Скала

В ту пору я оканчивала петербургский университет. Подруги мечтали о теплых морях и южном солнце, а я бредила музееведением, арктическими путешествиями и писала диплом о полярных национальных парках. Сидя в Сети, читала научные статьи и издания СМИ, выискивая подходящие материалы.

Арктика манила меня, как подростка тридцатых годов. Я хотела увидеть своими глазами гигантские голубые льдины, способные давить своей мощью корабли. Хотела посетить места зимовок знаменитых исследователей и понять, что гнало их на изучение губительных просторов. Что заставляло, замерзая, голодая, болея цингой, подвергая себя смертельной опасности, двигаться вперед. Хотела найти ответ на вопрос: было это азартом, непобедимой жаждой первооткрывательства или эгоистическим капризом, желанием во что бы то ни стало исполнить свою прихоть – даже ценой благополучия семьи и собственной жизни. Было это побегом от себя или дикой любовью к низкому звездному небу, затмевавшей любовь к женщинам, которые провожали корабли с предчувствием вечной разлуки и нищеты.

Оставляя семьи без гроша, упрямцы снаряжали экспедиции на собственные жалкие средства и двигались на север. Неуклонно и с чувством собственной правоты… Быть может, странники заболевали психически, а может – узнавали нечто притягательно-волшебное, без чего не было смысла жить, и стремились всё дальше в Арктику, к сказочной – нулевой – точке планеты, где встречаются Полярная звезда и Большая Медведица.

Они не открывали мотивы своих поступков, не описывали дорожные впечатления. Не сообщали, оправдались ли их ожидания. Каждый оставлял в дневниках лишь сухие констатации фактов. Быть может, тяготы пути вытесняли романтику, и полярники, чувствуя близость смерти, стыдились признаться в разочарованиях и в собственной глупости.

Подобно капитанам минувших веков я упрямо стремилась в ледяную страну и обивала пороги начальников арктических экспедиций. Но надо мной лишь беззлобно шутили: куда собралась избалованная барышня от свежих овощей и фруктов, и что она будет делать на льдине со своими длинными волосами, со своим маникюром, своими нежными особенностями?

Однако я не сдавалась. В душе я сознавала свою непригодность для полярного будущего, однако, чувствуя хаотическое течение жизни, ничего для себя не исключала.

Однажды апрельским вечером, попивая клубничный йогурт, я читала очерк о непредсказуемой арктической зиме. Современные полярники были более словоохотливыми, и я увлеклась описанием заката…

Переливы ярких красок оборвали шквалы ветра и снега. За стенами занесенной метелью палатки грохотала буря. Воображение рисовало, как я, укутавшись в спальник, записываю при свете лампы данные научных исследований…

В какой-то миг я заметила рекламу сайта знакомств и бездумно открыла его.

Взгляд зацепился за одну из фотографий: серьезный, но ничем не примечательный парень облокотился о борт корабля. Темно-синяя куртка, короткая военная стрижка. Он смотрел в сторону замерзшего моря, где, пробивая себе дорогу, шел красный ледокол. Вместо имени незнакомца значилось: «Skala».

Внезапно загорелись щеки, но свою радость я приписала воодушевлению, вызванному видом ледокола и возможностью услышать из первых уст подробности арктических путешествий. Стараясь казаться серьёзной, я сочинила длинное письмо о том, как несовременно мечтаю об Арктике, как представляю странствия Баренца и Седова, как пишу диплом и как необходимы мне фотографии из плаваний. Место встречи не блистало моралью, и мы оба, зайдя туда, влились в месиво виртуальных страничек, за которыми скрывалось всё, что угодно. На моем месте могла очутиться ищущая клиентов путана. О моряках и вовсе рассказывают множество нелицеприятных историй, однако я решила, что этот, стоящий почти спиной, особенный.

Незнакомец не отвечал три дня, но меня это не смутило. Я написала ему еще раз – о том, что очень жду ответа. Вскоре он извинился за молчание и объяснил, что долго не проверял почту. Меня удивили идеальная грамотность и сдержанный, излучающий радость тон, какого я не встречала в виртуальных переписках. Начались ежедневные беседы об истории, о кораблях, о его родном Мурманске и о Петербурге, где я жила и где он когда-то учился.

Скала рассказывал, что работает механиком, как Гаврилов из известного фильма, и что его корабль ходит по всему миру. Я в школе любил географию. Рассматривал Южную Америку, Австралию, Северный полюс и говорил, что поеду туда, – писал он. – Оказалось, Арктика – всего лишь холодная пустыня, заваленная мусором и бочками из-под топлива. Тебе бы там не понравилось. Но если нужны фотографии – я, конечно, пришлю».

За строками скрывалась теплая душевность. Мы тщательно подбирали слова, боясь нарушить возникшее доверие. Я чувствовала, как протягивалась крепкая нить… Или, скорее, просмоленный канат между мной и благородным, сильным человеком – Скалой. Я верила, что он такой, но смутная тревога волновала сердце.

«Да ты влюбилась, мать», – весело заметил однокурсник, заглянув в мое раскрасневшееся, обращенное к компьютеру лицо.

«Что ты, – смутилась я, – это – всего лишь Сеть, электронные значки. Я толком не знаю, как Скала выглядит, а он и вовсе не видел моих фотографий. Говорят, у моряков в каждом порту по жене». Но Леонид насмешливо покачал головой и, запустив ладонь в свою темную шевелюру, произнес: «Смелей, подруга, морские механики принадлежат к редкой породе настоящих мужчин».

Вечером русоволосый собеседник тридцати четырех лет взглянул на меня с экрана. В серых проницательных глазах читалась спокойная уверенность в себе. Сила характера, сквозившая в каждой мелочи, отвлекала внимание от мягких, почти правильных черт лица и трогательного румянца на щеках. Благородное, тонкое телосложение, длинные, по-мужски изящные пальцы придавали жесткому образу налет нежности.

Вскоре я услышала в телефоне очень далекий, но родной голос.

В начале июля, после долгих скитаний между портами Шпицбергена¹⁷, Англии и Испании, балкер Скалы прибыл в Петербург. Замирая от счастья и страха, я собиралась на первое свидание. Трясущимися руками пыталась расчесать непослушные светлые волосы и застегнуть длинное открытое платье.

Я была хороша собой, но боялась, что не понравлюсь Скале. Ведь нет предела совершенству и невозможно предсказать, что у кого вызовет отвращение.

Казалось, природа почувствовала моё смятение: поднялся редкий для Питера ураган. Тучи быстро закрыли солнце, ветер ломал под окном березы, выворачивал из рук прохожих зонты. Дождь встал стеной, словно предупреждая меня: «Не ходи…»

Тротуар превратился в теплую бурлящую реку, омывавшую мои босоножки. Порывы ветра играли льющимися с неба потоками воды. Зонт не спасал от хлещущего со всех сторон ливня. Тонкое сиреневое платье промокло. Я подумала: «Это знак. Скала может перевернуть мою душу, как внезапный вихрь перевернул северную столицу».

Люди делают вид, что не верят в знаки свыше, но почти каждый ищет их и берет себе в помощь, в оправдание или в украшение своей биографии.

«Наверно, подсказки существуют, как телепатия и телекинез, – сказала я себе, – но их легко спутать со страхами и сомнениями. Мне страшно, словно предстоит пройти ночью по пустой улице. Когда боишься, тайные знаки лезут отовсюду. Но тревога не предчувствие будущего, а неловкость перед неизвестностью. Сознание ищет опыт, на который могло бы опереться, и проваливается в пустоту. А нужно просто пережить пугающее событие. Смелей, подруга, как говорил Ленчик. Знака нет. Это всего лишь непредсказуемая питерская погода».

Вскоре я и Скала стояли возле светофоров по разные стороны проезжей части. Меж нами серела пелена дождя и бесконечным потоком неслись машины.

Мы пытались рассмотреть друг друга, но видели только длинные силуэты.

Эти минуты показались более долгими, чем ожидание Алексея из плавания. Я вглядывалась в высокого, одетого в светлую рубашку человека на противоположной стороне улицы и сгорала от нетерпения заглянуть в его серые, как северное море, глаза. Окружающий мир померк, остался лишь мой механик Гаврилов – как белый парус в пучине воды.

Ноги сделались ватными, когда Алексей подбежал и поцеловал меня в краешек щеки. Я ощутила свежий запах его кожи и улыбнулась, не желая отстраняться.

Бесконечно родной человек оказался рядом, но я не знала, что ему сказать. Голова опустела до звона, тело почти перестало слушаться, а душа тихо шептала о том, что всё в мире встало на свои места.

Разговор не клеился. Мы направились к ближайшему ресторану.

Ноги скользили в намокших босоножках, и я держалась за Алёшин локоть. Его крепкая рука дрожала и настолько плохо держала зонт, что по моей спине текли потоки воды. Я понесла зонт сама, вытягиваясь вверх.

Теперь Скала держал меня под руку, и я чувствовала, как нежно, словно хрустальный, и в то же время сильно он прижимает мой локоть к своему боку.

Я могла долго плестись с ним по лужам, лишь бы чувствовать сквозь тонкую одежду тепло твердого тела, его дрожь и глубоко запрятанную ласку. Сердце изнывало от непосильной радости, и в тот день во мне поселился настоящий кусочек солнца. А вечером был робкий поцелуй в щеку, короткое нежное объятие, обещания писать обо всём и по возможности звонить…

Алексей вернулся в порт, на своё судно. На прощание я сказала, что буду скучать и ждать. Он недоверчиво спросил: «Правда?»

Корабль снова ушел в море, а я уехала в командировку – водить экскурсии.

Были звонки и крылья счастья, были стихи на день рождения. Он писал мне в письмах и смс «целую». А я не понимала, почему при встрече он не поцеловал меня по-настоящему, и спросила соседей по купе: «Может ли мужчина тридцати четырех лет бояться поцеловать? Если видна его симпатия…»

«Конечно, может, – ответила задумчивая дама, – если боготворит, дорожит и любит…»

«Может, если у него вагон женщин, а ты слишком чиста для его обоймы», – ответил полупьяный шутник.

«И вести себя может как дитя малое, – ответила девушка лет двадцати восьми. – Кто-то в отношениях скромный, но по жизни орёл, а бывает наоборот».

«Может, – ответил темноволосый парень с плеером. – Посмотри, какая ты красивая… Дай ему время, и его страсть достигнет тебя».

Но лучше всех сказал пожилой мужчина, неохотно оторвавший взгляд от газеты: «Да, может. Причины таковы… Во-первых, это природная застенчивость и скромность. Во-вторых, неуверенность в том, что ты ответишь взаимностью… В третьих – сверхуважение к тебе и мысль, что ты не готова к этому».

Попутчики углубились в интересную тему, и я не задала им главный вопрос: «Как быть?» Ждать, но чего? Если между нами тысячи километров и невозможно решиться задать прямые вопросы, сказать простые слова. Вместо «люблю тебя» я писала «люблю представлять твой путь – как светлую и прекрасную сказку, которой недостает в этой жизни». Алеша понимал это как требование рассказов о Шпицбергене и писал забавные истории. А я устала от ожидания, недосказанности, невыраженной любви и начала неаккуратно отвечать ему.

Я много путешествовала. Сперва Скала волновался о моих передвижениях, а потом печально махнул рукой, сказав, что я непостоянна и сделаю его героем анекдота. Однако я приняла эту фразу за шутку.

С первого мига в Сети Алёша стал моим светом. Я думала: он – единственный мужчина, которому я могла бы быть настоящей верной женой. Если бы он сказал, что его любовь действительно существует, что она не порождение моей фантазии, как заснеженная палатка на северном полюсе…

Я могла бы ждать Скалу месяцами и годами-лишь бы знать, что я ему нужна. Во все времена женщинам были необходимы внешние атрибуты любви, и я не стала исключением. Слова «целую», «скучаю», даже «твой Алексей» не заменяют нам развернутых объяснений и живых цветов. Нам не верится в немую любовь. Можно называть слова пустым ветром и более важными считать дела, однако я знала, что слово Алеши твердо. «Получается, – думала я, – если он не говорит о любви, значит, ее не чувствует».

Постепенно я пришла к выводу, что Скала со мной просто дружит. И позабыла о том, что дружба между мужчиной и женщиной возможна лишь в одном случае: когда всё лучшее отложено на потом. На неопределенный срок. Возможно, на «никогда»… Но никто не станет увлеченно дружить с теми, кто не нравится, на кого не приятно смотреть, чей голос не будоражит.

Лишь раз Скала намекнул на серьезные отношения: «В связи с появлением выплат за второго ребенка стало легче делать девушке предложение. Можно спросить ее: «Хочешь заработать двести тысяч?» Такой подход казался Алексею остроумным и-в случае отказа – безопасным, но я приняла это за издевку. В моем представлении соединение любящих сердец включало в себя длинную цепь приятных событий, как минимум – Дворец бракосочетаний номер один, свадебное путешествие и море потрясающих фотографий. Но не циничное производство двоих детей, словно на звероферме.

Словом, я тоже не поняла Алексея и уехала на Байкал к сокурснице в гости, где заболела пневмонией.

В беспамятстве я лежала в местной больнице, в то время как собиралась встретиться со Скалой в Москве. Я не позвонила ему и не ответила на его звонки. Лишь в декабре его беспокойство пересилило обиду, и он сумел написать письмо: «Почему не даешь о себе знать, почему не рассказываешь, что случилось?»

Я в свою очередь обиделась на его долгое, как мне казалось, равнодушие, и захотела сделать ему больно. Сочинила детективную историю про изнасилование и внематочную беременность, от которой чуть не умерла. Последовали слова утешения, сожаления, пожелания лечиться хорошо и серьёзно относиться к своему здоровью…

Письма Скалы сделались сухими.

Переоценка

Пока я была в больнице, сокурсники готовились к госэкзаменам и защите диплома. Болезнь приключилась нешуточная и надолго вывела меня из строя. Но я, как Виллем Баренц, сказала: «Меня не сломать». Вызвала такси и, несмотря на самочувствие, изложила комиссии свой проект полярного национального парка.

Казалось, не в Арктике, а у меня внутри полыхало северное сияние. В ледяном пространстве появлялись светящиеся полукольца, колыхались желтые, зеленые, малиновые занавеси. Чудилось: гибельное пространство окружает меня, словно Баренца, замерзшего в районе Новой Земли. Но радужный свет добавлял сил, и я знала: дойду!

Полярные сияния вызывают мощные магнитные бури, нарушая работу приборов и смущая стрелку компаса. Опытные исследователи стараются не работать в это время. Я нарушила правило, и бури перемешали до основания всю мою жизнь.

Я получила долгожданный диплом, но уже не стремилась в Арктику. Я поступила в аспирантуру, но больше не желала учиться. Всё это стало казаться пустой суетой. Хотелось просто жить: любоваться рассветами, вдыхать чистый лесной воздух и запахи вкусных яств, гладить животных и разговаривать с дорогими сердцу людьми, на которых раньше не находилось времени.

Пределом мечтаний на ближайшее будущее стала безболезненная пробежка по парку. Я открыла неизвестную здоровым людям истину: очень важно иметь физическую возможность радоваться действительности. Не витая в облаках, не выдумывая прикрас для реальности, свободно дышать и двигаться, чувствовать достаточно сил в конечностях. Переживать любовь и держать за руку любимого человека…

Но Алексея не было рядом ни физически, ни душевно. Расстроилась покорившая меня когда-то гармония сердец. Он поздравлял меня с успехами, спрашивал о здоровье, но находился словно в другой галактике.

Я уже не ждала от него шагов навстречу, и сама их не делала. Нас разделяли города.

Через полгода Скала попытался восстановить взаимопонимание и написал: «Давай не будем о плохом, теперь уже всё позади…» Но опять смолчал о любви.

«Ну, дружба так дружба», – вздохнула я и решила выйти замуж за взрослого, интересного человека, поставив крест на морских фантазиях. Избранником стал ученый, преподаватель исторических дисциплин, старше меня на двадцать два года. Его небольшая квартира на Нарвской напоминала библиотеку. Он говорил, что за своими занятиями не замечал, как быстро летели дни и ночи, а в итоге – годы, и лишь недавно задумался о браке. Что его ровесницы уже вышли из детородного возраста, а ему нужен ребенок. Я в свою очередь надеялась, что Николай сможет сделать из меня серьезную леди и найдет мне теплое место под солнцем.

Он был еще молод и-благодаря летним экспедициям – почти спортивен. Густую, коротко стриженную шевелюру пронизывали лишь редкие седые волоски. Малозаметные морщинки пересекали лоб, разбегались тонкими лучиками от глаз. Румяное, симпатичное лицо выражало гармонию с собой и миром. Этот самодостаточный интеллектуал был легок на подъем, относился к жизни с юмором, не замечал домашней пыли и просил меня лишь о приготовлении простой пищи. Вечерами я засыпала под его рассказы о палеолите, словно на персональной лекции, и была почти счастлива.

О свадьбе я промолчала. Чувствовала: несмотря ни на что, Алексей вряд ли меня поздравит. Сколько ни старалась, я не прекращала думать о нем. Алёша остался моей тайной мечтой. Как прежде, я рисовала на карте его маршруты, ждала писем и звонков, сочиняла не подлежавшие отправлению строки.

* * *

За окном шумела озаренная лунным светом августовская листва, когда меня разбудил телефонный звонок. У Алексея родилась дочь.

Я предполагала, что он может быть не один, но его отношения с другой женщиной не ранили: я была замужем и чувствовала себя отмщенной. Однако новорожденная вызвала бешеный приступ ревности, словно у меня украли тщательно спрятанный алмаз… Словно эту дочь хотела родить я, но мне запретили…

Алексей говорил, что жениться не собирается, но будет воспитывать ребенка. Я не смогла ничего ответить. По щекам текли слёзы.

Я не понимала, как правильный, сильный, ответственный Скала мог ввязаться в эту историю: зачать ребенка, не желая жениться. И не нашла иного объяснения, чем попытка забыть меня. Ведь в его душе по-прежнему сидело нечто, заставлявшее сообщать свои новости и беспокоиться обо мне.

Он был уравновешенным и четким, я – хаотичной, но наши отношения скрепляла тревога друг за друга. У обоих глубоко внутри свербела заноза: что сейчас происходит с бесценным человеком? Однако он едва не убил меня своей новостью, и я в отместку сказала о замужестве. Скала упавшим голосом произнес: «Зачем?» Но я на этом не остановилась и сообщила, что на днях уезжаю к новой подруге в Ташкент. Муж находился в экспедиции под Красноярском и о моих планах не знал.

Я осознала краткость, хрупкость человеческой жизни и, вместе с тем, необъятность земного шара, где каждая страна – особенный мир. Я приветливо относилась к любому народу с его историей, философией, религией и считала впечатления от путешествий главными богатствами человека.

Материалы об Арктике я запрятала далеко, чтобы не вспоминать о пережитом, и сказала себе: «Существует много других заманчивых территорий».

Не меньше, чем айсберги, меня манила архитектура Узбекистана, его загадочные древности и ослики, возившие пассажиров наряду с троллейбусами. Кроме того, фантазию с детства будоражил сбор хлопка: я представляла себя стоящей на вершинах белых гор, похожих на облака.

Выросшая в богатой семье, образованная, но несчастная Дильфуза жила во власти диких предрассудков. Сбежавшая от выбранного родителями мужа и теперь порицаемая всеми, она не могла создать в родном Нукусе новую семью: родственники женихов не соглашались на «разведенку». Она работала в престижной фирме, но это не мешало окружающим смотреть на нее как на существо второго сорта.

Дильфуза привлекала меня теплой душевностью и решительностью характера. Я восхищалась восточной девушкой, не терявшей чувства юмора и отстаивавшей своё право быть личностью.

Два года мы переписывались в Сети, рассказывали друг другу тайны.

Однажды виртуальная подруга решилась на путешествие по древним городам родной страны и позвала меня с собой, как единственную близкую душу. Мне понравилась спонтанная идея увидеть воочию легендарные желтые города и голубые минареты. Мы договорились встретиться в поезде Петербург-Ташкент, а из столицы отправиться дальше на автобусах и такси.

Скала нервно вздохнул: «Опять подружка, опять угроза для жизни?» Я ответила, что Дильфуза тоже историк, нам интересно общаться, мы планируем побывать на праздновании 2200-летия Ташкента, а потом посетить музеи Самарканда, Бухары и Хивы.

Впервые за три года знакомства Алексей вышел из себя и назвал меня глупой. Он был уверен: ехать на поезде одной в течение пяти суток в мусульманскую страну, тем более к подруге по Интернету, неразумно. Говорил, что допустить подобное безобразие не может, но я не слушала. Решение было принято, а денег хватало только на поезд.

Дильфузе я верила и считала, что аферистки не бывают, как она, интеллигентными, да и не смогли бы обманывать меня в течение двух лет.

Споры закончились тем, что Скала приехал в Петербург, намереваясь отправиться со мной в Ташкент самолетом. «Не сумев предотвратить безобразие, Алексей возглавил его», – смеялась я.

Мы встретились на вокзале так естественно, словно никогда не расставались. Всё в мире, как прежде, стало на свои места. Новой была лишь его одежда: оранжевая футболка и бежевые шорты.

Он по-мужски заботился обо мне, не думая о том, буду ли я его женщиной. А я знала, что третий год принадлежу ему и душой, и телом – несмотря ни на что, и не волновалась о своей независимости.

Выкрашенные в блондинок узбекские стюардессы усадили пассажиров и велели пристегнуться к креслам. Неожиданно погас свет и послышался скрежет искр короткого замыкания.

«Только не это», – прошептала я, стараясь не показывать испуг Алеше. Я боялась летать.

Тотчас объявили, что вылет задерживается по техническим причинам. Я подумала: «Снова знаки. Или это наша энергетика сотрясает мир?»

«Если не погода, то техника подведет в любом случае», – подтрунивал надо мной Скала, и я, постепенно успокаиваясь, подумала: «Что еще нужно? Разбиться вместе с ним было бы удачей».

За спиной раздался храп: соседа не впечатлили неполадки.

Минут через сорок включились телевизоры, начались рекламные ролики про Узбекистан – на узбекском языке с английскими субтитрами. После дозаправки объявили, что самолет готов к взлету.

Я чувствовала сияние радости. Ощущала жар прижатого ко мне плеча и гадала, дотронется ли Скала до моей руки…

Родина Шахерезады

Вместо Севера меня ждала противоположная сторона света. С замиранием сердца я смотрела в иллюминатор на кусок серого крыла и пушистые облака, а Скала смотрел на меня. В тесноте самолета щеки касался легкий ветерок его дыхания.

Подлетая к Ташкенту, мы снизились и попали в небольшую облачность. Когда внезапно вынырнули из туманной пелены, глазам открылось непривычное зрелище: зелень гор, приглушенная желтизна песков и разделенные арыками поля.

«Экзотик-тур предлагаю считать открытым», – Алексей с улыбкой протянул мне конфету Слегка тряхнуло, самолет коснулся земли, и я с облегчением вздохнула: «Спасибо, Господи!!! Не разбились!» Жизнь обещала новые впечатления.

Солнечный Узбекистан встретил нас длинной очередью на паспортный контроль. Время от времени к ней подходили работники аэропорта, выкрикивали фамилии и уводили откликнувшихся с собой. «Вот и первая достопримечательность Азии – прохождение таможни по блату», – сказала я на ухо Леше.

На контроле требовался заграничный паспорт, но Скала предъявил пограничнику российский. Тот, не мешкая, впечатал в него штамп о прохождении границы. «Э, – проворчал Алексей, – если так будет продолжаться, куда я поставлю штамп о регистрации брака?»

Я вздрогнула от этих слов, – мой собственный паспорт был занят, – и хмуро взглянула на Скалу: «Ты все-таки собрался жениться?» Он прикрыл глаза ладонью и промолчал.

На выходе нас окружили таксисты, наперебой предлагая доехать до города, до Казахстана и до афганской границы.

* * *

Еще днем ранее я представляла Узбекистан как нечто обезвоженно-пустынное, но очутилась в свежем, приятном климате. Фонтаны, речушки и озерца создавали атмосферу сказочности. Сентябрь успел приглушить излишнюю жару.

По совету бывалых путешественников, мы сразу зарегистрировались в отеле, чтобы избежать неприятностей с полицией. В ресторане по соседству сонные официанты предложили омлет. Мы без аппетита поковырялись в нем вилками и отправились на легендарный восточный базар.

В огромном крытом помещении горами высились длинные спелые дыни, тянулись залежи винограда. Полутораметровые кабачки лежали вдоль прилавков, а рядом красовались малиновые, желтые, оранжевые, фиолетовые и черные помидоры. Количество всевозможных орехов, сухофруктов и пахучих специй поражало воображение. Для начала мы взяли жареный миндаль, сушеную дыню и переключились на сувениры. Алеша недобро щурился, замечая, что его высокую белокожую спутницу, одетую в открытую оранжевую блузку, пристально разглядывают мужчины. Кто-то, обернувшись, нахально снимал мобильным телефоном меня на видео. Я не вписывалась в окружение, вызывала любопытство и вожделение, и Скала всерьез подумал о том, чтобы купить мне узбекские платки. Один из них, сложенный по диагонали, полагалось надевать как налобную повязку, а второй набрасывать на голову, покрывая плечи и грудь. Многие женщины носили на улице нечто подобное, и я согласилась примерить ярко-желтый комплект. Тревога Алеши теплым бальзамом лилась на мое, еще не оправившееся от удара сердце.

Маленьким круглолицым узбечкам очень шли их традиционные одежды. Как выяснилось, мне тоже. Стоя, довольная, у зеркала, я вспомнила, как в шестилетием возрасте одевала яркие балахоны и пыталась заплести двадцать пять косичек.

«Раз приехала сюда, будешь носить паранджу, – иронизировал Скала. – Возродим феодально-байские пережитки».

Зайдя в приглянувшийся ресторан, мы попали на шумный праздник. У входа стояли чучело орла и клетка с попугаями. Одну из стен украшало огромное панно – водопад. Около ста гостей, в основном иностранцы, пировали и слушали народную музыку. Пол возле двери был завален разнообразной обувью – посетители сидели в зале босыми. Я разулась. Алексей вслед за мной нехотя поставил к стене свои сандалии – уверенный, что видит их в последний раз.

Нас усадили за единственный свободный столик – старенький, времен перестройки, – и я с тайным удовольствием наблюдала, как в Алеше разгорается любопытство. Приятно было думать, что заядлый путешественник благодаря моему упрямству открывает новую для себя страну.

На первое в больших нарядных пиалах принесли ароматный лагман и наваристую, но прозрачную, как слеза, шурпу, с разноцветными овощами и мягкой бараниной, на второе – рассыпчатый плов и куски жаренной на шампурах бараньей грудинки. Пока Скала расправлялся с многочисленными яствами, я изучила «Крейзи-меню и спросила у официантки: «Почему бросание бутылкой по одушевленным целям стоит меньше, чем по неодушевленным?» – «Одушевленные цели могут уворачиваться, – пояснила девушка, – а могут кинуть что-нибудь тяжелое в ответ. Отсюда разница в цене». – «Вот это темпераменты!» – засмеялась я.

Ансамбль заиграл громкую, трудную для нашего восприятия композицию. Две танцовщицы выбежали в зал, и несколько японцев присоединились к ним. «Японцы пляшут под узбекскую народную, – задумчиво произнес Скала. – Трудно придумать что-то более странное». – «Встреча Востока с Востоком, – ответила я. – Похожие и абсолютно разные… Как мы…»

Алексей пристально посмотрел на меня через стол, сквозь полутьму ресторана, близкий и непонятный. Казалось, улыбка мягких губ скрывает скепсис и печаль. Внезапно праздник закончился, и ансамбль исчез за дверью. Гости встали и столпились у выхода, ища свою обувь. Мы остались в зале одни. В бокалах покачивалось недопитое вино, на кухне звенели грязные вилки.

«Вот салфетка, – бесстрастно сказал Скала, опуская голову. – Она с шуршанием пытается распрямить свою смятую сущность. Как я». В его словах сквозило что-то непоправимое, стоявшее между нами стеной. Но через минуту на бледном лице Скалы вновь появился задор. «Пойдем в музей, Шахерезада – позвал он. – Кажется, в советское время Узбекистан славился баянистками».

Помимо музеев и памятников, мы увидели в Ташкенте занятную скульптурную композицию. Семейные пары разных возрастов громоздились на головах друг у друга – чем моложе, тем выше. Верхние тянули руки к небу.

«Семья держится на бабушках и дедушках, дети сидят на шее у родителей, и так по цепочке», – сказала я. Такая трактовка идеи произведения не вязалась с Узбекистаном, где семейные отношения строятся на почитании старших и беспрекословном подчинении их воле.

«Старшие – фундамент, младшие – шпиль, – улыбнулся Скала. – Цель каждого рода и всей страны – дотянуться до солнца». Я с изумлением посмотрела на него: «Что есть солнце?» Алеша задумался и произнес: «Настоящее счастье. Кто-то дотянется до него, осветит себя изнутри, и от него засияет всё семейное здание. Люди живут надеждой на это…»

«Мудро, – вздохнула я. – Сила и счастье в связи поколений. Наверно, так должно быть. Но это невозможно».»Потому что не думают, с кем заключают брак», – отрезал Скала.»И кому делают детей», – фыркнула я. Разговор оборвался, и мы побрели искать древнейший памятник Ташкента – городище Шаштепа. Спрашивали о нем прохожих, но те лишь пожимали плечами. Добравшись до места, я поняла: большинство людей не догадывалось об археологической ценности объекта. На территории разрушенного Шаштепа, которому столица была обязана грядущим юбилеем, безмятежно пасся скот и играли дети, не стояло указателей и не проводилось исследований.

Устроившись среди развалин, мы с Алексеем достали из рюкзака остывший шашлык, самсу и дыню и только после трапезы огляделись. Линии уцелевших фундаментов складывались в сочетавшийся с кругом крест, древнейший солнцепоклоннический символ, который я не ожидала встретить в Узбекистане. Впрочем, внезапное открытие дополняло сказанные Алешей слова. Эта страна изначально стремилась к солнцу, которое открыло ей главную мудрость жизни.

Было шаштепское солнце общим Ра или древне славянским Ярило – не столь важно. В любом случае у каждого этот бог свой. Он вселяет уверенность и радость, он дарит энергию, и невозможно искоренить в чувствующем природу человеке солнцепоклонника. Не была исключением и я.

Более того, мне казалось, что я уже дотянулась до солнца, потому что внутри сиял его золотой кусочек – любовь. Она озаряла не только моё существо, но, чудилось, и Алексея, и всё окружающее пространство.» Быть может, это обман, – подумала я, – быть может, всем участникам пирамиды положено чувствовать подобный свет, особенно верхним, чтобы не прерывалось ее строительство…»

«Давай построим дом: с солярным символом в плане и с круглым окном на востоке», – машинально предложила я и испугалась сказанного. «С иллюминатором?» – пошутил Алексей. Потом, посерьёзнев, прошептал: «Не обещаю стопроцентного выполнения задумки, но наш с тобой дом – он должен быть!» Показалось, сердце выпрыгнуло и потерялось в траве. «Он шутит?» – стучало в висках. Чтобы скрыть свою панику, я схватилась за телефон. Мобильный Дильфузы оказался выключенным. Она не приехала на встречу, и я, забыв о странном разговоре, разволновалась, не случилось ли что-нибудь с девушкой по дороге. Чтобы найти ее дом, нужно было сутки ехать от Ташкента до Нукуса, но Скала отказался наотрез, а искать подругу без него не представлялось возможным.

Он не уставал возмущаться моей доверчивостью. Говорил: «Поверила Интернету! Твоя подруга-не Дильфуза, а Фарход, который заманил к себе прекрасную блондинку. Заметь – уже заманил!!! Зря ты ему написала, что летишь со мной! Я бы надрал ему… уши». Я обижалась на Алексея и упорно отрицала обман восточной красавицы. Однако она не появилась ни в тот день, ни на следующий. Скала подтрунивал надо мной и в итоге уговорил отправиться в горы Тянь-Шаня, а потом к Чарвакскому водохранилищу. «Разве не интересно, – спросил он, – взглянуть на то, что проходила в школе?»

К Ташкенту спускались отроги западных горных хребтов. Рано утром серый «уазик» понес нас навстречу облакам.

После полутора часов пути уже высоко в горах мы остановились возле обочины. Местные жители торговали сладостями, и Скала купил два килограмма залитых глазурью орехов. Мой каменный человек обнаружил слабость – оказался сладкоежкой и тем самым дал мне возможность подтрунивать в свою очередь, над ним. Он надеялся, что припасов хватит надолго, но последний орех прохрустел на его зубах всего через пару часов. Леса Тянь-Шаня перемежались степями и лугами. Зеленели крутые, почти вертикальные склоны, кое-где еще усыпанные цветами, а вершины скрывались в дымке. Время от времени в небе появлялся вертолет местных спасателей, раскрашенный в цвета национального флага. Он садился за хребты и снова взлетал: видимо, пилот отрабатывал взлет и приземление в горных условиях.

Ярко светило солнце. Было безветренно и жарко. Выйдя из машины, мы с Алексеем молча двинулись вдоль небольшой речушки в глубь каньона, обходя россыпи крупных, малахитового цвета валунов. Чем выше мы поднимались, тем тише становилось вокруг. Вскоре гора закрыла солнце, похолодало, но мы, не задумываясь, упрямо шли дальше. Движение согревало. Потом я заметила пар, идущий от Алешиного дыхания. Речушка превратилась в ручей и начала одеваться в лед. Прыгая по камням, мы смеялись и хватали ладонями талую воду – ледяную, но очень вкусную.

Скала, три года казавшийся недосягаемым, внезапно стал чересчур близким и превратил мою ошибку в интересное приключение. Трудно было смириться со своим промахом, но еще труднее оказалось не петь от счастья. Поборов противоречивые чувства, я шутливо тронула Алексея за покрасневший от холода нос и тихо сказала: «Спасибо…»

Он не стал злорадствовать и порывисто погладил меня по волосам: «Всё хорошо, солнышко. Я рад, что мы здесь».

Я замерла, не в силах шевельнуться. Многие дни я избегала нечаянных прикосновений: от них по телу пробегал неуправляемый ток, и действительность плыла перед глазами. Казалось, Алексей тоже избегает их, опасаясь меня обидеть.

«Жителям мегаполисов необходимы путешествия по диким маршрутам, – сказал он, отвернувшись. – Тишина. Величие природы. Ты чувствуешь, как перезагружается мозг?»

Спуститься удалось быстрее, чем я ожидала. Насытившись в придорожном кафе бараньим шашлыком, мы вернулись в машину и отправились к водохранилищу, на берегах которого находился курорт.

* * *

Обволакивающая негой природа растворила в своем сладком и беспечном забытьи мурманчанина Скалу. Сияя свежим загаром, он целыми днями плескался в чарвакских водах. А потом картинную яркость красок стушевывала ночь. Изумрудная гладь, словно светившаяся изнутри, дышала прохладой и молчаливым покоем. Остывал нагретый за день песок. Большие камни отбрасывали темно-зеленые тени.

Возле отвесного склона, как тысячи лет назад, среди камней приткнулись юрты. Ажурные стены одной из них служили нашим ночлегом.

Одетые, мы лежали на застеленном коврами и овчиной полу, подложив под головы красные узорчатые подушки с кисточками. Через отверстие над головой виднелось звездное небо.

Алеша говорил о том, как ярко рядом со мной он чувствует жизнь. А я уже почти не ждала его слов. Хотелось физической любви, но большее, что я себе позволяла – это, притворившись спящей, положить голову на его плечо или живот. Изнемогать от запаха его тела, неслышно водить губами по рубашке. Знать, что его губы пытаются поймать мой шелковый шарф. Чувствовать, как его пальцы легко, словно ветерок, касаются моих волос, ушей, моих плеч и спины… Вздрагивать, когда сладостное напряжение переливалось через край… А утром вскакивать и, боясь замешкаться и провести лишнюю минуту с любимым наедине, выбегать на пляж.

Благодаря этому волнению, мы не знали усталости, почти не замечали бытовых трудностей и побили все туристические рекорды. Путешествие увлекло нас и затянулось, превратившись в побег от мыслей и желаний.

Мы уезжали от них на верблюдах по древним караванным дорогам через песчаные дюны и саксаулы. Ныряли, спасаясь от них, в рукотворное озеро Айдаркуль посреди пустыни Кызылкум…

С берега Чарвака нас доставил туда серьезный, сдержанный Ашот, высокий светлокожий мужчина лет сорока пяти с широкими, нехарактерными для современных азиатов глазами…

Не боявшиеся автомобилей грачи взлетали прямо из-под колес. В деревнях коровы и ослики выходили на проезжую часть, и Ашот, опасаясь задеть их, вел машину по центру шоссе.

Выехав на равнину, мы попали в царство однообразных сухих зарослей.

За окном мелькнул пассажирский автобус с отвалившимся колесом. Он стоял, накренившись набок, переполненный людьми и баулами, а несколько мужчин рассматривали поломку.

Пустыня вновь сменялась предгорьями. Ближе к вечеру Ашот остановился у одной из скал и предложил нам забраться наверх, где, по его словам, находились петроглифы. «Наскальные рисунки – это мои тату», – шутил Скала, оголяя плечо и показывая нам маленький синий корабль. Прибли-зившись к вершине, я осмотрелась. Лента дороги тянулась в горы. Поодаль виднелась заброшенная мазанка с загоном для скота. Дул сильный горячий ветер. Мы внимательно осматривали камни и наконец обнаружили несколько петроглифов. Небольшие схематичные изображения были похожи на тайные знаки или детские рисунки, сделанные осколками кирпича.

Я огорчилась, что ничего не слышала о них. «Первобытные люди шепчут тебе: «Присядь, Олеся», – сказал Алексей, пряча улыбку и прижимаясь ко мне плечом. – Здесь уютно. Мы поведаем преданья о дикой страсти». Волнующе большой и близкий, он дразнил меня, и к моим глазам подступали слезы…

Дорога на Айдаркуль шла через городок Нурату и развалины крепости Александра Македонского. Среди руин было тихо, лишь шелестели разноцветные ленточки, привязанные к кустам туристами. «Эта крепость – как мы», – язвила я. На языке вертелось: «Разрушена, как наша любовь». Скала молчал, отмахиваясь от салатовых насекомых, похожих на комаров.

Дорога бежала дальше по поросшему сухой травой песку через невысокие горы. Казалось, мы полностью ушли от цивилизации: сотовая связь исчезла, из радио доносились помехи. Неожиданно Ашот свернул с дороги и помчался по колее, проложенной в степи. «Где же озеро?!» – подозрительно воскликнула я. – «Прямо, за горизонтом», – проворчал водитель.

Айдаркуль неожиданно возник перед нами из-за холма. Обрывистый берег, под которым виднелась узкая полоса пляжа, уходил вдаль.

Ближайшая бухта была безлюдной. Мы шли по кромке берега, и ноги утопали в сухих белых водорослях, похожих на снег. Пугаясь нас, дружно взлетали птицы. На песке возле светлой бирюзовой воды оставались их следы. Тишина сменялась криками и хлопаньем крыльев.

Ашот дремал на сиденьях, а после повез нас через барханы в юртовый лагерь. Дорога то появлялась, то растворялась среди песка, и машина неслась по встречным колдобинам. Наконец, подпрыгнув последний раз, она ухнула в овражек, где стояли несколько юрт.

Низкие, покрытые светлыми шкурами, они напоминали полусферы. К предназначенным для входов проемам были пришнурованы веревками двойные межкомнатные двери. Я заглянула внутрь. По кругу над застеленным войлоком полом шла узкая сетчатая полоса, пропускавшая в юрту приглушенный свет. Помещение напоминало уютный детский домик, посреди которого лежала высокая стопа толстых цветных одеял: ночами температура воздуха резко опускалась.

Неподалеку негромко переговаривались разомлевшие на жаре одетые в шорты англичане. «Откуда они здесь? – удивилась я. – Как узнали про постсоветский узбекский экстрим?» – «Они знают о мире больше нашего, – пожал плечами Алексей. – Но они странно смотрятся здесь со своей чопорностью и любовью к комфорту!»

– «Ничего странного, – возразила я. – Они – интраверты, любят тишину и уединение. А лишения считают хорошим методом воспитания воли и твердого характера». – «Страна свирепых ветров, дождей и туманов! Good day!» – Скала приветственно поднял руку. «Hi», – заулыбались они в ответ.

Увидев, что Алексей закурил, хозяин юрты – казах лет пятидесяти – предложил ему попробовать кокаин. «Такого нигде не найдете! В гранулах!» – добавил он, смеясь. «Тащи», – одобрил его Скала. Я испугалась: «С ума сошли?» – «Кокаин не прессуют, зайка», – прошептал он мне на ухо и спросил хозяина: «Как употреблять?» – «С чаем», – невозмутимо ответил тот.

Вскоре перед нами появились две пиалы и тарелка белых шариков, с виду напоминавших зефир. Я взяла одну гранулу и обмакнула ее в чай. Так называемый кокаин оказался специфическим сахаром, – почти не сладким, не похожим на обычный.

После трапезы мы прогулялись к барханам. Выбеленный песок полз мелкой рябью по склонам. Кожу жгла нагревшаяся на солнце одежда. Горячий, плотный, физически ощущаемый воздух отнимал силы и интерес к новой местности, колыхался, искажая очертания предметов. «Этим маревом не дышать, а кусать его, как суфле… Спасибо, что сейчас не июль, – Алексей вытирал лицо влажной салфеткой. – Я уже с сожалением вспоминаю лужи под ногами… Вернемся – и сразу купаться!»

Издалека песок казался слежавшимся и плотным, однако ноги увязали в нем по щиколотки. Местность выглядела однообразной, можно было заблудиться в пустыне, и мы побрели назад.

«Было много случаев, – вспомнила я, – когда людей не находили – ни с воздуха, ни с земли. Машины, пешеходы уходят в пески и растворяются, словно их не было. И никогда не узнать, что с ними случилось. Как в Бермудах». – «Не дрейфь, паникер, пустыня не причинит тебе зла», – Алеша ласково провел рукой по моей спине. Склонив, словно нечаянно, голову к его плечу, я вспомнила происшествие в самолете и снова подумала: «А в самом деле, какая разница…»

Недалеко от лагеря двугорбый верблюд важно повернул к нам голову. Я потянулась к его чубчику, чтобы ощутить ладонью свалявшуюся шерсть, но батриан недовольно открыл пасть. «Отойди, – сказал Скала, – говорят, плевок верблюда – как удар кулаком». – «Чувствует, что хозяева планируют его съесть», – поёжилась я. Однако, когда мы впервые уселись на верблюдов и поплыли через пески, – покачиваясь, словно в кресле, между светлых горбов, – чувство страха исчезло. Чуткие, приятные на ощупь животные оказались настоящими кораблями пустыни.

* * *

Мы попали в самобытный, удаленный от цивилизации мир. Тихие закаты, восторженные рассветы, ночные прогулки, удобные юрты, искренние улыбки кареглазых хозяев создавали ощущение рая. Близость к природе, жара, пресная и чистая вода Айдаркуля постепенно расслабляли и успокаивали нас обоих.

Однажды, сидя на пляже и уплетая очередной кусок баранины, Алеша спросил: «А не поехать ли, раз уж мы здесь, в Бухару и Хиву, куда ты изначально собиралась? Без этого впечатления о поездке не будут полными».

В серых глазах сияли хитрые огоньки: он хотел продолжать путешествие.

«Темно-серое море, словно пучина глаз, – с улыбкой подумала я. – В северном море отражается южное солнце».

«Что улыбаешься? – спросил он. – Признайся: тебе нравится быть со мной!» «И разве это – не счастье!» – пело мое наивное сердце.

Бухара-Хива

Поздним вечером, обернутая полотенцем, я лежала в отеле солнечной Бухары на огромной цветастой кровати и тихо таяла от того, что Алексей сидел рядом. Я тайком рассматривала его обгоревшую на солнце шею и мелкие дыры на его истерзанной за две недели оранжевой футболке. Начинала считать светлые волоски на его голых коленях. Казалось, я могла провести так всю жизнь.

Алеша жевал самсу. Я пыталась зайти с ноутбука в Интернет и болтала все, что приходило в голову, пока не вспомнила о новорожденном ребенке. Некрасиво было уехать в такой момент. Но Скала оборвал меня, взяв за руку: «Зачем же ты собралась одна в Ташкент? Разве не понимаешь, что значишь для меня?».

Кровь застучала в висках: «Все-таки любит…» Но я отняла руку и ничего не ответила. К горлу подступил тяжелый ком. Казалось, оставшееся на Родине прошлое догоняет нас, разрушает наш воображаемый союз, и говорить о любви уже поздно.

…Утром мы подошли к крепости Арк. Когда-то она состояла из канцелярии, дворца приёмов, зимней и летней мечетей, монетного двора и других нужных эмиру сооружений, но сохранилось немногое. Территория была обнесена мощными светло-коричневыми стенами с многочисленными конусообразными башнями. Извилистая дорога вела из нижней части крепости к цитадели на вершине горы.

«Это здесь при входе висела кожаная плеть – символ эмирской власти?» – спросил Скала, чтобы поддержать разговор. Притворяясь веселой, я стала рассказывать ему про гаремы властителей и археологические находки.

На обратном пути мы заглянули в медресе Чор-Минор, внутри которого оказался магазин тканей и тюбетеек. Девушка-продавец, она же смотрительница музея, разрешила подняться наверх.

Узкие ступени по спирали уходили в темноту, и лишь под куполом через маленькие зарешеченные оконца внутрь минарета проникал скудный свет.

Секунду поколебавшись, я шагнула вперед и побежала по лестнице – в стремлении быстрее увидеть солнце. Однако под сводом башни закружилась голова, и я прислонилась к стене. «Осторожнее, зайка», – шепнул запыхавшийся Алексей.

«Ничего, – ответила я, отдышавшись. – А знаешь, четыре минарета этого медресе символизируют части света! Которые, как все люди, велики и равны. У всех одно небо над головой и одна земля под ногами…»

«Как хорошо, когда рядом есть личный экскурсовод», – грустно ответил Скала и осторожно обнял за плечи. Я прижалась к нему, не в силах сопротивляться. Теплые губы нашли в полутьме мои…

Радость первых прикосновений – как поцелуй июльского ветра. Хотелось лететь, повинуясь переполнявшему воздушному чувству, и душа разрывалась от невыраженной нежности.

Смущенные, мы вышли из минарета и поехали на вокзал – к Хивинскому поезду.

Вскоре, устроившись у окна купе, я наблюдала рождение пустыни. Деревья становились ниже, обнажалась блеклая почва, начинались кустарники. Затем исчезла последняя трава, уступив место жесткой щетине саксаульников. Смеркалось. Разговаривать не хотелось. Я вспоминала вкус милых губ. Казалось, этот сон больше не повторится, но разноцветные фейерверки разрывали душу предчувствием. Алексей тронул мой локоть: «Любимая!!! Посиди со мной…» Я не успела ответить. Скала притянул к себе, я оказалась у него на коленях и почти задохнулась от остроты своих чувств… Бордовая с белыми цветами широкая юбка разлетелась в стороны. Крепкие красивые руки обняли мою поясницу…Сквозь тонкие ткани ощущалось мужское великолепие, которого женский пол и боится, и жаждет. То была минута перед шагом в манящую неизвестность, где любовь меняется: может быть, начинает двигаться к краху, может быть, – становится приземленной страстью, а быть может, – перерастает в нечто большее, где друг без друга нет жизни. От чего это зависит: от бога, от судьбы, от характеров или сути первоначального чувства? Тончайшие эфирные материи, неподвластные никакому анализу, полностью подчиняют себе людей.

Внезапно я поняла, что раньше почти ничего о любви не знала. Движения души и тела слились. Я утопала в золотом сиянии и видела космос. Растаявший мозг не понимал, в каком времени и пространстве находится…

Казалось – прошли сутки, но я ошиблась.

Мерное движение поезда и Алешины поцелуи постепенно вернули меня обратно: из странного небесного блаженства в полное земное счастье. Где я, забыв свои опасения, обнимала Скалу и говорила ему о любви.

* * *

С высоты смотровой площадки мы наблюдали, как восходящее солнце постепенно освещало безлюдную Хиву.

Гасла ночная подсветка Ичан-Кала, и старая внутренняя часть города, обнесенная крепостной стеной, из огненной мистической сказки превращалась в археологический музей-заповедник. Прорисовывались цветные узоры мечетей и медресе, минаретов и мавзолеев, дворцов, караван-сараев и бань.

– перефразировала я Набокова.

«Внутри узкого зеленовато-голубого цилиндра нарезают спираль. Вверх по ней идет муэдзин, чтобы с балкона призывать верующих туда, где находится рай. Скажи, историк, – изумил меня вновь Скала, – ведь минареты обгоняют готику в стремлении освободиться от материальности и вознестись к небу?»

«Везде одно желание – коснуться солнца, – улыбнулась я. – Золотое сияние… Любовь… Встреча с Богом…»

* * *

Миновав оборонительные валы, мы зашли в главные, западные ворота Ичан-Кала – Ата-Дарваза. Крепко обнявшись, превратившись в один цветной кусочек тумана, тихо бродили по узким улочкам, прикасались к древним шершавым стенам, заходили под своды диковинных строений – в прохладу и полумрак.

Мы слушали время, и вокруг воскресали звуки давно минувших эпох: крики торговцев, грохот ремесленных мастерских, призывы муэдзинов.

Мы… Именно там, на стыке времен, родилось наше общее слово «мы». В Ичан-Кала мы забыли обиды трехлетнего прошлого, погрузившись в прошлое многих веков – спрессованное, сжатое в небольшом пространстве между мощных стен, которое смеялось над неразумными людьми всей своей глубиной. Жалкие пылинки, на миг вырванные из небытия! Им было позволено ухватить удачу за хвост, но они потеряли время, копаясь в несущественных мелочах…

Этот город окончательно вернул нам друг друга. Успокоенные и счастливые, мы с двойным вдохновением рассматривали разноцветные пояса короткого минарета. Покрытый майоликой и узорами из глазурованного кирпича, он должен был стать крупнейшим на Востоке. Однако строившему его правителю, как всякой приходившей в мир пылинке, не хватило времени…

Дальше по плану были Каракумы и еще один юртовый лагерь, прогулки на верблюдах по земле древнего Хорезма и долгие купания в Амударье.

Любимый Скала, невозможно близкий, и дальнее путешествие – всё казалось мне сказочным сном. Я не могла назвать происходящее даже сбывшейся мечтой, потому что реальность слишком далеко вышла за рамки моих грез.

По пути в лагерь водитель остановился на берегу Амударьи. Под крутым обрывом виднелись широкие плесы, которые словно таяли, встречаясь с водой. День лениво догорал над золотыми песками. Чистое синее небо было залито благостным светом. Пылающее белое солнце, незаметно совершая свой путь, стремилось к линии горизонта. Ослепительно блестела вода. Величественная река широко раскинулась среди пустыни, как дорога, ведущая в удаленные уголки планеты. Она казалась неподвижной, неестественной, подобной трансу. Её течение скрывалось внутри, словно душа в человеческом теле. Душа – таинственный внутренний поток, который делает людей живыми… Звенела абсолютная тишина. Мы с Алексеем обнялись у края обрыва и долго смотрели на завораживающее течение, слушая песню своих сердец.

Мы были у самого солнца.

Лагерь встретил нас плясками в свете факелов: хозяева отмечали семейный праздник и устроили развлечение для туристов.

Звучала громкая музыка, над головой по-южному ярко сиял Млечный Путь, а вокруг бушевали неуёмные темпераменты.

В центре веселья горел костер. Степная танцовщица распустила темные волосы, закрепила в них красный цветок. Плавность ее движений, гибкость рук и сияющая улыбка ложились в ладони ночи.

Торжество бытия совпало с настроением, и я присоединилась к пляшущим в отблесках огня и звезд силуэтам. Вдохновленная их ликующим экстазом, пылала жаром, представляла себя цветком. Лицо казалось пропитанным нежностью и запахом раскрывшегося бутона, тело – упругим стеблем, руки – листьями, своей дрожью отвечающими ветру. Босые ноги, как корни, сливались с землей.

Законы восточного ритма, а еще больше собственные чувства и страсти подчиняли, увлекали, и Алексей, никогда не танцевавший, пустился в пляс вслед за мной.

Когда обостряется чувствительность, люди начинают слышать ветер и видеть песчинки, становятся гармоничными звуками в музыке бытия, потому что каждая клетка тела и есть природа.

Темнота жаркой ночи и всеобщее веселье не оставляли места смущению. В ту ночь я узнала, что такое танцы до упаду: под утро упала в юрту на шкуры, мимо приготовленных простыней.

* * *

Месяц спустя в Хиве похолодало, исчезло изобилие фруктов, а неземной красоты архитектура уже нас не интересовала. Мы почти не выходили из по-восточному яркой и уютной гостиничной комнаты. Казалось, что в ней, среди груды узорчатых подушек, и есть земной рай. Алексей залюбил, забаловал меня до невозможности.

Порой я еще сомневалась в том, что счастье не исчезнет. Но Скала был рядом, как единственная истина, как вечная стена, вечный свет, как воздух.

Иногда мы мечтали вместе работать на корабле, чтобы никогда не расставаться. Родная страна робким шепотом звала нас к себе. Мы соскучились по мощным соснам, по полям с их особенным сенным запахом, по светлоглазым и светловолосым соотечественникам и всему тому самому русскому, что в повседневности становится незаметным. Но мы не собирались ехать ни в Петербург, ни в Мурманск, не желая уходить из своего отдельного, словно инопланетного мира в казавшуюся далекой рябь прошлого.

Сердца рвались в общее будущее. Нам хотелось, как, наверное, всем утонувшим в любви, построить новую прекрасную Вселенную. Лишь родина прадедов могла с искренней теплотой приютить наши души, понять их стремления – огромная загадочная земля с коротким названием Вятка.

Летающий дом

Над темными макушками сосен приподнялась нереально крупная, розовато-оранжевая половинка луны. Сбоку от нас, у горизонта, в последних отблесках солнца величественно громоздились причудливые зефирные горы, складываясь в воздушные замки. Я завороженно смотрела на плотные кучевые облака, верхушки которых, напоминая купола и башни, гнездились напротив моих плеч.

Я молча разглядывала изменения очертаний, оттенков и бликов. Немыслимую, очень близкую сердцу красоту хотелось немедленно запечатлеть на холсте или бумаге. Белоснежно-розовый мир переворачивал сознание, растворяя суетность и рождая жажду созидания. Наверно, поэтому здесь в каждом доме рождались волшебники, получавшие вместо колдовских палочек беличьи кисти и резцы скульпторов.

Я порывисто вдыхала сладковатый воздух. Он был чересур чистым, пронизанным запахами трав и свежестью росы. Кружилась голова. Я казалась себе протравленным до последней клеточки космическим мусором. Однако чувствовала, как в вены бурным потоком вливается новая жизнь, свободная от рёва и отравы городов, от совершенных грехов и пережитых печалей.

Я словно очнулась от многолетнего сна и всем существом почувствовала родную реальность, несмотря на то, что родилась и выросла далеко отсюда.

Приглянувшаяся нам деревенька стояла на горе, возле оврага, по дну которого текла маленькая речушка. За оврагом, – казалось, в поднебесье, – начинался дремучий лес, прикрытый по опушке плотной стеной можжевельника, из-под которого выползал густой белый мох.

На краю деревни нашлось пустующее жилище, готовое приютить путников. «Дом хрустальный», – сказал, увидев его, Скала: рука давно исчезнувшего художника покрыла причудливыми узорами фасад исполинского бревенчатого дома.

Однако шедевр деревянного зодчества не обеспечивался электричеством, и, войдя с фонарями внутрь, мы поначалу растерялись от обилия дверей и лестниц.

Поднявшись по одной из них в правую часть строения, я попала в сени. Большая тяжелая, обитая клеенкой дверь вела оттуда в избу. Массивная дверь поменьше, висевшая на кованых петлях, открывала вход на поветь, где лежали остатки старого, рассыпавшегося в пыль сена.

Вторая лестница вела в клеть, где стояли крепкие резные сундуки. Третья, от клети, – на чердак.

Я робела, чувствуя себя посетительницей музея или участницей исторических реконструкций, но продолжала впотьмах исследовать пристанище.

В левой части дома находились амбар и глубокий погреб с остатками снега, служивший холодильником. Середина постройки, – огромное крытое помещение, похожее на гараж, – называлась оградой.

Не разбирая вещей, мы с Алексеем устроились на подвернувшейся в темноте односпальной кровати и мгновенно забылись.

Нам снилось одно и то же: тихие протяжные мелодии и дом среди облаков. Безграничное бело-розовое пространство окружало нас со всех сторон…

Утром, отыскав среди затасканной одежды спортивный костюм, я вышла на улицу в поисках воды. Возле колонки неспешно беседовали две загорелые русоволосые женщины и высокий крепкий старичок, державший в руках корзину грибов.

Я поздоровалась. «Здравствуй, новожилка», – приветливо ответила одна из вятчанок – круглолицая, синеглазая. Они с любопытством оглядели меня и спросили, как мы с Лешей спали на новом месте. Казалось, они всё уже знали о нас. Я ответила, что сон был крепким и приятным, и обмолвилась о странных видениях. Собеседники многозначительно переглянулись.

«Ооо, девка, – протянул, подмигнув мне, дед, – не ты первая, не ты последняя… Послушай…»

В далекие времена в деревне не было воды, и жителям приходилось возить ее бочками из ручья. Это было неудобно, и на усадьбе, которую мы сняли с Алешей, решили выкопать колодец.

Ключники, как называли искателей подземных ключей, наткнулись на уходящую во все стороны каменную плиту. Они начали пробивать ее в надежде добраться до воды и несколько дней упрямо долбили камень. Однако из открывшегося в конце концов отверстия ударила не вода, а сильный ветер, сорвавший с мужиков шапки.

Глубину провала пытались измерить, опуская в него длинные веревки и лески с грузилами. Все предметы безнадёжно повисали в пустоте, а сбрасываемые вниз камни не поднимали шума.

Под усадьбой находилась огромная пещера, скорее всего – часть неведомого лабиринта. Пытаясь найти подземную реку, ключники обнаружили очередной подземный провал, которых немало встречалось в Вятке. О существовании пустот жители знали и опасались их, как всего неизвестного.

«Слава Богу, сюда не добрались ученые, – воскликнула я. – Вот где был бы простор для захоронения отходов!»

Мысль о нечаянно открытой пустоте не давала покоя хозяевам дома. Они видели сны, похожие на мой, и не захотели жить над пещерой.

«А что здесь такого? – спросила я. – Между ней и строениями – большой слой земли и камня. Опасности нет. Под любым другим домом может оказаться такая же пещера. Наверняка лабиринт протянулся под всей деревней».

«Живи, мы будем рады, – улыбаясь, погладила меня по плечу румяная, одетая в серый брючный костюм женщина. – Нарожаете детишек».

«У нас хорошо, – добавила ее сестра, – школа в двух километрах, и работа найдется в соседнем селе».

«Алеша – моряк, – улыбнулась я, – но мы подумаем».

Хозяева покинули дом, и за долгие годы пустования никто не купил его. Он несколько обветшал, немного просел назад, пропах сыростью, однако сохранил величавый вид и снаружи, и внутри.

Добротные стены, большие печи, огромные крепкие полати, высокие потолки делались когда-то для настоящих богатырей и их красавиц. Витиеватые деревянные кружева и фантастические фигурки по-прежнему покрывали наличники и углы дома, придавая ему сказочный облик.

Усадьба утопала в желтой листве, дарила своим постояльцам сладкие сливы и крупные румяные яблоки. Я чувствовала себя и Алёнушкой, и Машенькой, и всеми героинями русских сказок поочереди, протягивая руки к плодам и глядя в низкое, кажущееся близким ярко-голубое небо.

Ветряной колодец обнаружился в углу огорода. Из глубокой ямы, поросшей земляничными листами, дул нескончаемый ветер. Он издавал мягкие протяжные звуки, словно неведомый дух пел колыбельные песни. Я попыталась забросить туда охапку опавшей листвы, но она резко разлетелась в стороны.

Я подумала о том, что однажды какие-нибудь мальчишки непременно соберутся обследовать пещеру, и их не остановят увещевания старших. Впрочем, я сама была не прочь это сделать и уже представляла, сколько простора для будущего творчества находится под землей. Кроме того, благодаря геоособенностям в этой удивительной местности не было змей: их отпугивали журчание подземных вод и трели Поющего Духа.

«Дом нашего ребенка, – внезапно подумала я. – Дом его детей… Сюда будут приезжать наши потомки с разных концов света – так же, как мы».

По растрескавшимся на ветках сливам ползали полусонные осы… Я смотрела на них и не знала, как сказать Алёше о главном – о том, что у моей любви к нему появилось физическое продолжение.

Я никогда не мечтала о детях. Беременность, токсикоз, роды, возня с младенцами представлялись чем-то чуждым, что не должно было коснуться лично меня – как война, как авиакатастрофа… Я вовремя не доиграла собственное детство и потому ревновала к чужому, не хотела быть мамой. Став независимой благодаря возрасту, я создала себе новое, усовершенствованное детство и с наслаждением в нем резвилась. Я боялась, что его отнимут.

Ради чего я должна вновь его потерять? Ради того, чтобы неизвестные люди, которых я не выбирала, отнимали время, здоровье и всё немногое, что у меня есть? Чтобы я не могла заниматься тем, к чему лежит душа?

До тошноты, до ряби в глазах ухаживать за ними, следить, чтоб не расшибли свои черепушки и не засунули пальцы в розетку, в кипяток, в дверную щель… Похоронить свою личность, зная, что пришельцы не оценят мою жертву и даже не заметят ее… Нет! Меня всё это нисколько не умиляло. А требовать от детей благодарности, растить их, скрепя сердце, ради мифической старости смешно и глупо.

«Дети нужны тем, – полагала я, – кто ничего из себя не представляет и кому необходимо оправдать существование – хотя бы в собственных глазах. Я ничтожен, но я произведу на свет детей, и они…» И так бесконечно».

Я вспомнила ташкентскую пирамиду. Некие «они» непременно дотянутся до солнца! А кто сказал, что «они» – это не я, не мы с Алешей?

У кого не сложилась жизнь, кому нечем больше заняться, те с радостью заводят себе маленьких крикунов и возятся с ними. Для остальных это выматывание нервов и жил, затаенная печаль и обида на судьбу.

«Кроме того, забеременев, ты становишься инкубатором для вынашивания человека, – говорила я. – Людей интересует только, как они выражаются, плод, а ты сама – уже постольку-поскольку.

Ты превращаешься в племенную скотину. Оказываешься почти беспомощной и физически уже не можешь отстаивать свои интересы. Происходит оккупация твоего тела…

Дальше – больше. Едва пережив роды и всё, с ними связанное, ты окончательно пропадаешь: вместо заслуженного отдыха обязана кормить, одевать, учить, воспитывать. Обретаешь массу неведомых ранее проблем. Если ненароком что-то упустишь в отношении ребенка, тебя осудит общественность. И, в довершение – квартирный вопрос… Хорошо, если дети вырастают родительским утешением. Но вместо этого они зачастую морально добивают незадачливых предков. И подобное болото – мне, которая сама – ребенок?! Жизнерадостный и ранимый, эмоциональный и неуравновешенный?

Детей нужно рожать, когда того требует собственное сердце, чтобы после не упрекать их в своей несложившейся жизни. Не считать их грабителями и гирями на ногах… Не бывать ничему подобному», – категорически заявляла я.

Но сработала великая сила инстинкта. Либо – великая сила любви. Я испытала невыразимое счастье от того, что где-то во мне появился маленький комочек – Алёшин ребёнок.

Он не имел ничего общего с другими детьми – только потому, что был нашим. И к нему оказались неприменимыми все прошлые мысли о детях.

Я радовалась, но абсолютно не понимала, как это – быть маленькому пришельцу матерью. Я воспринимала его как великую ценность, как сокровище, но не как кого-то, кто может сказать мне «мама». Он был только непонятным другом.

И я чувствовала себя сказочными воротами, через которые он собирается прийти на землю. Мне снились сны, будто эти ворота, витиеватые и сверкающие золотом, стоят среди бело-розовых облаков.

Дети приходят в нашу жизнь через нас, но они – не часть нас. Они – часть другого мира, который никогда не удастся понять до конца. Как нам не понять миры наших родителей. Как никому не понять наш мир с Алёшей: в нем есть своё отдельное, тайное прошлое, своё настоящее, свои законы, причины и следствия… Свои праздники и печали.

Ребенок войдет в наш с Алёшей мир только наполовину. Он будет обитать вместе с нами, но одновременно окажется в мире своих сверстников, своих собственных интересов и грёз, своей будущей любви. И не нужно ничего менять. Нужно принять стремящуюся вверх пирамиду. Радоваться тому, что твои частицы соединились с частицами любимого человека и создали новую жизнь – как новый цветок, как новый дом, как новую книгу… Только лучше.

Алексей догадался. Кружа меня над осенней травой, говорил, что мы – семья. Что ребенок от любимой женщины-это чудо и счастье. Не просто своя кровь, а существо важнее собственной души и собственной жизни, ведь в него вливаются эти душа и жизнь – вместе с душой и жизнью любимой женщины. Общее произведение, с которым нельзя сравнить ничего и никого.

Любимая наделена необъяснимой властью над более сильным и циничным существом – мужчиной, управляет его сердцем, умом и телом, и потому она – вечная загадка. С которой хочется слиться полностью, но нет другого способа сделать это, кроме детей… Вместе с которыми появляется главный смысл существования – создать и вырастить живой след своей любви.

«А какой смысл у тех, кто не встретил свою любовь или оказался отвергнутым, – подумала я, – или рожает детей только для продолжения рода, не имея в сердце теплого света? Или не может родить детей? Разве такие люди не имеют в жизни своих сияющих смыслов? Это очень опасная логика».

Мир бездонный.

Спрятаться от реальности не получилось, и в конце октября мы поехали к местам прописки. По возвращению из Вятки мои мысли переменились, как меняется театр при смене декораций. Я потерялась в собственных ощущениях и уже сомневалась, нужно ли беременной мечтательнице полугодовое морское приключение. И даже нужен ли мне союз со Скалой на берегу…

Уезжая, человек меняется, словно его прежняя сущность исчезает навсегда. Новые впечатления, общение, опыт проявляют неожиданные грани его характера. Путешественник смотрит на свою жизнь со стороны и зачастую меняет отношение к привычным и, казалось, несомненным вещам.

На этот раз камнем преткновения явилась Алешина дочь. Она была милой, симпатичной девочкой, однако ее рождение сделало меня обманутой в чем-то важном и стало вечным напоминанием о совершенных ошибках.

Сознательно или бездумно мы приводим детей в несовершенный мир. На нас лежит ответственность за распоряжение своими телами, а значит, за их судьбы. На нас так же лежит ответственность за боль любимого человека, который вынужден мириться с раздробленностью семьи.

Мы не можем изменить последствий своих ошибок. У меня не получалось смириться с существованием ребенка – вечного соединения плоти любимого с плотью другой женщины. Еще недавно я радовалась его близости среди неустроенности казахско-узбекских песков и в уральской деревне без электричества. Но проживание в Мурманске – по соседству с его малышкой – казалось мне невозможным. Скала усиливал мое раздражение тем, что больше слышать не хотел о совместной работе. «Одно дело – чувства и твои мечты, – говорил он, – и совсем другое – быт беременной женщины». Но я не желала из-за беременности ограничивать круг интересов, созерцать из окна однообразную серость надоевших улиц, ходить на занятия для будущих мам, казавшиеся невыносимо скучными.

Мне хотелось видеть бескрайние волны и далекие иностранные порты, чувствовать новизну вокруг, а не только в самой себе. Хотелось в конце концов увидеть Арктику! «Надо полагать, – думала я, – что беременность и роды – еще не конец света. И я не утрачу ни интересов, ни способностей, ни симпатичного вида… Может быть, даже познаю что-то необыкновенное».

«Не хочу сидеть на берегу, – сказала я в сердцах Алексею. – Не бывать этому». И, с силой захлопнув дверь, вышла на улицу. Он не догнал меня.

Дуться под окном было неприятно и холодно…

В ближайшем кинотеатре шел фильм «Желтый карлик». Режиссер словно прочел мои мысли и назвал любовь солнцем человеческой души, без которого нет счастья, нет зачатия новых людей, а значит – нет жизни на Земле. Однако начало начал, – солнце, к которому тянется цепочка поколений, – в астрономической системе светил выглядит убогой, ничтожной субстанцией. «Именно так происходит с любовью, – говорилось в фильме. – Она обманывает, предает и предстает перед нами в другой системе координат. Человек, освещавший жизнь, словно солнце, оказывается осклизлым светлячком – «желтым карликом». И однажды это случается со всеми. Каждый бывает предан любимым человеком, а после предает любящего, тоже становясь для него «карликом». В конце концов все люди оказываются подлыми, лживыми тварями. Совокупляются и цинично подбирают выгодные для себя варианты, прикрываясь красивыми словами…»

«Я люблю его. Как же я жить без него буду?» – плакала героиня фильма, а ее подруга пожимала плечами: «Как все». Мы тоже могли на всю жизнь погрязнуть в обманах. Я лгала мужу. Алексей, чтобы не выглядеть циничным, лгал своей девушке. «Неужели правда, все мы – «желтые карлики»? – появился спланированный режиссером вопрос.

«А то, – хмыкнул кто-то за спиной. – Крутимся, перебираем друг друга. И не верим в любовь и порядочность». Я не могла сдержать слез: «Мы – не «карлики». Да, мы лжем и предаем – от слабости, от страха, от недомыслия. Но это не значит, что не верим больше в любовь, что не чувствуем ее, не стремимся ввысь. Сила любви сметает всё. Мы готовы простить любимым даже обман, даже рождение побочного ребенка… Может быть, я даже полюблю эту девчонку когда-нибудь, ведь в ней течет кровь Скалы». Всхлипывая, я позвонила Алеше: «Неужели мы – подлые скоты, не способные быть порядочными людьми?» – «Мы с тобой живем внутри звезды, – ответил он. – Нам безразлично, как она классифицируется».

* * *

Недалеко от моего дома находился грузовой порт. На закрытой территории проводилось таможенное оформление грузов, транспортируемых балкерами на дальние расстояния. Проход туда был закрыт, и торчащие вдалеке, за заросшими пустырями, разноцветные краны интересовали меня не более, чем портящие обзор предметы. Теперь я начала присматриваться к ним. Воображение не подсказывало, чем я, историк, могу заниматься в море. Но главная сложность состояла в том, что беременных в плавание не брали. Живот еще не выделялся, и я решила попробовать пройти медкомиссию. Как ни странно, после долгой беготни по кабинетам и разговора с Алешиным капитаном мне повезло. Однако о наших отношениях я капитану не сообщила. Собираясь к отъезду, я позвала в гости приятельницу Олю – маленькую кудрявую студентку-заочницу. Я знала, что ей втайне нравился мой муж, и надеялась, что она успокоит Николая, когда тот вернется из очередной экспедиции. Мне хотелось чьей-то поддержки, но хмурая Оля не спешила радоваться и, укладывая в чемодан свитера, с осуждением говорила: «По рассказам, твой моряк слишком совершенен. А вдруг его идеальность вступит в противоречие с твоей неидеальностью?» – «Тебе еще и гарантии нужны! – смеялась я, думая про себя: «Не бойся, я не вернусь к Коле». – «Скучно, конечно, когда всё по плану, когда на все вопросы готов ответ из умных казенных фраз, – вздыхала я. – Зато он уравновешенный и верный. Может, это и есть мой мужчина». – «Он же неромантичен и далек от науки, – Оля никогда не одобряла авантюр. – Вы собираетесь строить отношения по принципу единства и борьбы противоположностей?» – «А что тут строить? – говорила я. – Он просто есть, и в этом счастье».

В прошлом мне не удавалось поладить с такими, как я, впечатлительными романтиками, увлеченными наукой или творчеством. Они пили, суицидничали и оказывались не в состоянии упорядочить даже собственную жизнь. А главное, они не были однолюбами. Когда-то похожим был Николай, но с возрастом он разобрался в себе и в мире, поутих и сделался неплохим мужем.

Мне также не удавалось ужиться со спокойными и приземленными мужчинами. Они были надежными спутниками, отвечали всем моим запросам, кроме душевных, и наводили смертную тоску. В теории любимый Скала относился к их формату, и я тревожилась: что окажется в суровом быту? Не ждет ли меня тоска мягкой игрушки, которую залюбят и затискают досмерти, а оттенков души так и не увидят? Но я знала, что каждой слабой и хаотичной натуре нужна скала – субстанция твердая и непоколебимая. Оля, выпучив накрашенные голубые глаза, упорно раздувала мои сомнения. «Сейчас ты присела под скалой отдохнуть, – говорила она, с привычным кокетством поправляя короткую юбку. – Но потом непременно захочешь пойти дальше, и тебе придётся либо биться об эту скалу головой, пытаясь сдвинуть её с места, либо лечь под ней и умереть. Либо уйти вовсе. Либо – закрыть глаза и представлять себе движение, а на самом деле стоять, как поступают многие. Вот и все варианты, если ты не Магомет. Ты не сможешь жить с этим механиком так, как мечтаешь». – «Моя скала – плавучая», – отшучивалась я и обещала писать смс-ки.» В конце концов, разве тебе не страшно?» – в последний раз трясла меня за плечи Ольга. Ее длинные красные ногти впивались в кружевную блузку. Но мной уже овладело слепое упорство Виллема Баренца. Хотелось скорее оторваться от берега, побывать в Арктике, в Атлантике, чтобы жизнь считалась прожитой не зря, а дальше – будь что будет. Мне выпало счастье постичь краски необыкновенных ощущений, и отказаться от этого было немыслимо.

«По-настоящему развиваться можно только глядя в глаза неизвестности, – обняла я на прощанье Олю. – Не дрейфь. Личность рождается на свободных просторах, ее не взрастишь в рамках. Ее удел – перекрестки дорог внутри себя… и не только…»«Мне страшно за тебя, – прошептала девушка. – Не думай, что я тот час же брошусь к Коле, как ты уедешь. Я желаю тебе добра».

Алексей запрещал мне думать о море, но, узнав, что я тайно оформила документы, ссориться не стал. «Бог с тобой, золотая рыбка», – сказал он и даже, казалось, успокоился.

«Заключающие первый контракт женщины обязаны в период его действия ограничивать свои репродуктивные наклонности», – задумчиво прочитала я не замеченную ранее фразу, и испугалась. – Что же будет, когда узнают?» – «Оставят без денег, – рассмеялся Скала. – Ну и пес с ними».

Окончание срока действия моего договора приходилось на восьмой месяц беременности. Находясь на втором, я еще не подозревала о грядущих тяготах. Самочувствие радовало, и воображение живо рисовало мне новые уголки планеты. Я была уверена, что рядом со Скалой ничто плохое мне не грозит, и беспечно веселилась:

Американки ради морской карьеры отказывались от семей, а многие русские шли в плавание на поиски своих половинок. И только я навязала себя морякам, чтобы быть рядом с любимым мужчиной. Впрочем, меня также жгла жажда странствий, а в душе росла гордость за флот… Разговоры о трудностях навигации лишь увеличивали энтузиазм.

Американки занимались в море медициной и связью, француженки – информатикой и финансами, итальянки становились психологами. Кроме того, они имели право на декретный отпуск. У меня не существовало подобных перспектив, и я была готова стать морской стюардессой, по совместительству – помощницей повара.

Словом, после долгих споров, слез, нудных оформлений, курсов безопасности на водах и курсов морских стюардесс я оказалась на корабле – единственной женщиной в экипаже, который принял меня скептически.

Морская бытность началась совсем не радужно. Я быстро поняла, почему знакомые и незнакомые люди, узнав о моем поступке, недоуменно вопрошали: «Зачем? Неужели ради денег?»

Я прочувствовала, что означают на практике отсутствие условий для службы дам и повышенные трудности, которыми пугали меня перед выходом в море. Я попала в царство мрака и нескончаемого ледяного ветра, непривычной и тяжелой дисциплины, циничной и грубой реальности, которой не знала на берегу. Стремясь к романтике, я получила монотонную работу в тяжелых условиях.

Не каждый человек может выдержать долгие месяцы пребывания в атмосфере тесного пространства, ограниченного бортами судна. Водные просторы становятся серьезным испытанием на физическую и психологическую прочность.

Кроме того, мое присутствие нервировало моряков. Проходы внутри корабля оказались настолько узкими, что, не прижимаясь друг к другу, разминуться было почти невозможно. И далеко не все сослуживцы имели манеры джентльменов.

Я смущалась и вспоминала Васко да Гама. При подготовке третьего плавания в Индию он заявил, что любая найденная на корабле женщина, даже сопровождающая мужа, будет публично высечена плетьми и отправлена домой. Я уже почти соглашалась с ним и не одобряла времена стюардесс…

«Ничего не бойся, – говорил, обнимая меня, Скала. – Я рядом».

Иногда Алеша настолько волновался за меня, что грозился выдать тайну и отправить меня на берег. Однако я знала, что он опасается оставлять меня одну: вдруг я снова не дождусь его из плавания. Жестоко и неразумно покидать на полгода беременную любимую, которая все еще числится женой другого…

Его Олеся называла себя презренным «желтым карликом». Наивная паникерша, она не умела противостоять трудностям в одиночку.

Находясь в море, Скала писал и звонил ей при каждой возможности. Теперь обеспечил бы ее и деньгами. Но ей требовалось большее: мужское плечо рядом.

В ней не было коварства. Она любила простодушно и искренне. Она причиняла боль, но на нее невозможно было злиться, как на цветок. Ее слабость заставляла тревожиться. Притягивала к себе, как ласковая, податливая вода… которая касается волной водоворота, и человек пропадает для привычного мира. Уходит на глубину и начинает понимать слова, казавшиеся раньше полоумными.

… Я надеялась, что на этот раз дурные мысли любимого сыграют мне на руку.

* * *

Алексей был не против остаться на берегу, но на рабочую рокировку требовался год, а природа не умеет ждать: где-то внутри меня уже сформировались крошечные ручки и ножки нашего малыша.

Я попала на корабль, но у меня не появилось возможности, как у средневековых мореплавательниц, вить на палубе семейное гнездо. Алексея определили в каюту механиков. Мы не были женаты, более того – в моем гражданском паспорте значился совсем другой муж, и у нас не находилось официального повода просить капитана об общем приюте.

Отправившись в море с любимым, я почти не видела его и работала вместе с чужими мужчинами. Училась выполнять поставленные передо мной стратегические задачи и была вынуждена обращаться к морякам с вопросами. Сдержанно улыбаясь, они терпеливо объясняли тонкости службы.

На столах каюты лежали их ноутбуки и телефоны, стояли смешные кружки с рисунками. На стене висели иконы Богородицы и Николая Мирликийского, покровителя моряков. И всё было бы ничего, если б не по-мужски спертый воздух – с запахом пролитой силы и несвежих носков.

Не об этом я мечтала, собираясь в море. Я могла заниматься со Скалой любовью среди неизвестных мне гигантских механизмов, в непонятных тесных комнатушках с иллюминаторами и на темной ветреной палубе. Но я не могла вдыхать воздух, который мне не нравился. Меня тошнило…

Убегая в сторону машинного отделения с намерением расплакаться на Алешином плече, я столкнулась с молодыми матросами. Я знала, что они любуются мной: новая синяя форма подчеркивала фигуру и природный румянец, оттеняла светлые волосы…

Я чувствовала их бьющую через край энергию. В сердце закралась эгоистичная радость: можно кокетничать со всеми сослуживцами сразу, и долгие месяцы их никто не отвлечет от моей персоны.

«Вот она, беда от женщины на борту, – подумала я. – Беда, потому что даже сама женщина поддается магии замкнутого пространства настолько, что забывает о лежащих впереди Шпицбергене и Испании. Потому что в каждой, даже самой скромной, сидит бес, заставляющий проверять действие женских чар… Волнующе и страшно – одна среди двадцати способных на дикую страсть мужчин».

Вокруг, с бешенством вырываясь из-подо льда, шумели беспощадные темные волны.

Вечером Скала фотографировал меня в образе пиратки на фоне корабельного борта. Суровое грохочущее море сливалось с мраком начавшейся полярной ночи.

Позирование перед камерой поднимало мне настроение. Распустив в свете фонаря волосы и оголив плечо, я держалась за холодивший пальцы моток каната и старалась замереть в эффектной позе, насколько позволяла качка. Порывы свирепого ветра забрасывали на палубу снег, но меня согревал жар легкого смущения и счастья.

Рядом курили двое приятелей: повар и молоденький матрос. Они шутили и советовали мне смотреть вдаль, чтобы скрыть красные от слез глаза.

«Стилисты», – ворчал Скала.

«Всегда к вашим услугам, – отвечал ему смуглый коренастый Игорь. Веселые темные глаза блестели в сумраке палубы. – Напрасно иронизируете: я могу не только варить макароны, но и заплетать косы. У меня две сестры».

Высокий рыжеволосый Стас смеялся, отклоняясь назад всем корпусом. Свет фонаря падал на его лицо, и я видела, как на бесцветных пушистых ресницах подрагивают снежинки.

Всё это было моим танцем жизни.

«Здесь режимное судно или база отдыха? – внезапно услышали мы суровый голос. – Давайте наберем в экипаж дам, понаставим камер и устроим новое телевизионное шоу «На корабле».

Это был капитан, – крепкий полноватый усач, – согласившийся взять меня в море. Стоявший рядом с ним первый помощник, беззвучно шевеля губами, отвел взгляд в сторону. Повисло молчание.

Я посмотрела в светло-голубые глаза капитана: Я буду соответствовать всем требованиям». Стас прикрыл ладонью рот. Его глаза по-прежнему смеялись.

«Оденьтесь по форме», – сердито бросил мне Александр Иваныч и повернулся к Скале, а я почувствовала, как к горлу снова подступает неодолимая тошнота. Пришлось перегибаться через борт.

Я понимала, что подрываю корабельный уклад, но организм жил собственной жизнью. Меня выворачивало наизнанку. Я смутно ощущала, как три пары сильных рук схватили мои плечи и ноги. Где-то над головой прозвучал голос любимого: «Виноват. Это не морская болезнь. Шахерезада беременна».

Надо полагать, капитан рассвирепел, потому как, придя в себя в теплом кубрике, я не обнаружила Алексея рядом.

Смуглые руки полоскали в ведре липкие пряди моих волос, а веснушчатые вытирали мне лицо мокрой салфеткой. Низкий вкрадчивый голос напевал популярную песню: «Ты ждешь ребенка… от меня… моя любовь…»

Я ощутила дикий стыд и заплакала в плечо сидевшего ближе Стаса.

«Тише, всё позади, – произнес тот. – Скажи лучше, почему Шахерезада?» – «Я – экскурсовод, – выдавила я, пытаясь выровнять голос. – И мы были на ее родине… Есть история, похожая на эту песню. Корабль Шахерезады разбился, а она выжила. На плоту родила ребенка». – «Неправильная история, – сказал Стас, выбрасывая салфетки. – Ребенок на корабле-к счастью, а они разбились». – «Как это к счастью? – обиженно хмыкнула я. – Вы все смотрите на меня как на беду».

Парни рассмеялись: «А кто знал? Мы завидуем Скале! Расскажи дальше». – «Из моря вылез спасшийся матрос, – я шутливо погрозила Стасу пальцем, – и молвил: «Дай мне над собою власть». – «Подожди, пока заснет дитя», – сказала она, но матрос бросил ребенка в море. Тут появилось чудовище и унесло злодея, а Шахерезада увидела вдали новое судно и на нем – свое дитя…»

«Почему чуть что – матрос?! – притворно нахмурился Стас. – Матросы всегда подлецы… А кто сейчас вытаскивал тебя из-за борта?»

«Уже рассказывает байки! – послышался из полумрака довольный голос Алексея. – Пойдем, любимая, обживать каюту».

Через трое суток сумрачного пути, встреченный разноцветными сигнальными огнями наш корабль подошел к занесенному снегом архипелагу Свальбард.

Вскоре часть экипажа ступила на русско-норвежский остров Шпицберген: на время погрузочных работ нам дали свободное время.

Здесь не было деревьев и мела метель, нервными поземками вился колючий снег. Ветер дул с берега в море. На склоне сопки в свете фонарей виднелся памятник советского периода – со звездой и лозунгом «Миру – мир!»

Одетая в две теплые куртки, я вдыхала искрящийся воздух зимней Арктики. Казалось, что смерзается носоглотка. Жестокий мороз подбирался к телу сквозь толщу одежды.

До полюса оставалась жалкая тысяча километров, и моей радости не было предела. Уже не в воображении, а рука об руку с физически ощутимым любимым мужчиной я шагала по следам Баренца и других легендарных полярников.

Крылья сбывшейся мечты несли меня над заснеженной дорогой, более похожей на тропу. Однако чуда, о котором я когда-то фантазировала, не произошло: я не почувствовала дикой тяш к открытиям. И не смогла понять, что влекло сюда Баренца: ледяная романтика не показалась удовольствием, стоящим жизни. Для открытий требовался особенный азарт…

«Смотри, – говорил тем временем Скала, – русский город, по улицам которого бродят медведи, существует не только в представлении иностранцев. Он – здесь, и называется Баренцбург. Город, созданный вахтовиками далеко за полярным кругом».

«Белые медведи приходят в феврале, когда кончается полярная ночь, – сказал, догоняя нас, второй помощник капитана, он же корабельный доктор. – Охотятся на тюленей, но не брезгуют и людьми».

Моряки наблюдали мое удивление с удовольствием опытных гидов.

«Радио предупреждает: «Если вы плохо стреляете, не покидайте пределов города», – улыбался Алеша. – Жители ходят только группами. Спасатели выдают им карабины с боевыми патронами».

«Но стрелять можно только для самообороны, – добавил Юра. – Охота запрещена. Каждый выстрел расследует полиция».

«Жаль, мне не увидеть столь страшных зверей!» – усмехнулась я. Стояла полярная ночь.

«Увидишь на обратном пути. И даже оценишь мощь их зубов! – обнял меня Алеша. – Мишки подходят к кораблям и требуют угощения. Мы кидаем вниз банки сгущенки, они прокусывают их и выпивают. Брызгаются, рычат!»

Во времена холодной войны Баренцбург был важной стратегической точкой, и теперь каждое лето иностранцы посещали его как музей-заповедник, фотографировали остатки советской бытности и рыхлые многослойные скалы.

В двух близлежащих рудниках круглый год работали украинские и русские шахтеры: кризис угольной отрасли заставил их искать счастья в стране вечной мерзлоты. О довоенных обитателях острова напоминали лишь остатки некогда процветавшего китобойного промысла – печи для плавления китового жира.

В Баренцбурге не было коренных жителей. Людей тяготили оторванность от материка, отсутствие семей, растений и ярких красок. Но горожане не унывали и пытались создать себе в Арктике кусочек рая, рисуя огромные цветные плакаты, раскрашивая дома, устанавливая на улицах металлические и деревянные подсолнухи. На стене одного из зданий красовался лист фанеры с начертанными красной краской словами: «С днем рожденья, любимая!!!»

Мы отправились в кафе «78-я параллель» и попали на свадьбу темноволосого проходчика и юной поварихи. Взору предстало трезвое веселье, не характерное для славянских свадеб и морозного климата.

«Как так?» – спросила я шепотом. Оказалось, на руднике продавался литр водки на человека в месяц. И употреблять его следовало культурно, потому как дисциплину поддерживала норвежская военная часть. За пьянство штрафовали и высылали на материк.

«Скучно, – шутили мои спутники. – Высадка испорчена. Русский моряк на берегу – вечно молодой, вечно пьяный».

Уставшая от общества мужчин, я обрадовалась бледным укутанным баренцбурженкам. В светло-русые волосы невесты были вплетены белые шелковые цветы. Роль платья играла белая искусственная шубка. В ответ на мои поздравления девушка сказала: «Приезжайте весной на праздник Солнца, мы отмечаем его с норвежцами, проводим конкурс ледяных скульптур».

«Повсюду – стремление к солнцу! – подумала я. – Вот она – истина Земли!»

В тот вечер Алеша собирался показать мне центр норвежской островной округи – городок Лонгийербюен, находившийся в пятидесяти пяти километрах от Баренцбурга. «Там научные станции, – вспомнила я. – И в старой шахте на случай природных катаклизмов создается международный банк семян». – «Хранилище Судного дня, – улыбнулся Скала. – Семена всех растений Земли».

«Пойдем, нам пора», – добавил он, доставая валюту: российские рубли в Баренцбурге не принимались. Расплачиваться можно было норвежскими кронами или картой местного банка.

В Лоншер, как его называли островитяне, время от времени ходил городской автобус, но для полноты ощущений мы наняли собачью упряжку с вооруженным проводником.

Шесть голубоглазых собак залились приветственным лаем, когда мы направились к нартам. Это был не только традиционный вид транспорта: вверяя животным жизнь, я чувствовала, как между мной и собаками зарождается инстинктивный контакт, появляются чувства уважения и доверия.

Когда сани понеслись, казалось – полетели, словно перышко, по свежему искрящемуся снегу, я снова возблагодарила бога за то, что позволил родиться на свет. Скорость, легкий шорох полозьев, перехватывающий дыхание морозный воздух, нежные объятия Скалы под укрывавшей нас двоих толстой шкурой вызывали невыразимый восторг.

Еще недавно я помыслить не смела о любви Алексея – так же, как об Арктике. А теперь его обветренные губы горячо касались моей щеки, его сильные руки сжимали меня – осторожно, но крепко, словно уберегая от незримой опасности.

Казалось, мы летели по небу – навстречу огромным звездам, сквозь ледяную пустыню. Этот полет напоминал нашу любовь – стремительную, несомненную, захватывающую без остатка душу и тело. И не было нестыковки мироощущений, которой я когда-то боялась. Мы стали больше, чем семьей – единой звездой, сильным светилом, которое не может превратиться в «желтого карлика». Во всяком случае, мы никогда этого не заметим.

Несмотря на тёплые покрывала, мы замёрзли в пути, и всей компанией отправились в ресторан «Нансен». За аккуратным белым столиком моряки обсуждали национальное самомнение. Я слушала их, с бездумным блаженством опустив голову на Алёшину руку. «В шестнадцатом веке здесь жили поморы, и на русских картах архипелаг назывался «Святые русские острова», – говорил Скала, насыпая сахар в кофе. – Но в мире считается, что его открыл голландец Баренц». – «Да и бог с ним, с этим Шпицем, – проворчал, снимая вязаный шарф, согревшийся в тепле второй помощник, которого мне больше нравилось называть доктором. – Широкая русская душа с легкостью окрестила свой город Баренцбургом». – «Норвежскому сердцу милее не Баренц, а соотечественник Нансен, – сказала я. – Это его именем называют рестораны и улицы…» – «Вот верный подход! – сверкнули синие глаза Юры и тут же окатили меня укоризной. – Эй, детка, не ешь сладкое – от греха! Убери свои пирожные», – он резко отодвинул в сторону Алешину тарелку. «Началась оккупация, – обреченно вздохнула я. – Я – инкубатор, а не человек». Скала порывисто поцеловал меня в лоб: «Самый красивый инкубатор, зайка». – «Последнее слово техники», – подмигнул Юра.

* * *

Снова моргали сигнальные огни, и наш нагруженный балкер медленно отползал в открытое море. Навстречу ему из Тромсе двигалось норвежское туристическое судно.

Для меня осталось загадкой, насколько пострадал береговой врач, не заметивший мою беременность. «Так бывает, – пыталась я оправдать перед капитаном и его, и себя. – У моей мамы два месяца не могли определить… Наверно, это наследственное».

Я надеялась на свою женскую слабость, на широко открытые глаза цвета морской волны, эффектно выражавшие отчаяние и мольбы. Я знала: наивность и беспомощность молодой женщины заставляют суровых мужчин смягчать ситуацию. И была благодарна Александру Иванычу: он простил нарушение порядка. Однако я едва сумела заметить его благородство: после Шпицбергена меня постоянно мутило.

Здоровье будущей матери поручили Юре, хотя его познания в гинекологии не внушали надежд: в связи с сокращением экипажа второй помощник капитана прошел курсы медподготовки и заменил на судне врача.

Он пичкал меня лимонами и каждый день пытался убедить пообедать. Я побледнела – во всех смыслах слова – и перестала казаться корабельной бедой. Моряки смотрели на меня с братским сочувствием, бескорыстно провожали на променад, если Скала оказывался занят, и, задыхаясь от смеха, делали со мной гимнастику для беременных.

Когда-то я надеялась, что, если доведется рожать ребенка, медицина уже изобретет чудесный способ сделать это легко и без боли. Но способа не нашлось, и даже официальное акушерство вызывало у Юры недоумение. Вместе мы принялись изучать скрытые резервы женского организма.

«Нужно укрепить мышцы и позвоночник, улучшить гибкость суставов таза, – говорил он. – Во втором периоде родов будет тяжелая физическая работа – для изгнания плода. Но самое главное – учись правильно дышать и расслабляться, сотрудничать с силами природы».

На прогулках я рассказывала морякам о своих маленьких открытиях, о том, что роды – целая наука, и постепенно они перестали смеяться. Большинство из них еще не имели детей и наблюдали за мной с интересом и тревогой.

Однако корабль действительно не был базой отдыха: весь экипаж тяжело работал. Алексей уставал и не высыпался, называл судно рухлядью и кучей хлама. Нам приходилось нелегко. И всё-таки радость переполняла меня, когда я видела глаза любимого, чувствовала рядом его длинное тело. Я готова была терпеть качку и токсикоз, лишь бы быть вместе с Алешей.

Однажды Юра сообщил мне о необходимости внутреннего осмотра. Я не настолько узкий специалист, – задумчиво сказал он, но общая картина будет ясна».

Я успела привыкнуть к молодому деликатному доктору и доверяла ему, но темноволосый, голубоглазый Юра был слишком красив. Правильные мужественные черты завораживали, и я старалась не глядеть на него, чтобы не рассматривать родинку возле губ, идеальные изгибы густых бровей, прямой до невозможности нос, гармонично сложенное тело. Избегала заглядывать в большие ясные глаза, представляя, сколько береговых девушек пало под их напором. Это было сиюминутное физическое очарование, но напрасно говорят, будто подобные впечатления быстро стираются из памяти: лицо корабельного медика я помню яснее, чем очертания Эрмитажа.

Он уложил меня под операционную лампу. Прикосновения не причиняли боли, а синие очи заглядывали в такую глубину, какой не видел даже Скала. От смущения меня перестало тошнить. Юра сосредоточенно повторял: «Так, так, всё будет хорошо, отлично…» Потом слегка сжал что-то и спросил: «Не больно?». Я ответила «нет» и внезапно почувствовала, что всё существо захлестывает горячая волна. Хотелось провалиться сквозь стол, сквозь дно корабля и уйти от стыда глубоко под воду.

Я не смогла побороть наступление вызванных Юрой судорог. Щеки горели: «Это – народная медицина?» А он спокойно произнес: «Ты в полном порядке, детка». Напрочь забыв о тошноте, я отправилась на палубу. Испуганно смотрела на темно-зеленые волны Северного моря, вдыхала его свежесть и остро ощущала своё счастье – жить внутри звезды.

Наш балкер следовал в Тернезен, затем в Испанию.

Рожденный в волнах

Корабль жил своей жизнью: железная дисциплина, погрузки, разгрузки, борьба со стихией, устранение неполадок. Каждый ответственно исполнял конкретную функцию и был необходимой частью огромного слаженного механизма. Каждый, кроме меня…

По мере того как рос живот, я всё чаще мучилась угрызениями совести. Мне искренне хотелось приносить пользу команде, но большей частью я только мешала морякам и слушала шутки по поводу женского интеллекта и его резкого снижения во время беременности. Однако сослуживцы таяли, глядя на изменившуюся фигуру, на беспечное лицо будущей матери, не понимавшей еще своей новой роли, и старались оберегать меня. Во время стоянки в Великобритании они отыскали новинку ученого мира – обезболивающий аппарат для родов – и вручили мне от имени коллектива. После чего в кают-компании с любопытством переводили брошюру об импульсных токах и активности маточной мускулатуры.

Море налагает на людей особые узы, и они проявились в нашей команде не сразу – лишь после нескольких месяцев разлуки с землей. Но они помогали терпимо относиться к недостаткам и убеждениям каждого, беречь друг друга. Они поддерживали нашу дружбу спустя много лет.

Возле иллюминатора в нашей каюте висела фотография Летающего Дома. Я могла смотреть на нее бесконечно, как на море… По утрам любимый, зачастую измазанный и усталый, приносил мне в постель теплое молоко и фрукты, прикладывал ухо к животу, а я целовала его пахнувшие машинным маслом руки, гладила коротко стриженные волосы и плакала от беспомощности и счастья…

Солнышко внутри меня подрастало. Срок незаметно подходил…

«Ты теперь тренированная, слушай свою интуицию: она подскажет, что делать, – говорил Юра. – У тебя есть прибор, изобретение ученых. А еще я научу Скалу специальному обезболивающему массажу». На практике второй помощник готовился к работе с мужчинами, роды ни разу не принимал и полагал, что на восьмом месяце я окажусь дома. Но вскоре мы узнали об изменении всеобщего задания: плавание затягивалось, и второй помощник, преодолев замешательство, стал искать решение связанных со мной дальнейших проблем. Можно было попроситься на берег, но я боялась незнакомых врачей, предпочитала надеяться на бога, на корабельного фельдшера и на любимого Скалу.

«Роды становятся общим делом мужчины и женщины, – сказал однажды Алеша в кают-компании. – Непозволительно стоять в стороне! Пусть любимая с гордостью говорит потом: «Мы родили!» – и нежно обнял меня.

– У тебя нет выбора, Леха, – пошутил Игорь.

– Он мне не нужен, – серьезно ответил Скала.

В тот момент я уверилась, что всё будет хорошо.

По прошествии многих лет, оглядываясь назад, я с содроганием думаю о том, что только легкомыслие и самоуверенность молодости открывают перед людьми дверь в невозможное.

* * *

Готовясь к родам, я прочла много необычных историй на эту тему, но не могла перенять ничей опыт. Каждая ситуация была уникальной, в том числе моя. Обнаружилось сходство лишь с роженицей продиравшегося сквозь льды «Челюскина».

Предположительный срок моих родов приходился на время пребывания судна в водах Испании. Однако рассказ о челюскинцах трогал меня за живое: при меньшем везении я могла повторить опыт отчаянной полярницы.

В тридцать третьем году ледокол «Челюскин» вышел из Мурманска в разгар полярной ночи. Геологи случайно открыли на Чукотке месторождение ценных металлов, и Совнарком принял скоропалительное решение: построить там шахту, обогатительную фабрику и социалистический поселок. В состав экспедиции умудрилась попасть женщина. Беременная Елизавета отправилась в плавание вместе с мужем-офицером. В отличие от нас со Скалой, живших в обычной каюте, она занимала каюту-люкс, состоявшую из гостиной, спальни, ванной и прихожей.

Затея со строительством не принесла ожидаемых результатов: добывать оловянную руду на краю света, за Полярным кругом, оказалось в несколько раз дороже, чем покупать готовое олово в Малайзии, куда время от времени ходил теперь наш балкер.

Лиза родила в пути дочку. Она сказала морякам: «Еще никто не появлялся на свет посреди Ледовитого океана во время полярной ночи. Мы находимся в Карском море, и пусть ее имя будет Карина». Мужчины пришли в восторг. Капитан написал на судовом бланке свидетельство о рождении и приложил корабельную печать. С тех пор во всех документах Карины в графе «место рождения» значилось: «Карское море. Ледокол «Челюскин», и указывались точные координаты. «Вот бы и нашему ребенку – так, – подумала я, – только в Атлантике!»

Самое интересное – как Лизе дались роды – в журнале не описывалось. Однако юная мать и новорожденная дочь сорок дней прожили в своей каюте и чувствовали себя прекрасно. Поэтому я почти успокоилась.

Постепенно нам с Алексеем стала казаться странной обычная береговая ситуация, когда бледный муж сдает жену в роддом, мучается у телефона в ожидании известий, а потом отмечает рождение ребенка в компании друзей. Было естественнее находиться вместе. Скала говорил, что не представляет, как его нежная, чувствительная Олеся может рожать, ведь она плачет из-за каждого пустяка. «Не отойду от тебя, даже если погонишь, – смеялся он. – Если не сможешь, я сам его вытащу».

В столь трудной и загадочной ситуации мне действительно очень нужна была поддержка Алеши, его нежные слова. Рожающая женщина не способна отслеживать ход дела. Ей больно, страшно и хочется кому-то доверять. Самое доброжелательное отношение медработников не может заменить присутствие любящего, родного человека. Что говорить о недоброжелательном… Некоторые роженицы до конца жизни не могут оправиться от психологических травм, полученных в такие моменты. Последние недели беременности я особенно верила в сильный, холодный рассудок Скалы, хотя понимала амплитуду его переживаний. «Появление на свет ребенка от любимой женщины, – говорил он, – мало с чем может сравниться по накалу страстей».

В один из июльских дней мы вошли в порт древнего города Ла-Коруна¹⁸, куда некогда прибывали многочисленные паломники, направлявшиеся в Сантьяго-де-Компостела. Я с усилием поднялась на ступени металлической лестницы и, как первооткрыватель, начала рассматривать долгожданный берег. С корабля уже различались гладкие, вылизанные волнами прибрежные камни и трепетавшие на ветру невысокие пальмы.

Срок родов еще не совсем подошел, однако внизу живота появилась боль, и я запаниковала. Осмотрев меня, Юра сказал, что ребенок опустился, и срок я до конца не дохожу.

Команду отпустили на берег. Мне было предложено остаться, но я не желала пропускать долгожданную стоянку.

При входе в порт я видела небольшой замок, некогда защищавший город со стороны моря, и знала, что в расположенном там археологический музее выставлены находки времен кельтов и римлян. Кроме того, через бухту от замка, на полуострове, виднелся маяк, построенный Римской империей и прозванный «Башней Геркулеса». Он был старейшим действующим маяком в мире, и я хотела подобрать возле него на память камешек.

Название дал король Альфонс Десятый. Желая придать Ла-Коруне больше величия, он написал в своем сочинении, будто старый маяк воздвиг Геракл в честь своего десятого подвига – победы над великаном Герионом.

Становясь от волнения суеверной, я надеялась, что легенда о герое-силаче придаст мне сил перед шагом в неизвестность…

Неожиданно я загорелась идеей о родах в воде, которые казались естественными и пугали меня меньше, чем страдания на медицинском столе. Я знала: Юре, как врачу, был бы интересен этот эксперимент.

«Ну, раз уж мы здесь… – Он напряженно наморщил лоб. – Почему бы не попробовать… Если процесс начнется. Вода должна облегчить дело. Такие роды считаются теперь прогрессивными. И для малыша меньше стресс: он провел в воде почти девять месяцев».

Скала был категорически против, но потом уступил. Мы находились на берегу и в любой момент могли вызвать «скорую», либо сами уехать в больницу, где имелось любое медицинское оборудование.

Таким образом, трое отчаянных – я, мой любимый и недоучившийся доктор – собрали необходимые пожитки и покинули базу бункеровки транзитных судов.

Вдоль дороги росли королевские пальмы. Их листья слегка шелестели, покачиваясь в потоках бриза. Мы отправились в город, а затем на такси – в сторону пляжа Santa Cristina.

Шел теплый дождь. Мокрая и довольная, я с волнением прислушивалась к своим ощущениям. Сердце радостно колотилось: неужели я рожу в волнах Атлантического океана? Это желание было не столько проявлением авантюризма, сколько огромной верой в любовь и в естество природы.

Мы обогнули мыс и оказались в безлюдном месте. Тесно стоявшие пальмы, шурша косматыми макушками, закрывали нас от посторонних глаз. В узких промежутках между стволами разросся густой кустарник. Дальше тянулся песок дикого пляжа, окруженный со стороны воды рифами.

Мужчины еще надеялись, что прогулка пройдет как обычный променад и мы успеем вернуться на корабль. Однако при ходьбе я почувствовала схватки.

«Что ж, ребенку виднее, – вздохнул Скала. – Держись, любимая!»

Я вспомнила свои сны о заоблачных витиеватых воротах. Таинственный пришелец уже стоял на пороге и заглядывал в земную жизнь… Я думала об этом моменте десять лунных месяцев, и все равно он наступил неожиданно.

Не обременяя себя купальником, я отправилась к воде. Дождь кончился, теплый ветер приятно щекотал кожу, не встречая никаких препятствий. Скала надел на меня маску и ласты, и я долго ныряла в прибрежных волнах. Пытаясь расслабиться, представляла себя русалкой. Мысленно просила помощи у Бога, у Поющего Духа, у Нептуна и у Солнца…

Прозрачная вода бухты позволяла заглядывать в глубину. Созерцая подводную жизнь, я успокаивалась и уже не ждала от своего организма ужасных сюрпризов. Задержки дыхания, плавные равномерные движения создавали комфортное состояние. Природная ниша, где мы обосновались, казалась уютной: со стороны извилистого берега ее заслоняли остроконечные скалы, а перед глазами открывался бирюзовый простор.

Я села в воде на колени Алеши, он обнял меня, шепча на ухо: «Зайка, милая, всё получится…» Его прикосновения были, как всегда, завораживающими, и напряжение постепенно перешло в экстаз. Я закричала от удовольствия и боли. Эти минуты шипами врезались в память…

Начали нарастать схватки, и Юра вытащил меня на берег. Он говорил: «Нужно больше двигаться, приседать и петь протяжные песни – так будет легче».

Несмотря на боль, я смеялась. На пустынном берегу теплой Испании три русских голоса что есть мочи орали: «Ой, мороз, мороз…»

Бушевало новое, ни с чем не сравнимое торжество жизни.

Сияла бирюзовая даль, тихо шептались волны, наполняя меня безотчетной, смешанной со слезами радостью. В перерывах между схватками, лежа на большом плоском камне, мы пытались беседовать. «Вот как, Кызылкум и Тянь-Шань, – говорил Юра, пытаясь отвлечь меня. – Я и не знал, что Скала – настолько нетипичный представитель своей профессии. Получается, он – бродяга! А большинство моряков – домоседы. Их дом – корабль! Все суда схожи между собой. Море, не считая Арктики, тоже всегда одинаковое. Мимо скользят чужие берега, чужие лица. Это все равно, что стена соседнего дома, которую видишь по утрам всю жизнь! И вдруг – такая смена обстановки!» – «Во загнул», – тихо отвечал Алексей, с тревогой заглядывая мне в глаза. «Если б не его бродяжничество, – пыталась шутить я, – мы бы сейчас здесь не рожали…» – «Скажи правду: никто из нас не рожал бы уже никогда», – проворчал Алеша. Если не могла говорить, я прижималась к любимому, как птицы жмутся к скалам во время шторма. Он гладил мои плечи и шею, и я чувствовала на своих волосах его взволнованное дыхание. Казалось, он видел физическую боль душой и забирал часть свалившегося на меня испытания…

Когда стало совсем тяжело, мы отправились в воду. Я присела, облокотившись о камень. Скала крепко удерживал мое ставшее непослушным тело, а Юра массировал поясницу. Казалось, в мире не осталось ничего, кроме них двоих и моей боли…Я кричала, а они снова пели, пытаясь придать ритм моему дыханию. В те минуты, пытаясь подражать низким мужским голосам, я поняла великий смысл гортанных шаманских звуков: они призваны облегчать боль – как физическую, так и душевную.»Терпи, детка, – голос Юры доносился будто издалека. – Всё отлично, ты молодец. Еще немного…»Нас мягко окутывал ранний вечер. Среди розовых облаков, скопившихся над горизонтом, появился, как во сне, наш призрачный Летающий Дом. Казалось, моя душа устремилась туда, а тело осталось в дрожащих от волнения руках Алёши.

В прозрачной воде, на камне, сидел маленький крабик…Казалось, весь мир застыл и отодвинулся от меня, как в перевернутом бинокле. Я держала руку на голове маленького пришельца, не совсем еще понимая, что это, и чувствовала, как он продвигается вперед. Еще мгновение – и малыш появился целиком. Я замерла от неожиданности, а Скала подхватил своё детище.

Через несколько секунд свободного парения в воде наш мальчик оказался в объятиях отца, а потом щурил глазки и фыркал, пока доктор умывал его.

Смех отдавал в живот резкой болью, но я не могла не смеяться: у забавного человечка был Алёшин разрез глаз, Алёшины длинные пальцы.»Вот и всё, свершилось», – тактичный, внимательный Юра осторожно положил меня на камень и оставил наедине с маленькой семьей: нам предстояло ждать плаценту.

Это время, очень нежное и интимное, дано людям для нового семейного знакомства. Мы с Алёшей, обнявшись, пораженно оглядывали друг друга, словно увиделись впервые в жизни, и, как при первой встрече, не могли найти слов. Благодарность, любовь и сочувствие, возведенные в немыслимую степень, стирали нас, казалось, в искрящуюся пыль. Сверкающие частицы перемешивались и сжимались в единственную звезду…

Счастье выросло в объеме, словно раньше была лишь прелюдия. Теперь оно наполняло не только душу. Подобное золотому сиянию, оно вырвалось в открытое пространство и стремительно заливало весь мир.

Маленькая пухлая щечка касалась моей груди. Мы изучали наше общее создание, тихо радовались гримаскам, зевкам и движениям мальчика, целовали его и друг друга. «Это – Даня, – наконец сказала я, сильнее прижимаясь к плечу Скалы. – Даниил Алексеевич». – «Согласен, – улыбнулся Алеша. – Моя ты любимая…»

Час спустя бледный, но сияющий отец перерезал пуповину и перевязал ее шелковой ниткой. Наш малыш сделал первый шаг в самостоятельную жизнь. Доктор расстелил на песке простыню, и мы легли отдыхать, наслаждаясь своим чудом. Даня тихо спал, а я смотрела на него, не в силах поверить: неужели это мой сын, мой и Алёшин? Настолько настоящий, что даже дышит?

«Алеша, это же ты и я… Я хочу, чтоб их было пять…» Скала молча кивал. Я ощущала на своей щеке его слезы…

Юра позвонил на судно, и вскоре все узнали о том, что нарушителей порядка стало трое.

Покинув возле порта машину, мы оказались в центре толпы. Измученные лица, моя неровная походка, белый сверток в руках сосредоточенного Скалы с торчащими оттуда крохотными ножками привлекли всеобщее внимание. Прохожие, не стесняясь, спрашивали: «Вы здесь родили?» Удивлялись и поздравляли нас.

Второй вопрос был: «Когда?» Я отвечала: «А вот… только что!» Жизнерадостные испанцы оживленно жестикулировали, спрашивали имя первенца и восклицали: «О, Даниэль!»

На корабле нас ждал экипаж. Горло сдавили рыдания, когда я увидела встревоженные лица моряков, рядом с которыми переживала свою беременность.

С цветами в руках они бросились обнимать нас четверых и качать смущенного, но довольного Юрия. А я, сбиваясь и глотая слезы, пыталась сказать «спасибо»… За то, что были рядом, что помогли без разочарования и страха пережить рождение подарка любви.

2009