Пролог

Поэт

Подойди сюда, моя сладость.

У меня есть история, которую я хочу рассказать. Я развлеку тебя, обещаю. Это я умею делать лучше всего. Если ты взглянешь на мой наряд с его шелковыми оборками и будоражащей кожей, моя специализация станет тебе куда понятнее.

Да. Именно так. Иди ко мне.

И не бойся, ибо я знаменит. Мой голос вкрадчив, мои слова пикантны, а улыбка порочно красива. Придворные так и говорят, поднося кубки к губам. Их зубы скрежещут по краям чаш, губы окрашены вином, когда они обсуждают мои умения — те, что я демонстрирую как в тронных залах, так и в постелях.

Я знаю, что говорят люди, ибо я чуток к шёпоту при этом сладострастном дворе. Слухи плывут по коридорам, их подробности разносятся на эротичных ветерках, и их так легко поймать, если ты сможешь.

Разве я не упомянул, что живу в замке? Скоро ты узнаешь об этом больше.

И вправду, я завладел твоим вниманием. Превосходно.

Меня зовут Поэт. А тебя?

Тсс. Дай угадаю.

А теперь позволь мне перечислить свои достоинства. Я могу скользить по полу, перетекая словно жидкость, насмехаться за твоей спиной и красть твои стоны одним лишь прикосновением. Я говорю с красноречием хитреца. Если ты хорошенько попросишь, я порадую тебя рифмой — парой стихотворных строк, сплетённых ради твоего удовольствия.

А если попросишь быть ласковее, я могу одарить тебя этой рифмой наедине — так, как тебе понравится.

Я — безделушка, аксессуар Короны. Я — загадка, гениальная шлюха, скрытый мотив.

Тем проще тебя перехитрить.

Я — лучшая шутка, которую ты когда-либо узнаешь. Если ты меня разозлишь, я сражу тебя словами, ибо мечи — это игрушки рыцарей, в то время как я использую куда более проникающее оружие.

Это не значит, что я не умею обращаться с клинком. Умею.

Много раз я держал его при себе, незаметно ускользая от этого двора; мой силуэт скользил сквозь тени, а стража ни о чём не догадывалась. В такие ночи оружие было необходимостью, а достижение моей бесценной цели — моего маленького опасного секрета — стоило любого риска.

И всё же, мой ум острее клинка — и даже прекраснее, чем трах. И, ах, это величайший триумф, потому что он ставит на колени даже самых искусных в этом королевстве.

Ибо лишь умный человек знает, как сыграть шута.

Однако ни один из этих навыков не способен обмануть сильную волю. Недавно я усвоил этот урок сполна.

Я видел её. Я наблюдал за ней.

Вскоре я заполучил бы её. Но ещё скорее я потерял бы в ней самого себя.

Так позволь же мне рассказать тебе, как я ввязался в греховную битву с могущественным противником.

Не с королём. И не с королевой.

Нет. Я выбрал их дочь.

1

Бриар

Я глубоко вдохнула цветочный воздух и задержала дыхание.

Задержала его как следует.

За стенами замка закат заливал горизонт оттенками темно-красного и лихорадочного золота. Покатые крыши нижнего города, поросшие мхом, образовывали северный полумесяц вокруг этого дворца. И, окружая и то, и другое, по всей панораме раскинулись пологие холмы, где дрожали цветы и с шумом хлопали травы.

А за ними стоял лес полевых цветов.

Вцепившись в перила балкона, я выдохнула и сощурилась, глядя на этот вид. Согласно преданиям, этот знаменитый лес пробуждал самые безрассудные желания. На некоторых полянах и в лощинах воздух источал ароматы, которые толкали людей на всевозможные импульсивные поступки.

В этой дикой глуши творились провокационные вещи. Не менее провокационные вещи происходили и при этом дворе.

Мои пальцы сильнее сжали перила. Я изучала панораму, устланную бахромой зелени, словно сошедшую из фейских преданий. Отец, бывало, с величайшей нежностью говорил, что это место пробуждает нимфу в каждом. Во мне — в особенности.

Но если бы отец был жив сегодня, если бы он знал меня нынешнюю, он бы ошибся.

Я отвернулась от пейзажа и вошла в пределы своих покоев. Интерьеры были украшены букетами пионов и льняным постельным бельем, легким, как крылья мотылька. В пространстве преобладали оттенки темно-зеленого — тот самый цвет, который, казалось, пробуждал тебя в ту секунду, как на него падал взгляд.

Лесной зеленый, сочный цвет Весны.

Меня воспитали на благоразумном коричневом. Осень — край здравого смысла и безмятежности. Мой народ и мое убежище.

Один месяц. Один месяц при этом греховном дворе, а затем я вернусь домой.

Мой дорожный сундук был уже распакован. Закутавшись в пеньюар, я шагнула к гардеробу, чтобы выбрать платье на вечер.

Когда мой взгляд наткнулся на кровать, я остановилась как вкопанная. На одной из подушек небрежно лежала алая лента, словно кто-то специально ее там раскинул.

Я обернулась вокруг своей оси, внимательно осматривая комнату.

Никого. Я одна.

Единственным человеком, который недавно находился в этих покоях, была служанка — болтливая пташка, явившаяся с полотенцами и сплетнями. Правда, лента могла оказаться случайной оплошностью, кем-то забытой принадлежностью для шитья. Вот только я не помнила, чтобы эта полоска ткани лежала там пару минут назад, хотя служанка давно уже ушла.

Нет, в моих покоях был кто-то еще. Кто-то, кому хватило наглости вторгнуться без моего разрешения. И этот кто-то хотел, чтобы я об этом знала.

Я была не чужой в этом королевстве с его склонностью к кутежам — не считая излишеств и распутства, — но это было странно. И дерзко. Даже дворянин не позволил бы себе такую анонимную вольность. Да и я должна была услышать шум с балкона.

Поджав губы, я промаршировала к кровати, сдернула ленту с ее насеста и бросила в ближайший ящик. Вот так. Едем дальше. Я разберусь с этой нахальной вещицей позже.

Дверь распахнулась. Мама впорхнула внутрь, полетела прямо к кровати и бросилась на нее.

«М-м-м», — проворковала она, смежив трепещущие веки и поглаживая пуховое одеяло.

— Твоя кровать такая удобная.

Я уперла руки в бока:

— Мама.

— Все эти перышки.

— Мама.

— Да, дорогая доченька?

— Сегодня ты здесь не спишь.

Она по-кошачьи зарылась в пух:

— Так мягко. Так по-королевски. Сегодня вечером я хорошенько отдохну.

— Я знаю, что ты меня слышала.

Королева Осени Авалея издала драматичный стон:

— Ты не понимаешь. В Весне полнолуние, а спать одной — плохая примета. Мы должны объединить силы. Женщина никогда не знает, когда фантом или инкуб может прокрасться в ее покои, чтобы заявить на нее права под покровом ночи.

— Ты уже совершеннолетняя, — невозмутимо произнесла я. — Справишься сама.

— Какая ты строгая к своей маме. Чем я это заслужила, Бриар?

Пока она притворно дулась, в моей груди вспыхнула волна нежности. Я любила ее. Она любила меня. Проблема была не в этом.

Проблемой был отец. Память о нем жила между нами, дремала в наших комнатах и пировала за нашим столом. Изо дня в день он то связывал нас вместе, то разрывал на части.

Давным-давно я совершила по отношению к нему худшее, на что была способна. Я не могла этого исправить, а его больше не было. Но сколько бы лет ни прошло, как бы я ни пыталась искупить вину и исправиться, быть идеальной для остатков нашей семьи — вина была вечной.

Я не заслуживала маминой привязанности. И я не могла позволить себе привязаться самой.

Она театрально заворочалась, задействовав не только сверкающие глаза, но и все свое тело; ее конечности потянулись к изножью кровати, а волосы, источающие свежий аромат яблок — рыжие, как у меня, но выцветшие до цвета ржавчины, — разметались по подушке.

Если не считать наших локонов, мы были совершенно не похожи. Когда я родилась, народ Осени ожидал увидеть еще одну драгоценность, девушку, одаренную мамиными зрелыми, пышными формами.

Вместо этого они получили меня.

Для наивных и лишенных воображения принцессы должны были быть прелестными, от ухоженных пальчиков на ногах до отполированных корон. Принцесса обладала желаемыми чертами: длинными локонами, губками-розочками, достойным ростом. Королевские особы были вершиной красоты.

Никто не представлял себе наследницу невзрачной или простушкой. Или, упаси Сезоны, резкой. Принцесса была бутоном цветка, а не шипом.

Что ж. Это единодушное предположение было весьма глупым.

Как бы там ни было, Осень не ожидала такую девушку, как я. Узловатый двадцатилетний куст ежевики со стальными радужками, острыми чертами лица и телом-прутиком. Я не видела в этом проблемы, за исключением того, что я была слишком похожа на мертвого отца и недостаточно — на живую мать. Наши подданные хотели, чтобы будущая королева была добродетельной, но при этом — точной копией матери: сияющей, сладострастной и переполненной тем, что они называли общительностью. Она была мудрой правительницей, но у нее были свои, дружелюбные способы добиваться желаемого. Когда-нибудь и у меня появятся свои, опирающиеся на здравый смысл и непоколебимый разум. Мне не потребуется обожание народа, только их уважение и преданность.

— Ой-ой, — сказала мама. — Ты выглядишь сердитой. Что на этот раз?

Матрас прогнулся под ее фигурой, когда она похлопала по месту рядом с собой:

— Иди сюда. Присоединяйся и выкладывай все как есть.

Образ мамы, распростершей объятия навстречу моим тревогам, душил меня тоской. Ее желание разделить со мной постель не имело ничего общего с полнолуниями, привидениями или легендами вроде инкубов, а лишь с желанием воскресить ту близость, что была у нас раньше, когда я была ребенком. Тогда мы были полноценной семьей, до того, как это место стало хранить в себе болезненные воспоминания.

Мне хотелось свернуться калачиком рядом с ней и все объяснить. Хотелось запротестовать, сказать, что ей следовало оставить меня в Осени, где я могла бы помогать управлять королевством в ее отсутствие, вместо того чтобы поручать это нашим советникам.

Однако сама мысль о том, чтобы довериться кому-то — кому угодно, — вызывала у меня тошноту.

Таинственный подарок, оставленный мне, был еще одной досадной неприятностью. Но если бы я показала ленту маме, она бы лишь начала дразнить меня за то, что я воспринимаю этот жест слишком всерьез. Известная как самый коварный и распутный из дворов, Весна процветала в целом мире от вечной осенней листвы моего родного дома. Каждый год Королевские семьи съезжались в этот регион на Мирные Переговоры — собрание для поддержания перемирия между Темными Сезонами. Это было важное дело, но невидимый груз давил мне на плечи. Ожидание сегодняшнего приветственного пира грызло меня изнутри. Мне не доставляло удовольствия ни пить, ни танцевать.

Уж точно не танцевать.

Принцесса никогда не ставит себя на первое место.

В самом деле. Я не имела права предаваться мрачным мыслям. Эта поездка была не обо мне.

Я отошла к гардеробу:

— Нам нужно собираться на пир.

Вот только не одета была лишь я одна. И прозвучало это строже, чем я задумывала.

Над туалетным столиком висело зеркало. В его отражении мама вздрогнула, и это зрелище царапнуло меня раскаянием. Я открыла рот, чтобы извиниться, но в этот момент она выдавила на лицо улыбку. Она спустила ноги с матраса и скользящей походкой направилась ко мне, покачивая своими пышными бедрами из стороны в сторону, словно была зачата при этом рискованном дворе, а не в Осени.

Как ей удавалось двигаться так непринужденно? Как она умудрялась быть такой гибкой — достойной нашей консервативной родины и в то же время способной сливаться с этим нескромным краем, словно хамелеон?

Я повернулась лицом к гардеробу. Вешалки были забиты теплыми цветами Осени, плюс несколько альтернативных нарядов, сшитых специально для Весны. Из этого многообразия я выхватила величественное платье из орехового дамаска с изысканным кроем и простыми, чистыми линиями. Зубчатый воротник должен был компенсировать короткие рукава, а роскошная ткань превращала прямолинейный фасон из будничного в праздничный.

Никакой отделки. Никакого бисера. Никакой чепухи.

— И это ты наденешь? — поинтересовалась мама.

Каждый мой позвонок напрягся.

— Да.

— Тогда я перефразирую: это не годится. Только не при этом дворе.

Потянувшись через мое плечо, мама засунула руку в шкаф и вытащила одну из альтернатив — новый дизайн, который она заказала у портних. Я покорно позволила ей застегнуть на мне пуговицы. Шелковое платье цвета сосновой хвои имело рукава до локтей, глубокий квадратный вырез и тугой лиф, который приподнимал мою грудь до отказа. Подол пышно собирался вокруг коленей, в то время как более длинная юбка из более светлого, гармонирующего зеленого шелка расходилась книзу, своими складками напоминая перевернутые лепестки.

Затем последовали два украшения: золотой пояс, вырезанный в форме листьев, и подходящая пара заколок для волос. Мама поспорила со мной. Она настояла на том, чтобы заколки убрали от лица лишь половину прядей, позволяя остальным небрежно рассыпаться по спине — в стиле Весны. От этой перспективы у меня свело желудок. Осенняя женщина никогда бы так не поступила — в моей стране царили косы и головные уборы, — а позволить волосам буйствовать означало напроситься на колтуны. Вдобавок ко всему, это привлекло бы мужское внимание того сорта, в котором я не нуждалась.

Сидя за туалетным столиком, я продрала волосы щеткой, заплела локоны в косу на макушке и закрепила заколками.

— Я будущий монарх, а не русалка.

Мама всплеснула руками:

— Ох, Бриар. Я сдаюсь.

Не прошло и мгновения, как появилась компания в вихре атласа. Семь придворных дам, все моего возраста и с поцелованной солнцем кожей, от персиковой до смуглой, что резко контрастировало с моей бледностью. Дамы Королевы Весны.

Стайка впорхнула в комнату, покачивая бедрами с уверенными взглядами. Увидев королеву, они расплылись в улыбках и бросились через всю комнату. Когда они наконец вспомнили, что нужно остановиться, дамы наткнулись друг на друга, а затем разразились озорным хихиканьем. Каденс. Фрейя. Лизетт. Вейл. Пози. Квеста. Рианнон.

Они опустились в изящном ряду реверансов, каждая ворковала: «Ваше Величество», и «Величество», и так далее, пока все семь не исполнили свои приветствия.

Последовала пауза. Я ждала, пока Семерка наконец опомнится.

— Ваше Высочество, — хором произнесли они мне, но уже не в той радостной октаве, которой удостоили маму.

Они слетелись к ней, окружив королеву, словно нимфы, с энтузиазмом щебеча наперебой: «С возвращением!», «Мы по вам скучали!», «Сегодня на пиру будет так весело!», «Я сгораю от похоти!», «Она всегда сгорает от похоти!», «Но сейчас у меня исключительная похоть!», «Нет, правильнее сказать — одержимость!».

Семерка перечисляла гуляк, которые будут присутствовать на сегодняшнем мероприятии, от дворян до женщин-солдат. Однако они постоянно возвращались к развлечениям, намекая на пикантное представление, но утаивая детали. Они бросали друг на друга многозначительные взгляды и восторгались своей восхитительной тайной. Между изысканным весельем и весельем Весны существовала тонкая грань.

Легкомысленное в лучшем случае. Непристойное в худшем. В моей голове пронеслись видения шпагоглотателя, обернутого в набедренную повязку и вымазанного маслом. Это, а еще эротический танец, предполагающий еще меньше одежды.

Я пригвоздила себя к стулу у туалетного столика, наблюдая, как эта кипучая компания демонстрирует свои платья, широко раскидывая юбки. На их руках звенели браслеты. Один из нарядов мог похвастаться высоким разрезом и виднеющейся подвязкой, обхватывающей бедра девушки. Словно чтобы подбодрить себя, три дамы сымитировали классический танец Весны в качестве прелюдии к вечеру. Троица напевала мелодию, кружась друг вокруг друга в построении, которое умудрялось излучать живость, очарование и чувственность.

В перерывах между беседами с остальными девушками мама улыбалась и одаривала танцовщиц комплиментами.

Я хранила молчание, сжимая руки на коленях.

— Присоединяйся к ним, Бриар, — подбодрила мама. — Давай же. Ради меня.

Я уже ранила ее однажды. Я не могла отказать.

И все же это ничем хорошим не кончится.

После секундного колебания я встала и приблизилась к троице покачивающихся фигур, изо всех сил стараясь держать подбородок высоко. В то время как дамы кружились, я двигалась так, словно была сделана из дерева. Каждая связка напряглась, я была скована так, будто меня сколотили гвоздями.

Мама поднялась со своего места у закрытого камина.

— Если вы меня извините, — объявила она, и кисточки пояса на ее талии стукнулись друг о друга. — Составьте Бриар компанию.

Она качнула пальцем в мою сторону и беззвучно произнесла губами «Оставайся», после чего ушла.

Я внутренне страдала. И была совершенно уверена, что остальные тоже. Три танцующие девушки воздержались от словесной реакции, когда я оттоптала им пальцы на ногах. Вместо этого они лучезарно улыбались мне в лицо, хотя за моей спиной троица обменивалась совершенно иными взглядами.

Пози была одарена роскошными формами, как у мамы, носиком, крохотным, как цветок, в честь которого ее назвали, и цепочкой вытатуированных бутонов, обвивающей ее ключицу.

Темная кожа Вейл выгодно оттеняла ее бордовые радужки, которые совпадали с оттенком ее волос.

Вечнозеленые локоны Каденс каскадом спадали по ее лебединой фигуре.

Рианнон и Лизетт продолжали болтать. Фрейя и Квеста присоединились к танцу, что позволило Пози оторваться от них и воспользоваться возможностью сунуть нос в мои вещи. Она оценила всё: от моих туфель, выстроенных в аккуратный ряд у гардероба, до моего личного пера и стопки любимых иллюминированных рукописей.

Удовлетворившись осмотром, Пози посеменила к окну и распахнула его. Не успев и на мгновение погрузиться в свои мечты, девушка ахнула:

— О, это он!

Танец оборвался. Началось столпотворение. Дамы ринулись к подоконнику — да что же это такое? — и протиснули головы в проем.

— Ваше Высочество, вы обязаны взглянуть, — прошептала Пози.

— Долгим, пристальным, непристойным взглядом, — промурлыкала Фрейя.

— Ваше Высочество, можно мы посмотрим на него с вашего балкона? — взмолилась Квеста.

— Ты с ума сошла? — спросила Вейл, обвивая темной рукой талию Пози. — Оттуда он нас услышит.

— Если девичий писк Пози его уже не насторожил, — сказала Рианнон.

— И он нас увидит, — добавила Лизетт.

— Нет, не увидит, — поручилась Квеста. — Хватит нагнетать панику.

Каденс провела пальцем по подоконнику:

— Дьявол, возьми меня жестко.

— Или возьми в плен, — поправила Вейл, заслужив порцию смешков.

— Ваше Высочество, — прочирикала Пози. — Вы его упустите.

Нет, не упущу. Я не спеша подошла к ним, едва ли находясь в настроении суетиться из-за какого-то жеребца. Группа расступилась, позволяя мне выглянуть в окно и изобразить интерес ради них. Вид охватывал не только холмы Весны, но и один из садов внизу.

И, словно внезапно участившийся пульс, там оказался он.