Служил у прасолов Кольцовых в гуртовщиках один молодой, родом из Чертовицкого, мужик. Его звали Прохор Павельев.

Это был рослый, добродушный и простоватый малый с едва пробивающейся рыжеватой бородкой и с доверчивыми синими, как бы детскими, глазами. Его сила удивляла всех. Однажды на кольцовский двор краснобай-цыган привел медведя. За спором Прохор схватился бороться с косолапым и под общий хохот многочисленных зевак одолел его и повалил на землю. То ли от конфуза, то ли оробев от рева и гогота восхищенных зрителей, медведь сломя голову кинулся в ворота и сшиб с ног двух мещан и консисторского чиновника. Медвежий вожак — черный, кривой на один глаз, мужик, — кляня Прохора на чем свет стоит, побежал ловить перепуганного медведя, а чиновник грозился взыскать судом за измаранную шинель.

Прохор был прост и наивен, как малое дитя, и все, что ему ни говорили, брал на веру, отчего над ним часто подшучивали и он попадал впросак, но никогда не обижался на шутников и, несмотря на свою лошадиную силу, никакого им зла не причинял. Напротив, он сам потом, раскусив в чем дело, весело смеялся вместе со всеми и простодушно удивлялся своей доверчивости.

Была у него еще одна любопытная черта: когда он о чем-нибудь размышлял или, как говорили, «задумывался», — дело валилось у него из рук и обращаться к нему было бесполезно: он весь уходил в глубь себя, и мира для него в такие минуты как бы не существовало.

В ту пору, когда Прохор нанялся в гуртовщики, Алексею Кольцову было двадцать восемь лет и он самостоятельно вел все торговые отцовские дела. Старик хоть и недолюбливал сына, но доверял ему во всем, да и как было не доверять, когда Алексей водил знакомство и дружбу со столичными князьями и графами, и даже шел слушок по Воронежу, будто сам государь-император изволил его принять у себя во дворце, куда допускались самые разве только важные господа, и ниже генерала там, пожалуй, и не видывали…

Таким разговорам, может, и не дали бы особой веры, да в это же лето в Воронеж приезжал царский наследник и весь город с завистью и изумлением видел, как царский воспитатель, его высокопревосходительство господин Жуковский, запросто, запанибрата, прохаживался с Алексеем по Дворянской улице, заходил в гости к Кольцовым и пил у них чай. После этого случая все в Воронеже стали лебезить перед Алексеем и всем он вдруг сразу полюбился.

От всей души полюбил его и Прохор, но только ему было неважно, что Кольцов прогуливался под ручку с самим Жуковским, да он и не знал, кто это такой — Жуковский.

В конце лета старик Кольцов велел Алексею ехать «на линию», то есть в азиатские степи, где можно было по дешевке купить скот. В такие длительные поездки Алексей брал с собой трех-четырех надежных гуртовщиков. И на этот раз он отобрал себе в товарищи четырех человек, в числе которых был и Прохор.

Стоял теплый сентябрь, ехать было хорошо. Кольцова все радовало: вон в побуревшей траве лисий хвост мелькнул, вон ястреб камнем упал в полынную заросль, вон круглое озерцо блеснуло… У речки либо у озера становились на ночлег, разжигали костер и варили ужин. Кашеварил обычно дед Пантелей — балагур, тертый калач, — такой старый, что помнил царицу Екатерину и Суворова. Однако, сколько ему было лет, не знал, а только говаривал:

— Лет-то, лет, да и годов… Чего их считать, что они — деньги, что ли?

Два других гуртовщика были братья-близнецы Ельшины — Иван да Федор. Оба коренастые, чернобородые, с разбойничьими глазами, и до того похожие друг на друга, что если бы не серьга в Ивановом ухе, так их и различить было бы невозможно. Они все больше помалкивали, молча ужинали, а поевши, сразу заваливались спать. Ложился и Пантелей, но перед сном долго шептал молитвы, кланялся на восток, а потом, уже, улегшись, кряхтел и ворочался: от ночной сырости у него болели ноги.

Кольцову же не спалось. Примостившись поближе к костру, он или читал какую-нибудь книжку, или что-то записывал в свою небольшую, обшитую кожей тетрадку.

Прохор тоже не вдруг ложился и тоже, как и Кольцов, подолгу сиживал у огня, вырезая ножом на ореховой палке затейливые узоры. Время от времени он искоса поглядывал на Алексея: тот читал книжку, улыбался, хмурился…

Тишина стояла ночью в степи, только иной раз встревоженная лошадь всхрапнет, загремит цепью или тоненько пискнет над головой невидимая ночная птица — и снова тишина да небо, усыпанное далекими звездами. И уже успокоится, уснет Пантелей, и на деревенской колокольне сонный звонарь пробьет полночь, а Кольцов все не спит, все читает…

И вот как-то один раз, когда Кольцов что-то записывал в свою тетрадку, Прохор возьми да и окликни его:

— Васильич! А Васильич!

Кольцов не отозвался. Он кусал кончик карандаша и так глядел на огонь, точно что видел там в веселых языках жаркого пламени, в красно-золотых городах нагоревшего крупного жара. Прохор удивился и, привстав на колени, заглянул в костер: нет, ничего такого там не было.

Тогда он оробел, подумал — уж не приключилось ли что с хозяином и, когда тот, оторвав взгляд от костра, стал записывать в тетрадку, снова окликнул Кольцова, Алексей мотнул головой и продолжал писать.

«Нет, погоди, — подумал Прохор, — я так от тебя не отстану…»

Он дождался, когда Кольцов кончил писать, и снова окликнул его.

— Ты чего? — обернулся Кольцов.

— Ты меня, конечно, прости, Васильич, — сказал Прохор, — но вот гляжу я на тебя и никак, братец ты мой, в толк не возьму: чего это ты все в китрадку списываешь?

Кольцов улыбнулся.

— Нет, ты не смейся, Васильич, ты мне лучше скажи… а то я как бы задумываться не начал, я тогда скучный делаюсь, беда…

— Иди сюда, — сказал Кольцов и, развернув тетрадку, начал читать нараспев: — Соловьем залетным юность пролетела, волной в непогоду радость прошумела… Пора золотая была да сокрылась, сила молодая с телом износилась…

Прохор слушал, глядя на Алексея, замирая от удивления. А тот все пел:

— От кручины-думы в сердце кровь застыла… Что любил, как душу, и та изменила… Как былинку, ветер молодца шатает, зима лицо знобит, солнце сожигает… До поры до время всем я весь изжился, и кафтан мой синий с плеч долой свалился…

Кольцов вдруг замолчал, у него задрожали губы, голос пресекся. Он сунул за пазуху тетрадку, встал и шибко пошел прочь от костра.

Прохор улегся, но сон не шел к нему. Далекая песня, как весенний протяжный ветер, звенела в ушах: «До поры до время весь я всем изжился, и кафтан мой синий… с плеч долой свалился»…

Кольцов так и не вернулся к костру, и Прохор, не дождавшись его, заснул.

А днем снова ехали по выжженной яростным солнцем степи, снова Пантелей балагурил, рассказывал про Альпийский поход, про чужие страны и как он, Пантелей, тогда красивый, молодой солдат, присушил в городе Сенготаре одну немку-лавочницу, да так, что, когда пошли с полком из этого Сенготара, она верст пять все за ним бежала, в голос голосила, чтоб взял он ее с собой в Россию.

Кольцов, видимо, с интересом слушал Пантелеевы россказни, братья Ельшины, по обыкновению, молчали. А у Прохора как засела в голове с ночи песня, так и звенела, звенела… И как этой печальной степи, так и песне конца не было.

Ночевали на берегу небольшой, поросшей жесткой осокой речки. Где-то рядом, в непроглядной тьме, тоскливо кричала чем-то, видно, растревоженная цапля. И до того ее крик был сиротлив и жалобен, что Иван Ельшин, сказав с досадой: «Ишь ты, пропасти на нее нету!», пошел ее прогонять. У костра было слышно, как он спугнул цаплю и как, тяжело захлопав крыльями, она перелетела через реку.

В эту ночь Кольцов не записывал в тетрадку, — он читал. Когда все уснули, Прохор подсел к нему и попросил почитать вслух. Далеко за полночь просидели они у костра, и дивная сказка пронеслась перед Прохором, как в рождественскую ночь оседлал кузнец черта, да и слетал на нем в Питер аж до самой царицы — за черевичками для своей кралечки…

Затихшая было, за рекой снова закричала цапля. Откуда-то из лога, донеслось злое и жалобное тявканье: это голодные волчата поджидали волчиху. А она, видно, поспешала к ним и была уже тут, поблизости где-то, потому что кони испуганно фыркали и робко жались к угасающему костру.

Слушал Прохор эти сокровенные ночные звуки — сердце замирало от непонятного восторга, и глубокое чувство какой-то приближающейся радости охватывало его. Точно всю жизнь шел он впотьмах, и вдруг ослепительный свет блеснул перед ним и озарил мир, который он до сих пор не замечал и который оказался таким прекрасным!

Так, наполненный этим изумительным чувством, ехал Прохор со своими спутниками, перед глазами вставали необыкновенные, одна краше другой, картины… Он часто задумываться стал, и Пантелей, заметив это, как-то раз сказал Кольцову:

— А что, Васильич, не с глазу ли что с нашим Прошкой приключилось? Давеча кличу его, а он чисто пенек — не слышит ни рожна!

А как было слышать Прохору, когда все в нем пело, и казалось, что самый воздух этой необхватной степи звенел певучими словами:

И так нескончаемой песней тянулся погожий сентябрьский день, а ночью Кольцов опять распахивал перед Прохором двери в великолепный мир поэзии, и опять, не сводя глаз с Кольцова, в восторге и ужасе слушал Прохор, как

И всего-то навсего в кожаной сумке у Кольцова, где возил он с собой пару чистых рубах да праздничную, табачного цвета, поддевку, — всего-навсего было две небольшие книжечки, а сколько чудес заключалось в них!

Прохор вглядывался в строчки: ряды черных букв стояли как солдаты на плацу, прямо и ровно, но молчаливые и таинственные. Что в них? Да как будто бы и ничего. Ан нет, брат, шутишь! Все в них — и лазурные моря, и страны неведомые, и разные диковины, вроде как черт с Громобоем связался, — да только не для Прохора все это: надобно было уметь читать, а этого-то он и не умел.

И вот как захотелось ему научиться грамоте. Однажды, когда подъехали они уже к великой русской реке Волге, не выдержал Прохор и, перемогая робость, сказал Кольцову:

— Эх, кабы ты, Васильич, научил меня книжки читать!

Путники наши стояли на берегу Волги, ждали парома. Был ненастный день — сентябрь, наконец, обрушил на землю дожди. Кольцов сидел на пегой своей кобылке, понурившись, натянув на голову рогожку. Дождь звонко шумел по черновато-желтой, мутной воде. Лесистые горы чуть виднелись за косыми струями осеннего дождя. От разгоряченных лошадей шел пар и едкий запах пота.

Кольцов обернулся, приподнял защищавшую его от дождя рогожу и, ясно поглядев на Прохора, улыбнулся. Дождь лил весь день. В сумерках подъехали они к одинокому постоялому двору и заночевали там. Пантелей и братья Ельшины, развесив сушить свою насквозь промокшую одежонку, сразу же залезли на печь и захрапели. А Кольцов достал из сумки свечной огарок, заветную свою тетрадку и показал Прохору первые две буквы — аз и буки.

Когда три месяца спустя, выгодно купив у киргизов скот, Кольцов со своими погонщиками воротился домой, Прохор уже хотя и по складам, а разбирался в грамоте. Долгими зимними вечерами прилаживался он в работницкой избе у лучины и, достав из своего сундучка подаренную ему Кольцовым книжечку, читал:

— Бра-да до чресл… вла-сы го-рой… взор ди-кой, впалы о-чи… во-пил от му-ки Гро-мо-бой… с ут-ра… до поздней но-чи…

Вокруг него собирались работники, слушали, удивлялись, выражали сочувствие. Даже братья Ельшины — и те не сразу после ужина залезали на печь, а долго еще сидели возле Прохора, слушая его медленное чтение.

Книги тогда стоили больших денег, и простому человеку было невозможно покупать их. И Прохор списывал в тетрадку и на отдельные листки все, что ему особенно нравилось, и записями этими очень дорожил. На кольцовском дворе его прозвали Книгочеем, и прозвище это мало того, что всю жизнь было при нем, но осталось и после смерти и дожило до наших дней. Получилось же это так.

Когда Прохор научился читать и писать, Кольцов стал поручать ему кое-какие торговые дела, в которых требовалась письменность. И, правда, раза два тот отлично выполнил хозяйские поручения. Однако простота его и доверчивость сделали свое дело: в третий раз Прохора жестоко обманули на торге, и он вернулся с большими убытками. Алексей, выслушав его, рассмеялся и сказал:

— Значит, друг ты мой, липовый купец из тебя вышел? — И, задумавшись, добавил: — Вот и у меня, брат, не лежат руки к торговле, да и только!

И он не стал попрекать Прохора убытками и ничего об них не сказал отцу. Да видно, кто-нибудь сболтнул старику про это неудачное дело, а тот был как порох: обругал Прохора и прогнал его.

Случилось это уже в тысяча восемьсот сорок первом году. Алексей лежал больной, заступиться за Прохора было некому.

Получив расчет, он пошел к Кольцову проститься. Алексей тогда жил в мезонине. Была осень, раза два уже выпадал снег, а в мезонине стоял холод: старик не велел давать сыну дрова.

Вечером, в сумерках, по узенькой винтовой лестнице поднялся Прохор в мезонин. Там было темно и тихо.

— Не спишь, Васильич? — окликнул Прохор.

— Кто это? — отозвался из темноты слабый голос Кольцова.

Прохор замер на пороге. В тишине было слышно, как тяжело, с хрипом, дышит Кольцов.

— Это я, — сказал Прохор, — проститься пришел…

Обнялись они на прощанье, поцеловались, и ушел Прохор из Воронежа в родное свое село Чертовицкое.

Там он нанялся к господам в караульщики и поселился в лесу, верстах в трех от села. Хатенка его стояла на реке Воронеже, на берегу поросшего лесом затона. Место это в те времена было глухое и пользовалось недоброй славой. Но ведь хороший человек и место свое делает хорошим, и вскоре к Прохоровой избе проторилась дорожка из Чертовицкого, — всем нужен был грамотный человек: кому прошение написать, кому письмецо.

Были, конечно, и на селе грамотеи, но ведь к тому же дьячку или писарю с пустыми руками не пойдешь, а Прохор всем писал задаром.

Вот тут-то и прилипло к нему снова прозвище Книгочей, да мало того — самый затон, на берегу которого он жил, стали называть Книгочеевским затоном. И давным-давно нет на свете Прохора Павельева, а затон и по сей день называется его прозвищем. Только много лет спустя, когда люди уже позабыли истинный смысл названия, они исказили его и стали называть Нигочевским.