Сегодня утром меня разбудила оглушительная музыка из гостиной. То, что я смогла вздремнуть вчера и хорошо выспалась прошлой ночью, но до сих пор чувствую ломоту в теле и усталость, которая давит на меня сегодня — удручает. Но я беру себя в руки и, волочу ноги в душ и переодевшись, выхожу в коридор барака, чтобы узнать, почему, черт возьми, в 8 утра здесь проводится вечеринка.

Я надеялась увидеть Уоррена. Я даже ускоряю шаг, чтобы можно было броситься в его объятия и поцеловать, желая доброго утра.

Но сворачивая за угол к кухне, я нахожу истинного виновника. Трипп стоит перед открытой дверцей холодильника в фартуке без рубашки под ним. Он поет что-то о рыбалке в темноте с астрономической громкостью, которая больше подходит для разогрева после наступления темноты, а не для приготовления завтрака. Когда он замечает меня, он закрывает дверцу холодильника и ухмыляется.

— Глазунья? — кричит он поверх музыки, поднимая коробку яиц.

Я киваю и пожимаю плечами, смеясь над тем, насколько он полон энергии, даже рано утром.

Блайт входит секундой позже в самых больших солнцезащитных очках, которые я когда-либо видела, и со слишком большим количеством пакетов с продуктами. Они с Триппом подпевают словам песни так, будто делали это миллион раз. Может, сейчас и рано, но для них это, кажется, естественно, так что, полагаю, здесь это норма.

Я жду того старого, но знакомого чувства, что я здесь лишняя. Оно не приходит.

— О, хорошо, ты встала. Положи это в ту термо-сумку, — говорит мне Блайт, опуская несколько пакетов со льдом к моим ногам, а остальное, что она принесла, ставит на стойку.

Хестон проходит мимо, открывает крышку термо-сумки каблуком своего ботинка, затем берет один из пакетов и высыпает лед. Я беру другой, высыпаю его, а затем он забирает у меня пустой пакет и выбрасывает его, не говоря ни слова.

В дверях кладовой Блайт танцует, наполняя большой пакет различными закусками. На ней джинсовые шорты и бледно-голубой топ от бикини, а ее плечи белые от того, что, как я предполагаю, является щедрым количеством солнцезащитного крема.

Хестон теперь сидит за кухонным островком, и когда я подхожу к стулу рядом с ним, он отодвигает его для меня. Я сажусь и смотрю, как Трипп и Блайт устраивают свою собственную версию кухонной танцевальной вечеринки с караоке. Пару раз Хестон отрывается от телефона, чтобы посмотреть на них, и качает головой.

Я попыталась незаметно оглянуться за назад и вокруг открытого пространства барака в поисках Уоррена. Думаю, Хестон замечает, потому что он наклоняется ко мне и говорит поверх громкой музыки.

— Он на сенокосе, — объясняет он.

Я скучаю по нему.

Я скучаю по нему, и я не паникую, признаваясь в этом себе.

Я не могу точно определить момент, когда моя внутренняя нерешительность испарилась. Все, что он сказал мне прошлой ночью, то, что я чувствую, когда его нет рядом, комбинация каждого маленького момента, которым мы поделились... Я наполовину готова выйти из этой кухни, пойти найти его и сказать Уоррену, вместо того чтобы держать это в голове.

— Bon Appétit, сисечки, — кричит Трипп с другой стороны острова. Как будто он бармен в старом салуне, он скользит двумя тарелками по стойке, и Хестон ловит их, прежде чем они упадут с края.

Я смотрю на тарелку и смеюсь над тем, сколько тертого сыра он положил на яичницу. Прямо рядом с яйцами лежит тост, который выглядит так, будто был сделан с нуля, и три сосиски.

Они все умеют готовить? Я имею в виду, кроме красного мяса, конечно. Это не первый раз, когда мужчина готовит мне здесь завтрак, и я начинаю думать, что никогда больше не хочу уезжать.

После нескольких укусов своей еды Хестон дает оценку.

— Шесть из десяти, — заявляет он уверенным тоном.

Трипп стоит у раковины, в одной руке кухонное полотенце, в другой — мыльная кастрюля, он разворачивается к Хестону с хмурым видом.

— Ты шутишь, — дуется он.

— Ты знаешь его систему, — говорит Блайт, беря себе тарелку с едой и садясь рядом со мной. — Большой минус за отсутствие джема.

— Я люблю масло на тостах, — говорю я Триппу с небрежным пожатием плеч, чтобы подбодрить его.

— Это она сказала, — отвечает он, указывая на меня кухонным полотенцем с усмешкой.

— Мм, — мычит Блайт, пробуя еду. — Хорошо приправлено. Твердая восьмерка из десяти.

Трипп ополаскивает кастрюлю и ставит ее на сушилку, затем поворачивается, опирается бедрами о раковину и скрещивает руки. Через мгновение я понимаю, что он смотрит на меня так, будто ждет моей оценки. Блайт и Хестон тоже смотрят в мою сторону. Должно быть, это такая игра, где они оценивают еду друг друга. И они хотят, чтобы я тоже приняла участие.

Они просто веселятся, но для меня это похоже на посвящение в дружную компанию. Я нервно улыбаюсь и смеюсь, отправляя в рот идеальный кусочек — сочетание всех трех позиций на тарелке.

Яйца на вкус как сыр и зеленый чили, а сосиска немного пережарена, но мне нравится. Тост с маслом воздушный, но с хрустящей корочкой.

Они продолжают смотреть на меня, ожидая вердикта. Я проглатываю, кладу вилку рядом с тарелкой и прочищаю горло.

— Девять из десяти, — уверенно говорю я.

Трипп с энтузиазмом завывает и бросает кухонное полотенце в воздух. Блайт ловит его, смеется и снова принимается за еду. Хестон поворачивает шляпу задом наперед и качает головой, бормоча что-то о несправедливости тостов без джема.

Как раз в этот момент музыка из музыкального автомата обрывается, и мы все поворачиваемся, чтобы увидеть Гейджа, стоящего рядом с ним в другом конце комнаты.

— Думал, не начнешь без меня, — говорит он, направляясь прямо к Блайт для поцелуя. Он встает за ней, наклоняясь через ее плечо. После поцелуя она поднимает вилку, чтобы положить кусочек еды из своей тарелки ему в рот. Это мило, и я понимаю, что смотрю, поэтому возвращаю внимание к своей еде, прежде чем они замечают.

Раньше я думала, что любовь разрушительна в худшем смысле. Друзья могут лгать и воткнуть нож в спину. Родители ссорятся. Парни разбивают сердца. Но если любовь так разрушительна, почему все здесь так счастливы?

Возможно, в прошлом я любила не тех людей. Я не собираюсь отталкивать все это в этот раз, просто чтобы защитить себя.

— Мм, — кивает он. — Десять из десяти. Где Уоррен? — спрашивает Гейдж, дотягиваясь до бутылки воды на стойке.

— Предполагаю, он вышел рано, чтобы закончить последнюю партию сена до того, как сегодня днем пойдет дождь. Кажется, я видела трактор в поле, когда заезжала, — отвечает Блайт.

Я слышу звонок своего телефона из другой комнаты, но игнорирую его, полагая, что это один из моих родителей. Однако через секунду тишины он звонит снова, и я решаю пойти проверить, кто мне названивает. Я не хочу пропустить звонок, если это вдруг окажется один из моих начальников, который, вероятно, работает прямо сейчас, даже несмотря на выходные.

— Скоро вернусь, — говорю я, вставая со стула и идя по полу обратно в спальню Уоррена. На прикроватной тумбочке телефон жужжит с загоревшимся экраном, и я беру его.

— Алло?

— Привет, — голос Уоррена доносится из трубки.

— Привет, — говорю я с улыбкой. — Все о тебе спрашивают.

— О да? — усмехается он. — Сегодня утром получил уведомление о погоде, что будет дождь, и решил быстро выехать сюда, чтобы догрузить остатки тюков, которые оставил в тот день. Думал, что уже вернусь, извини.

— Ничего страшного, — я сажусь на край кровати, закусив уголок ногтя и болтая ногами, как девушка-подросток, разговаривающая по телефону со своим парнем. — Ты почти закончил?

— Ага. Хочешь приехать забрать меня? Эта старая штуковина заглохла, и мне нужно будет привезти несколько запчастей, чтобы починить ее, прежде чем я смогу уехать.

— Я... конечно. Где ты?

— Поезжай по грунтовой дороге за амбаром. Через несколько полей, увидишь трактор. Увидимся через минутку?

— Хорошо, — отвечаю я с нелепо широкой улыбкой.

Вешаю трубку, вскакиваю с кровати и разглаживаю подол своего летнего платья. Не уверена, что оно подходит для сенокосного поля, но я решила его оставить, потому что оно симпатичное.

Ладно, оно чертовски сексуальное и делает мою грудь красивой. Я была бы не против, если бы это заставило Уоррена немного попотеть.

Тыльной стороной руки я вытираю щеку, глядя на зрелище перед собой, приближаясь к трактору. Уоррен работает над его задней частью, и я замираю, завороженная тем, как его мышцы перекатываются при каждом повороте гаечного ключа в его руке.

Мне не нужна прелюдия. Мне нужен мускулистый, полуголый работяга, покрытый потом.

Я никогда не задумывалась о том, насколько это привлекательно, когда человек точно знает, что делает, до этого момента. Если бы это была я, то бессовестно искала бы обучающие видео в интернете или звонила бы мастеру и платила ему, чтобы он что-то починил. Но Уоррену не нужно задавать вопросы или звать кого-то другого, чтобы сделать это за него.

И черт, это не должно так сильно меня заводить. Там, где я стою, я сжимаю бедра вместе. Но это ничего не делает с пульсирующей болью между ног, пока я смотрю, как он работает.

Пот на его загорелой шее, руки по-настоящему грязные, и когда он наконец заканчивает то, над чем работает, он снимает футболку, чтобы вытереть ей лицо.

Я прочищаю горло и отворачиваюсь, но продолжаю смотреть на него, когда он бросает свою футболку на сцепку тюкового пресс-подборщика. Когда он наконец поворачивается и видит меня, я не могу удержаться от того, чтобы не облизать губы.

— Привет, — говорит он, глядя то на меня, то на трактор… — Кажется, я починил.

— О, отлично! Значит, я тебе вообще не нужна, — щурю я глаза и игриво улыбаюсь.

— Нет, нужна, — серьезно говорит он. Мы смотрим друг на друга минуту. Мое дыхание учащается, когда я задаюсь вопросом, что он на самом деле имеет в виду. Я знаю, что я хочу, чтобы он имел в виду.

У него есть наглость стоять передо мной без футболки и, по сути, сказать мне, что я ему нужна, и после этого не ожидать, что я заберусь на него, как на дерево, ради всего святого? Я недостаточно сильна для этого. Мои внутренности кричат, чтобы я перестала думать и сделала что-нибудь.

В долю секунды я принимаю решение.

— Что ж, тебе стоит проверить эффективность своей работы. Можно мне прокатиться с тобой? — говорю я, глядя на него снизу вверх и стараясь не выглядеть слишком нетерпеливой.

Уголок его рта приподнимается, когда капля пота катится по его щеке.

— Только одно сиденье.

Я пожимаю плечами и закусываю нижнюю губу.

Его челюсть напрягается, и он расширяет глаза, поворачиваясь, чтобы подняться по ступенькам в кабину. Он схватился за одну сторону перил и пропустил средние ступеньки, так что это был скорее прыжок, чем подъем, надо полагать.

Я подхожу к трактору, мысленно готовясь к тому, что я собираюсь попробовать сделать. Когда я нахожусь внизу ступенек, он наклоняется ко мне.