Он ушёл, оставив меня одного на скамье.

В особняк я вернулся только к обеду. Василий, всю дорогу молчавший, наконец заговорил, когда мы подъехали к крыльцу:

— Ваше благородие, вы уж простите старика, — он помог мне выйти из машины. — Но я теперь спокоен. Как никогда.

— Спасибо, Василий, — я хлопнул его по плечу так, что у него затряслись все десять подбородков. — Ты всегда был моей опорой.

Он смутился, замахал руками, но улыбка с его лица не сходила.

В доме было тихо — девчата разошлись по своим делам, Вероника, наверное, у травниц, Алиса уехала в форт. Я прошёл в кабинет, чтобы разобрать бумаги, но у двери замер.

На скамье у крыльца сидели двое.

Вероника и Бродислав.

Они сидели не рядом, но и не далеко друг от друга. Вероника держала в руках какую-то книгу — старую, в кожаном переплёте, — и что-то рассказывала. Бродислав слушал. Внимательно, серьёзно, без обычной суровости, которая всегда была на его лице.

Я не стал подходить. Отошёл к окну в гостиной, откуда их было видно, но не слышно. Не подслушивать — просто наблюдать. Активировать подарок Росса — супер-слух я не хотел.

Вероника говорила, и в её голосе не было прежней робости. Она была спокойной, уверенной, и это настроение передавалось Бродиславу. Он кивнул, спросил что-то, она ответила, и на мгновение их взгляды встретились.

— Это та девушка, что сбежала из культа? — голос Василия раздался за спиной. Я даже не услышал, как он подошёл.

— Она самая, — я не обернулся.

— Хорошая девушка, — Василий помолчал. — Скромная, работящая. И к книгам тянется. Я вчера заходил к ней в комнату — она там целую стопку из библиотеки притащила. И всё читает, всё записывает.

— Она много лет не могла читать то, что хотела, — сказал я. — Теперь навёрстывает.

— Понимаю, — Василий вздохнул. — А Бродислав Сергеевич… он тоже к книгам неравнодушен. В детстве не довелось ему учиться, теперь вот навёрстывает. Я ему из своей библиотеки книги даю. Он читает медленно, но вникает глубоко.

Я посмотрел на брата. Он действительно изменился в последнее время — стал спокойнее, мягче. Может, это Вероника на него так действует? А может, он просто нашёл то, чего ему не хватало.

— Не будем им мешать, — я отошёл от окна. — Василий, что там у нас с бумагами?

— Всё в порядке, ваше благородие. Антон Антонович приезжал, отчёты привёз. Я на стол положил.

Я кивнул и пошёл в кабинет, но на секунду задержался, бросив последний взгляд на скамью у крыльца.

Вероника что-то показывала в книге, Бродислав наклонился ближе, и на мгновение их плечи почти соприкоснулись.

Я улыбнулся и закрыл дверь.

Вечером, когда я спустился к ужину, Вероника уже помогала Василию накрывать на стол. Бродислав сидел в углу, листая какую-то книгу, и делал вид, что не замечает, как она иногда на него поглядывает.

— Вероника, — я сел на своё место. — Как вам у нас?

— Хорошо, — она поставила тарелку, чуть смутившись. — Очень хорошо. Я… я вчера ходила к травницам, они показали, как сушить зверобой. Оказывается, это целое искусство.

— Не только зверобой, — Лиля, сидевшая напротив, подняла голову. — У них целая наука. Я месяц училась, а они всё равно говорят, что я только начала.

— Зато теперь ты можешь отличить мяту от мелиссы, — Арина усмехнулась. — А раньше путала.

— Это было один раз, — Лиля насупилась. — И они очень похожи.

— Как вы, девушки, вообще разбираетесь в этой путанице? — Бродислав отложил книгу. — Травы, коренья, настойки… Я как посмотрю на их амбары, так голова кругом идёт.

— А вы приходите, — Вероника сказала это негромко, но все услышали. — Я покажу. Там не так сложно, как кажется. Если знать, что искать.

Бродислав посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не видел раньше. Может быть, удивление. А может, что-то большее.

— Схожу, — сказал он. — Как-нибудь.

Арина, сидевшая напротив, переглянулась с Лилей, но промолчала. Только бровь приподняла, и в её глазах заплясали смешинки.

Я решил, что сегодняшний день подарил мне достаточно открытий, и не стал комментировать. Взрослые люди, сами разберутся.

После обеда, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, в дверь кабинета постучали. Я оторвался от бумаг, которые разбирал последний час, и поднял голову.

— Войдите.

На пороге появился Иван. Кузнец-голова выглядел взволнованным, но не встревоженным — скорее, оживлённым, будто он принёс новость, которую давно ждал.

— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть улыбку. — Там это… люди пришли. Много. Гончары, плотники, кожевник с подмастерьями. Спрашивают, где селиться.

— Сколько? — я отложил бумаги.

— Двадцать три человека. Семьи с детьми, вещи при них, инструмент. Из дальних губерний, говорят, слышали, что у нас земли раздают, работу дают, жильё строят. И вот… пришли.

Я поднялся, подошёл к окну. На улице, у администрации, действительно собралась толпа. Люди в дорожной одежде, с узлами и телегами, стояли, оглядываясь по сторонам, и в их лицах читалась надежда, смешанная с тревогой.

— Идём, — я взял куртку, которую Василий предусмотрительно повесил на спинку стула. — Встретим.

Мы вышли на улицу, и я сразу заметил, как изменилась деревня с тех пор, как я здесь появился. Новые улицы, новые дома, люди, снующие туда-сюда с инструментами и корзинами. Дети играли в догонялки, их смех разносился далеко, и этот звук, простой и звонкий, напоминал, ради чего всё это.

У администрации нас уже ждали. Иван, опередивший меня на несколько шагов, начал распределять людей, записывать имена, спрашивать о ремёслах. Я подошёл ближе, и толпа расступилась, пропуская меня.

— Это барон, — сказал Иван, и в голосе его прозвучала гордость. — Барон Росомахин. Он здесь хозяин.

Люди замерли. Мужчины сняли шапки, женщины опустили головы. Один из них, пожилой, с седой бородой и руками, покрытыми мозолями, шагнул вперёд.

— Ваше благородие, — голос его дрожал. — Нам говорили, что вы землю даёте, что дома строите, что работой не обижаете. Мы… мы верили. И пришли. Примите, похалуйста…

Он запнулся, будто понял, что сказал что-то не то. Я усмехнулся.

— Нам нужны толковые люди, — я положил руку ему на плечо. — Ради дела. Как звать?

— Захар, ваше благородие, — он выпрямился. — Кожевник я. Сын мой со мной, подмастерье. А это жена, невестка, внуки… — он кивнул на семью, которая стояла чуть поодаль.

— Кожевник, говоришь? — я оглядел его. — А где инструмент?

— Здесь, — он показал на телегу. — Весь при мне. И свой, и дедов. Всё, что смогли увезти.

— Иван, — я обернулся к голове. — Захар и его люди — на новую улицу. Дом под мастерскую выдели, на окраине. Слышал я, что зело вонючее это производство. А то и вообще на фабрику определи. И узнай, что нужно для работы.

— Будет сделано, — Иван уже доставал блокнот.

— А вы, — я повернулся к остальным. — Гончары? Плотники?

Из толпы выступили ещё несколько человек. Гончары — муж и жена, оба в глине, даже в дороге умудрились работать. Плотники — трое крепких мужиков, с топорами и рубанками, которые так и носили при себе, не доверяя телеге. Швея — молодая женщина с девочкой лет пяти, которая держалась за материн юбку и смотрела на всё огромными глазами.

Я слушал их, кивал, отвечал на вопросы. Кто-то спрашивал о земле, кто-то о работе, кто-то о том, будет ли школа для детей. Одна женщина, совсем молоденькая, спросила, можно ли ей будет держать корову.

— Корова? — я удивился.

— Так дети же, — она покраснела. — Молоко нужно. А купить — не на что.

— Будет корова, — я кивнул. — Разберёмся.

Она расплакалась, и я не знал, что делать, но Иван уже подхватил её под локоть, повёл к женщинам, которые стояли у колодца, что-то заговорил, успокаивая.

Я пошёл дальше по улице, и люди смотрели на меня. В их взглядах было что-то, от чего становилось неловко — благодарность, смешанная с надеждой, и страх, что эта надежда может обмануть.

— Барон! — меня окликнула старуха, сидевшая на лавке у своего дома. Я узнал её — травница, одна из первых, кто пришёл в деревню. — Барон, подойдите, окажите милость!

Я подошёл. Она была старой, морщинистой, с руками, которые помнили сотни кореньев и трав. Но глаза её смотрели ясно, и в них не было той тревоги, что я видел у новых переселенцев.

— Внучка моя, — она кивнула на девушку, которая стояла у крыльца, сжимая в руках корзину с зеленью. — Она теперь у вас в теплице работает. Спасибо вам.

— Не за что, — я остановился. — Она хорошая работница?

— Лучшая, — старуха усмехнулась. — Я её сама учила. А теперь вот… школа нужна. Грамоте бы её обучить, счёту. А то по всему миру, говорят, книги печатают, а мы читать не умеем.

— Школа будет, — я посмотрел на девушку. Она покраснела и опустила глаза. — И учителя уже есть.

— Есть? — старуха удивилась.

— Есть, — я кивнул. — Вероника, например. Она вон там, у травниц, помогала. Спросите, она покажет.

— Вероника, — старуха повторила имя, будто пробуя его на вкус. — Чудное имя. Из каких она?

— Из дальних, — я не стал вдаваться в подробности. — Но грамотная. И детей учить сможет.

— Дай вам Росс здоровья, барон, — старуха поклонилась на восток, где за лесом садилось солнце. — Дай вам здоровья.

Дальше я прошёл к новому кварталу, где Глеб и Тихон заканчивали последние дома. Маги земли работали быстро — стены росли на глазах, крыши покрывались тёсом, в окна вставлялись стёкла. Люди, которым эти дома предназначались, стояли рядом и смотрели, не веря своим глазам.

— Барон! — Глеб заметил меня, опустил руки, и стена, которую он поднимал, замерла. — Заходите, посмотрите.

Я подошёл. Дом был просторным, с высокими потолками и большими окнами. Внутри ещё пахло свежим деревом и смолой, но уже было тепло — печь сложили на совесть.

— Хорошо, — я провёл рукой по стене. — Крепко.

— Для людей стараемся, — Глеб усмехнулся. — Они потом работать будут, род ваш поднимать. Так что и нам выгода.

— А этот дом кому? — спросил я, выходя на улицу.

— Гончарам, — Тихон, подошедший сзади, кивнул на семью, которая стояла у соседнего участка. — Они печь просили особенную, для обжига. Мы такую сделаем, не сомневайтесь.

— Хорошо, — я посмотрел на гончаров. Муж с женой, двое детей, телега с инструментом. Они смотрели на дом, и в их глазах было то же, что и у всех — надежда. — Принимайте.

Мужчина, услышав это, шагнул вперёд, хотел что-то сказать, но только поклонился. Низко, до самой земли. Жена заплакала, прижала к себе детей.

Я не знал, что сказать. Слова казались лишними.

— Заселяйтесь, — только и сказал я.

На обратном пути я задержался у колодца, где женщины набирали воду. Водопровод был ещё не во всём поселении. Они заговорили со мной, и я слушал, иногда отвечая. Кто-то жаловался на осеннюю грязь, кто-то спрашивал, когда проведут дорогу, кто-то благодарил за новые дома.

— Барон, — одна из них, молодая, с ребёнком на руках, подошла ближе. — Мальчонку моего вчера в школу записала. К той, Веронике. Говорят, она из учёных.

— Из учёных, — я кивнул.

— А вы её знаете?

— Знаю, — я улыбнулся. — Она хорошая.

— Дай Росс, — женщина прижала ребёнка к груди. — Дай Росс, чтобы всё у нас сладилось.

Я кивнул и пошёл дальше. За спиной слышался детский смех, стук топоров, женские голоса. Жизнь шла своим чередом.

Когда я вернулся в особняк, солнце уже село, и сумерки сгущались, пряча деревню в мягкой, сиреневой дымке. Василий встретил меня на крыльце, держа в руках свечу, и лицо его было задумчивым, будто он всю ночь решал какую-то важную задачу.

— Ваше благородие, — он помог мне снять куртку, повесил её в прихожей. — Можно вас на минуту?

— Конечно, Василий, — я прошёл за ним в малую гостиную, где было тихо и горел только камин.

Он помялся, потом достал из кармана небольшую шкатулку — старую, потёртую, с потускневшей резьбой на крышке.

— Это… — он открыл её, и я увидел монеты. Старые, серебряные, с изображением росомахи, стоящей на задних лапах. — Родовые монеты, ваше благородие. Их ещё прадед ваш чеканил, когда род только начинался. Их в основание дома клали, чтобы удача с ним росла.

— Я не знал, — я взял одну монету. Она была тяжёлой, холодной, и на ней, кроме росомахи, были выбиты какие-то знаки, которых я не понимал.

— Традиция давняя, — Василий говорил тихо, будто боялся, что его могут услышать. — Когда глава рода обретает новый дар, когда Росс отмечает его особо — нужно заложить монету. В новое строение. Чтобы удача закрепилась. Чтобы дар не пропал.

— И куда мы её заложим?

— Я думал, — Василий помолчал. — У нас ведь крыло новое в планах, к особняку. Для гостей и для… для семьи, когда она разрастётся. Вот туда бы и положить.

Я посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше — не забота, не почтение, а что-то большее. Гордость за род, который он вырастил, за дом, который он помог построить.

— Идём, — я взял шкатулку.

Строительство нового крыла шло уже вторую неделю. Маги земли возвели стены, плотники налаживали крышу, и теперь здание стояло почти готовое, пахнущее свежим деревом и штукатуркой.

Василий провёл меня внутрь, туда, где закладывали фундамент. В углу, где стены сходились, было небольшое углубление, и он опустился на колени, достал из шкатулки монету.

— Положите, ваше благородие, — он протянул её мне. — Вы — глава рода. Вам и начинать.

Я взял монету. Она была холодной, но в моих руках, казалось, начинала теплеть. Или это мне только казалось.

Я опустился на корточки, положил монету в углубление. Василий рядом зашептал что-то — я не разбирал слов, но чувствовал, что это старое, явно забытое заклинание, которое он выучил когда-то, когда сам был молодым.

— Росс, храни род Росомахиных, — сказал он, когда я поднялся. — Храни барина нашего. Храни дом этот и всех, кто в нём жить будет.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— Отец учил, — он вздохнул. — А его — дед. Так и передавалось. Я думал, забуду, а оно вон как — вспомнилось.

Мы вышли из нового крыла. Ночь уже опустилась на деревню, и в окнах домов горел свет, тёплый, уютный. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок, и в этих звуках было что-то такое, что заставляло сердце биться ровнее.

— Василий, — я остановился на крыльце. — Спасибо.

— За что, ваше благородие? — он удивился.

— За то, что ты есть. За то, что помнишь. За то, что не даёшь забыть, откуда мы.

Он смутился, замахал руками, но я видел, как блестят его глаза в свете луны.

— Ступайте, ваше благородие, — сказал он. — Вас там ждут.

В гостиной было тепло и людно. Камин горел ярко, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в этом свете лица казались мягче, добрее.

Арина сидела в кресле с вязанием — шарф наконец обретал форму, хотя всё ещё напоминал нечто, сотканное пауком-безумцем. Лиля читала книгу по магии огня, делая пометки на полях. Алиса отдыхала, положив голову мне на колени, и её волосы, рассыпавшиеся по подушке, казались золотыми в свете огня.

Вероника сидела на ковре у камина, и на коленях у неё устроилась Алиска. Полубогиня, обычно гордая и независимая, сейчас мурлыкала, как обычная кошка, подставляя живот под ласковую руку.

— Расскажи ещё, — попросила Вероника. — О том, как боги живут. Ты говорила, они во сне растут. А что потом?

— Потом они просыпаются, — Алиска приоткрыла один глаз. — И становятся большими. Сильными. Мудрыми.

— Как твой дедушка?

— Как дедушка, — Алиска чуть поморщилась. — Только он очень старый. И очень ворчливый. Но хороший. Просто… старый.

— А твоя мама? — спросила Лиля, откладывая книгу.

— Мама… — Алиска замолчала, и я почувствовал, как её голос стал серьёзным. — Она ждёт. Она всегда ждёт. Когда придёт время, она придёт. И тогда… тогда мы будем вместе.

В гостиной стало тихо. Только камин потрескивал да за окном шумел ветер.

Василий, вошедший с подносом чая, задержался у двери, слушая. Арина заметила, окликнула:

— Василий, садитесь с нами. Чай пить.

— Никак нет, — он замялся. — Я потом, на кухне…

— Садитесь, — сказала Алиска, не поднимая мордашки. — Папа сказал, вы теперь часть семьи. Семья пьёт чай вместе.

Он посмотрел на меня, я кивнул. И он, смущённый, но довольный, опустился на стул в углу, принимая из рук Вероники чашку.

— Спасибо, барышня, — сказал он.

— Не за что, Василий Иванович, — она улыбнулась.

Бродислав вошёл, когда чай уже разлили. Он был в дорожной одежде, с мороза, и в руках держал свёрток.

— Простите, задержался, — он повесил плащ у двери. — На фабрике проверял, всё ли готово к зиме.

— Садитесь, — Арина подвинулась. — Чай горячий.

Он сел, и Вероника, чуть помедлив, протянула ему чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и оба отвели глаза.

Арина, заметившая это раньше меня, только бровь подняла, но промолчала.

— Что в свёртке? — спросила Лиля, чтобы нарушить тишину.

— А, — Бродислав развернул ткань. — Травницы передали. Новый сбор, говорят, особенно удачный. Для чая. И для настоек лечебных.

— Для лечебных — это к нам, — Арина забрала свёрток. — А для чая — сейчас и попробуем.

Василий поднялся, чтобы помочь, но она отмахнулась, и он снова сел, наблюдая, как она колдует над заваркой.

Чай был вкусным — с мятой, мелиссой и чем-то ещё, что придавало ему лёгкую, едва уловимую горчинку. Мы пили молча, слушая, как камин потрескивает, как ветер за окном играет с первым снегом, который, говорят, обещали к ночи.

— А вы знаете, — вдруг сказал Василий, отставляя чашку. — Мой дед рассказывал, что когда Росс впервые пришёл к нашему роду, он тоже дал когти первому барону. И тот с их помощью защитил деревню от волков. Не от обычных — от тех, что из изнанки пришли.

— И что было? — спросила Арина.

— А то и было, — Василий улыбнулся. — Разодрал их в клочья. И с тех пор волки на нашу землю не ходят. Побаиваются.

— Теперь у нас новый барон, — сказала Алиса, поднимая голову. — И новые когти. И новые волки.

— Новые волки, — повторил Бродислав, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило всех замолчать.

— Но сегодня не о них, — я взял чашку. — Сегодня о нас. О том, что мы построили. О том, что мы вместе.

Арина подняла свою чашку:

— За нас.

— За нас, — повторили все.

Василий, допив чай, тихо вышел, но я видел, как он задержался в коридоре, слушая наш разговор.

Алиска, утомлённая впечатлениями, свернулась клубком у камина. Вероника накрыла её платком, и в этом жесте было что-то материнское, тёплое.

Бродислав, глядя на них, чуть улыбнулся, и я заметил, как Вероника, поймав его взгляд, отвела глаза, но улыбка с её лица не сошла.

— Тёплый вечер, — сказала Алиса, прижимаясь ко мне. — Хороший.

— Хороший, — я обнял её. — Такие должны быть всегда.

— Не всегда, — она покачала головой. — Но часто. Очень часто.

За окном пошёл снег. Первый в этом году, робкий, неуверенный, он кружился в свете фонарей, ложился на крыши, на дорожки, на деревья, которые ещё не сбросили листву.

— Снег, — сказала Лиля, подходя к окну. — Первый снег.

Мы все смотрели, как белые хлопья падают на тёмную землю, как мир становится другим, чистым, новым.

— К зиме готовы? — спросил Бродислав.

— Готовы, — ответил я. — Кажется, готовы.

Поздно ночью, когда все разошлись, когда дом затих, и только Василий ещё возился на кухне, проверяя, всё ли закрыто, я вышел на крыльцо.

Снег всё шёл, и луна, пробиваясь сквозь тучи, серебрила его, делала мягким, пушистым. Деревня спала — только редкие огоньки в окнах да лай собак напоминали, что жизнь не остановилась.

Я стоял, глядя на свои руки. Когти не выходили — я их контролировал. Но чувствовал. Они были там, под кожей, между лучевых костей, ждали.

Василий, проверив замки, вышел на крыльцо, увидел меня, но не подошёл. Только вздохнул и вернулся в дом, оставив меня одного.

Я думал о том, что Росс сказал: «Они будут расти вместе с тобой». О том, что Юрий сказал: «Расти. Она будет ждать». О том, что видел сегодня в деревне: люди, которые верили, дети, которые смеялись, женщины, которые плакали от благодарности.

Ветер стих, и снег падал ровно, без суеты, укрывая землю белым одеялом, которое к обеду стает. Где-то в парке ухнула сова, и этот звук, одинокий и печальный, разрывал тишину.

— Не сейчас, — прошептал я. — Не сегодня.

Я вернулся в дом, закрыл дверь. В прихожей горела свеча, и в её свете я увидел Василия, который дремал на стуле, накинув на плечи старую шубу. Я подошёл, поправил её, чтобы не сползала, и он, не просыпаясь, улыбнулся во сне.

Я поднялся наверх. В спальне горел ночник, и Алиса, проснувшись от моих шагов, приподнялась на локте.

— Иди спать, — призывно сказала она. — Я соскучилась.

— Новый день, — я лёг рядом, чувствуя тепло её тела. — И он будет хорошим.

— Будет, — она поцеловала меня в щёку, но так, что я сильно захотел продолжения.