордился, что у его газеты больше пятисот корреспондентов по всему миру, ведь так всегда можно быть в курсе новинок. Павловски заимствует этот прием из прессы: его книга о новых изобретениях – диалог с вымышленными читателями, которые якобы присылают ему письма с интересными фактами, предложениями, просьбами разъяснений. Павловски пародирует стиль газетного репортера, создавая короткие телеграммы или подробные описания новых механизмов, выбирая эмоционально заряженный полемический тон и громкие выражения, постоянно повторяя вводные слова и клише.
Павловски разделял всеобщее увлечение спортом, с 1894 по 1904 год состоял в управляющем комитете Французского велосипедного общества; его привлекали также альпинизм, автогонки и аэронавтика. Он писал заметки в спортивных газетах и журналах «Жизнь на свежем воздухе», «Официальный бюллетень Французского велосипедного общества», «Спортивное эхо Парижа», «Велодроль», «Велос-спорт», «Бисиклет», «Пари-Вело», «Гудок»; работал главным администратором в редакции журнала «Автомобилия»; в 1904 году назначен директором газеты «Вело». Павловски также создал два очерка о машинах: «Мой гоночный автомобиль» (1917) и «Гочкис в СССР» (1931).
Разумеется, писал Павловски и юмористические заметки. В 1898 году печатались его фельетоны под заглавием «Над нами смеются». Он работал в сатирических журналах «Смех», «Штык» и «Утка на цепи». Ценности последнего – пацифизм, антимилитаризм – просвечивают и в манере Павловски изображать войну, которая приобретает в «Новых изобретениях…» гротескные, буффонные очертания. Павловски знал о войне не понаслышке: в августе 1914 года он призван на фронт, но продолжает активно писать. В 1917 году выходит его сборник «Dans les rides du front», что можно дословно перевести как «В морщинах лба», но также и «В окопах фронта»: прекрасный пример игры со значениями слов, которой дышит все творчество автора. В этой книге можно найти заметки, воспоминания, очерки с передовой Первой мировой войны.
Наконец, в ряду публицистических жанров, повлиявших на Павловски, стоит назвать каталоги изобретений. Подобные реестры технологических новинок существовали во Франции еще в начале XIX века. Фабрики, например Французская оружейная и велосипедная фабрика в Сент-Этьене, известная как «Манюфранс», отправляли товары по почте. Очень современная идея: зачем идти в магазин, если можно сидя в кресле выписать себе подходящую модель охотничьего ружья или туристического велосипеда? Тут-то и пригождаются всевозможные каталоги изобретений – не столько чтобы сообщить широкой публике о достижениях прогресса, сколько с целью их продать. Несомненно, Павловски читал периодику «Манюфранс» и черпал оттуда идеи. Позже, в 1969 году, каталоги фабрики Сент-Этьен вдохновят Жака Карельмана, прямого продолжателя дела Павловски, на иллюстрированный «Каталог невозможных вещей», где можно найти кресло-радиатор, включающееся в розетку (напоминает современные одеяла с подогревом!), мазохистский чайник, у которого ручка и носик находятся с одной стороны, швейную машинку с белкой в колесе в качестве приводящего механизма.
Питающая «Новые изобретения…» смеховая и литературная традиция уходит корнями в эпоху Возрождения – эпоху прогрессивного переворота. «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского (ок. 1466–1536) сближают с книгой Павловски два мотива – живительная роль смеха, который пронизывает все сферы жизни, и самодовольная наука, не приносящая добрых плодов. Нидерландский гуманист называет несчастными сумасшедшими неутомимых зодчих, которые без конца перестраивают круглое здание в квадратное и квадратное – в круглое, а также ученых, что «с удивительной изобретательностью придумывают постоянно что-нибудь новое, обманывают и морочат себя приятнейшим образом»[48]. Глупость над ними смеется:
Впрочем, и сами ученые, которые так охотно потешаются над чужой глупостью, немало мне обязаны <…>. Сколь сладостно бредят они, <…> исчисляя размеры Солнца, звезд, Луны и орбит, словно измерили их собственной пядью и бечевкой <…>. А ведь природа посмеивается свысока над всеми их догадками, и нет в науке ничего достоверного. <…> Ничего в действительности не зная, они воображают, будто познали все и вся, а между тем даже самих себя не в силах познать[49].
Идеи Эразма о роли смеха сполна воплотились в огромном по объему и значению труде французского гуманиста Франсуа Рабле (1483 или 1494–1553). Совершенствуя жанр пародии, в книге о гигантах он упоминает немало изобретений. Опустим памятный читателям «Гаргантюа и Пантагрюэля» эпизод с необычным способом применения несчастного утенка и процитируем XXV главу:
Во время пиршества они, следуя указаниям Катона в De re rust. и Плиния, с помощью трубочки, сделанной из плюща, выцеживали из разбавленного вина воду, промывали вино в чане с водой, а затем пропускали его через воронку, перегоняли воду из одного сосуда в другой или же изобретали маленькие автоматические приспособления, то есть такие, которые двигаются сами собой[50].
Читая у Рабле о трехфутовом гульфике Панурга, о девицах, которые взяли моду носить тугие воротники (куда, возмутительное дело, теперь и не просунуть руку!), об изобретателях соусов «Мадам» и «Робер», находишь поразительные рифмы с главами «Новых изобретений…»: интонацию, псевдоученый стиль, внимание ко всем сторонам жизни общества, моде, политике…
Предпосылая своей книге эпиграф из Рабле, Павловски ясно обозначает родство с любимым писателем и приоткрывает авторский замысел. «Новые изобретения…» написаны «…не для игры, а для всякого рода остроумных забав, основанных всецело на арифметике»[51]. С одной стороны, фельетоны писались для развлечения: в предисловии Павловски посвящает их друзьям, сражающимся на фронте, которым так необходима дружеская шутка, чтобы не пасть духом и не сойти с ума от увиденного. Смех – еще и лекарство от слишком серьезного восприятия действительности. С другой стороны, фельетоны – развлечение не пустое: чтобы насладиться произведением, читатель должен уметь думать, проявлять чуткость к игре звуков и слов, обладать широкой эрудицией. И, конечно, сам эпиграф уже ироничен, ведь далеко не все изобретенные Павловски новшества основаны на законах арифметики. Точнее сказать, чаще всего они противоречат законам физики и здравому смыслу.
Спускаясь дальше по реке времени, мы наплывем на Гюстава Флобера (1821–1880), и в фокусе нашего внимания окажется не самый известный незавершенный роман «Бувар и Пекюше», прямо упомянутый Павловски в одном из фельетонов. Последнее произведение Флобера задумывалось как едкая и горькая насмешка над человеческим родом. Конторские переписчики Бувар и Пекюше уединяются в деревне и предаются поверхностному, беспорядочному изучению наук. Не таковы ли главные персонажи книги Павловски – вымышленные корреспонденты, сциентисты, любители гаджетов, буржуа, полагающие, что смыслят в науке? Парадоксальным образом, когда Рабле, Флобер или Павловски собирают воедино знания человечества, из-под пера выходит эпопея человеческой глупости. В «Лексикон прописных истин», который Флобер планировал поместить в конце романа, вошли штампы и клише, необходимые для выживания в приличном обществе. Вот лишь несколько жемчужин, показывающих, что запечатленная Павловски современность назревала уже во второй половине XIX века:
Думать – мучительно.
Изобретатели – умирают обычно в больнице.
Комфорт – ценное современное изобретение.
Лаборатория – необходимо иметь в имении.
Осуждение всего нефранцузского – доказательство патриотизма.
Ремесла – совершенно бесполезны, ибо их заменяют теперь машинами, которые вырабатывают всё гораздо быстрее[52].
Большое влияние на Павловски оказал его старший современник Альфонс Алле (1854–1905). Он играл с грамматикой, звуками, рифмами, создавая искрометные афоризмы («Пока мы соображаем, как бы получше убить время, время методично убивает нас»). За последние двадцать пять лет жизни Алле написал больше полутора тысяч коротеньких рассказов, полных бурлескных находок. В его произведениях упоминается рецепт лечения хронических ларингитов у жирафов Верхнего Нигера, матовые аквариумы для застенчивых рыб, перевернутая Эйфелева башня, превращенная в кубок с железистой водой… Эти инновации, как родные, вписались бы в книгу Павловски!
В 1893–1894 годах выходят комиксы Кристофа (1856–1945) под названием «Жизнь и злоключения ученого Косинуса», где рассеянный герой мастерит немыслимые средства передвижения с целью совершить кругосветное путешествие. Самое выдающееся его изобретение называется «anе´mе´lectroreculpе´dalicoupeventombrosoparacloucycle» и сочетает все существующие и несуществующие движущие силы. Косинус экипируется также носками-зонтиками и ружьем с изогнутым дулом для стрельбы из-за угла, которое взрывается у него в руках.
Павловски жил на Монмартре и посещал известные кабаре, прежде всего «Черную кошку», где с 1881 по 1897 год собиралась богема. Там он, вероятнее всего, встречался с Верленом, Дебюсси и Сати, который подрабатывал пианистом, с поэтом-символистом Жюлем Лафоргом и Альфонсом Алле, а также с любителем велосипедов Гийомом Аполлинером.
Павловски общался с Тристаном Бернаром (1866–1947) – тоже спортивным журналистом, автором рассказов, романов, театральных пьес, а также сотрудником газеты «Утка на цепи», другом и продолжателем дела Альфонса Алле. Дружил Павловски и с Альфредом Жарри (1873–1907), предшественником абсурдистской литературы, автором гротескной драмы «Король Убю» и пьесы «Гиньоль», где впервые употреблен термин «патафизика». По одному из определений, эта наука описывает вселенную, дополняющую нашу, и зиждется на истине противоречий и исключений. Именно поэтому она так пришлась по вкусу Павловски, а в будущем – сюрреалистам, членам объединения УЛИПО, Марселю Дюшану и Раймону Кено.
На рубеже XIX–XX веков технический прогресс набирает невиданные ранее темпы, и Париж становится центром научной и изобретательской жизни. В 1881 году здесь проходит Международная электрическая выставка, где Томас Эдисон представил лампу с угольной нитью, Вернер фон Сименс – первый электрический трамвай, Александр Белл – первый коммерческий телефон, Марсель Депре продемонстрировал электрическую распределительную сеть, Густав Труве – экспериментальный электромобиль. В 1900 году на Всемирной выставке в Париже пятьдесят миллионов посетителей впервые увидели озвученные фильмы и эскалаторы, консервированный суп, дизельный двигатель. Развивается воздухоплавание, в 1901 году пионер авиации Альберто Сантос-Дюмон облетает Эйфелеву башню на дирижабле со скоростью двадцать километров в час, а за год до этого совершает первый полет немецкий цеппелин. В 1903 году Антуан Беккерель, Пьер и Мария Кюри получают Нобелевскую премию по физике за исследования радиации. Нескольким французским ученым присуждается Нобелевская премия по химии за изучение давления в растворах, радия и полония, органической химии, хлорофилла. Нобелевские премии получают и немецкие ученые.
В 1893 году братья Люмьер запатентовали синематограф. Двадцать восьмого декабря 1895 года в Гран Кафе на бульваре Капуцинок проходит первый коммерческий кинопоказ – с тех пор в этот день отмечается День рождения кино. Одна из самых любимых зрителями картин – сорокадевятисекундная комедия «Политый поливальщик». Однако Томас Эдисон, над которым Павловски неоднократно подшучивает, запатентовал кинетоскоп на два года раньше Люмьеров. Наука, как и спорт, становится плацдармом международного соперничества. Несмотря на все успехи Франции, по промышленному производству на 1914 год она остается позади США и Германии. Это обстоятельство усиливает желание доказать миру, что Франция умеет не только писать стихи, но и совершать научные открытия, как пишет Павловски в предисловии. Не случайно больше всего нелепых изобретений в своей книге он приписывает варварам – американцам и немцам, называя последних непереводимым презрительным словом boches: что-то вроде «фрицев», которые в русском языке стали так называться только во Вторую мировую. Французы не забыли, как в 1871 году немцы отняли у родины Эльзас и Лотарингию, и готовятся брать реванш; усиливаются патриотические и националистские настроения.
Если Рабле жил в эпоху Коперниканского переворота, в век Павловски теория относительности пространства-времени теснит ньютоновскую механику и в корне меняет представления человечества о мире. Темп жизни безвозвратно ускоряется; нужно быстрее передвигаться, передавать информацию, даже принимать пищу. С 1895 года Павловски пишет короткие заметки-размышления о природе времени, которые впоследствии объединит в своей самой известной книге «Путешествие в страну четвертого измерения» (1912). Чтобы написать книгу об иных измерениях, Павловски проштудировал больше тысячи восьмисот книг и статей об этой крайне популярной на рубеже веков теме, в том числе вдохновлялся романом «Флатландия» (1884) Эдвина Э. Эббота. Несомненно, Павловски интересовался трудами великого математика Анри Пуанкаре (1854–1912), создателя топологии и математических основ теории относительности. В главах с интригующими названиями, к примеру, «Трансмутация атомов времени», «Абстракции пространства», «Гигантские бактерии», «Век бездушных тел», «Восстание машин» Павловски рассуждает о трансформации человеческого тела в иных измерениях, об относительности времени, возможном бессмертии, людях-клетках в организме государства, об андроидах и биомеханике.
В главе «Неисчислимый дилижанс» Павловски представляет разогнавшуюся до бесконечной скорости повозку, которая находится одновременно на всех точках дороги в каждый момент времени. Поиски Павловски – плоть от плоти своей эпохи, ведь в это же время о природе движения размышлял и философ Анри Бергсон (1859–1941) в «Опыте о непосредственных данных сознания», а на поиски утраченного времени, правда в совсем иной тональности, отправился Марсель Пруст, с которым Павловски однажды вступил в переписку. В «Содоме и Гоморре» (1921–1922) Пруст описывает удивление Альбертины от поездки на автомобиле:
<…> машина рванулась вперед и в один прыжок оказалась на расстоянии, которое превосходная лошадь покрыла бы за двадцать шагов. Расстояния для нас определяются соотношением пространства и времени и меняются вместе с этим соотношением. Мы выражаем трудности, связанные с переездом с места на место, в лье или в километрах, но как только трудности уменьшаются, то и расстояния становятся короче. Искусство тоже меняется: деревушка, расположенная, казалось, на другом краю света от другой деревушки, оказывается ее соседкой в пейзаже, границы которого расступились. И уж во всяком случае, узнав, что существует вселенная, где дважды два равно, например, пяти, а кратчайший путь из одного пункта в другой не обязательно прямая линия, Альбертина удивилась бы гораздо меньше, чем когда услыхала от механика, что в один и тот же день можно поспеть в Сен-Жан и в Распельер[53].
Как замечает Пруст, технологии меняют наше восприятие пространства и времени, а значит, и способы их запечатления разными видами искусства. Когда физики обнаруживают броуновское движение молекул и рентгеновские лучи, не видимые невооруженным глазом, художники начинают изображать пространственные планы, недоступные привычному взгляду, и разлагают портрет на геометрические фигуры, а поэты-футуристы принимаются за яростное словотворчество «с нуля». В начале XX века человек фрустрирован и беззащитен перед прогрессом, ему открывается пропасть пустоты и неопределенности, скрытая за поверхностью вещей, и он бросает все интеллектуальные и художественные силы на осмысление распахнувшейся перед ним реальности. В дивный новый мир сноснее входить со смехом. На Павловски повлияло эссе Бергсона «Смех» (1900), где философ дал проницательное определение комического: «Позы, жесты и движения человеческого тела смешны постольку, поскольку это тело вызывает в нас представление о простом механизме»[54]. У Павловски человеческое тело также объективируется: в пупок заливается цемент, потому что носить этот атавизм уже не модно; в волосы вплетаются электрические провода, женщина надувается, как плавательный круг. Подобному видению тела способствует также война, коверкающая живую плоть в невиданных ранее масштабах благодаря новым технологиям в военном деле. Так же механически, как к своему телу, человек относится и к природе: в книге Павловски он заставляет кур нести по десятку яиц за день, вытягивает воду из облаков, использует бе́лок для чистки автошин. Это вызывает у читателя смех – защитную реакцию психики в ответ на ассоциацию живого с механическим.
Итак, человечество бежит с невиданной скоростью. Только, замечает Павловски в предисловии «Новых изобретений…», куда именно оно бежит, неизвестно. Уже после Первой мировой войны, в двадцатых годах, когда европейское общество ужаснется способам применения новых технологий для уничтожения людей, Эрих Фромм, анализируя произошедшие в мире изменения, предложит термин для описания нового состояния общества – «общество потребления». В труде «Человек одинок» он пронзительно напишет о том, как вещи подчиняют создателя:
Современный человек своими руками создал целый мир доселе невиданных вещей. Чтобы управлять механизмом созданной им техники, он построил сложнейший социальный механизм. Но вышло так, что это его творение стоит теперь над ним и подавляет его. Он чувствует себя уже не творцом и господином, а лишь слугою вылепленного им голема. И чем более могущественны и грандиозны развязанные им силы, тем более слабым созданием ощущает себя он – человек. Ему противостоят его же собственные силы, воплощенные в созданных им вещах, силы, отныне отчужденные от него. Он попал под власть своего создания и больше не властен над самим собой[55].
Уже после войны, в 1918 году, выходит книга Павловски «Полошон. Ожившие пейзажи». Автор предисловия к первому изданию передает слова Павловски о роли юмора. Для писателя смех – средство глубокого осмысления действительности:
В нашу позитивную эпоху юмор для науки – то же, что поэзия для вчерашней буржуазной жизни. Это лучшая критика, потому что, в манере Сократа, она не навязывает идеи, а помогает им родиться в уме собеседника. Возможно, мы бы достигли идеала в тот день, когда смогли бы облечь в юмористическую форму самые серьезные проблемы человеческого разума. Как минимум, тогда мы бы смогли лучше их понять. Это мастерски сделал Вольтер; вот бы только он сделал это по-доброму, как Рабле, которого так мало знают сегодня! Юности свойственна трагичность[56]. Взрослея, человек учится улыбаться, потому что, созерцая новые трагедии, вспоминает прошлые. Для человеческого разума Смех – воспоминание о прошлых победах[57].
Всего многообразия Прекрасной эпохи не уместить в одну статью: вне нашего поля зрения осталось громкое дело Дрейфуса, всколыхнувшее всю Францию на целое десятилетие; развитие гигиены, экологического и феминистского движения, политические партии и колонизация, Католическое возрождение и антиалкогольная компания. Главное, что в этот бурный век современники знали и ценили Гастона де Павловски. Андре Варно (1885–1960) вспоминал в книге «Сыновья Монмартра»:
Гастон де Павловски был незаурядной личностью. Исполинского роста – телом, духом и умом. Он походил на героя Рабле. Он опередил свое время, как в манере поведения, так и в образе мыслей. Он был не такой, как все. Павловски обладал глубоким чувством юмора и иронии, но, как и Рабле, выражал через них самые подрывные идеи незаметно для цензуры[58].
Сейчас едва ли кто знает имя Павловски во Франции, а тем более за ее пределами. Однако уже в XXI веке печатались его неизданные ранее сочинения, переиздавались старые с новыми предисловиями и комментариями; отдельные фельетоны вошли в сборники научной фантастики.
Как метко выразился литературовед Мишель Крузе, книги отвечают только на те вопросы, которые мы им задаем. А может быть, и не отвечают вовсе, а лишь уточняют наши вопросы – и умножают их. «Новые изобретения…» можно читать по-разному: чтобы просто посмеяться и отвлечься от повседневности, погрузиться в атмосферу Франции 1910-х годов или же задуматься, куда бежит человечество в лихорадке технического прогресса и как трансформируется облик человека в эпоху глобальной цифровизации и искусственного интеллекта. Как бы то ни было, читая книги малоизвестного автора, слушая голоса актеров на первых грампластинках, рассматривая пожелтевшие страницы старых передовиц и фото забавных велосипедов, мы делаем что-то важное – для людей, оживляя их на несколько секунд силой воображения; для себя, осознавая связь с прошлым и получая шанс углубить понимание мира и нашего места в нем.
Маргарита Литвиненко