Хотя до отправления ещё оставалось несколько часов, Эбенезер направился от Брэгга прямиком на почтовую станцию, съел ранний обед и принялся беспокойно потягивать эль в ожидании Бертрана с сундуком. Никогда ещё перспектива поездки в Мэриленд не выглядела столь приятной: ему не терпелось отбыть! Во-первых, после приключения в лавке печатника он более чем когда-либо преисполнился отвращения к Лондону; во-вторых, весьма опасался, что Брэгг, при котором он упомянул плимутскую карету, вышлет за ним погоню, хотя не сомневался, что фунт был более чем достаточной платой за обе тетради. И существовала причина третья: сердце ещё колотилось при воспоминании о фехтовальном упражнении часом раньше, а лицо вспыхивало.

«Какой жест! – восторженно думал он. – „Вот ваша чёртова Золотая Середина!“ Хорошо сказано и хорошо сделано! Как испугался негодяй! Отличное начало!» Эбенезер положил тетрадь на стол: она была ин-кварто, примерно в дюйм толщиной, в картонном переплёте и с кожаным корешком. «Не то, что выбрал бы я сам, – подумал поэт с сожалением, – но добыто с мужеством и сгодится, сойдёт».

– Буфетчик! – крикнул он. – Перо и чернила, будьте любезны!

Заполучив письменные принадлежности, Эбенезер раскрыл тетрадь, чтобы надписать её: к своему удивлению, он обнаружил, что на первой странице уже имеется надпись: «Б. Брэгг, „Знак Ворона“, Патерностер-роу, Лондон, 1694», а на второй, третьей и четвертой присутствует следующее: «Бэнгл и сын, стекольщики, за оконные стекла, 13/4» и «Сев. Истбери, трфрт. печать, 1/3/9».

– Святая кровь! Это бухгалтерская книга Брэгга! Обычный учётный журнал! – Вникая далее, Эбенезер обнаружил, что гроссбух использован только на четверть: последняя запись, датированная тем же днём, гласила: «Полк. Питер Сэйер, афиши, 2/5/0». Остальные страницы не были тронуты. – Ну и ладно, – улыбнулся он и вырвал использованные листы. – Не я ли собирался вести строгий учёт моего общения с музой?

Окунув перо, он начертал на новой первой странице: «Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат Мэриленда», – и тут заметил (книга предполагала двойную запись), что имя угодило в столбец «дебет», а титул – в «кредит».

– Нет, так не пойдёт, – решил он, – ибо если моё звание – приобретение, то сам я – задолженность перед званием. – Эбенезер вырвал страницу и написал наоборот. – Однако «Поэт и Лауреат Эбен Кук» – тоже неправильно, – рассудил он, – ибо я надеюсь быть в долгу перед званием, но звание ни в коей мере не в долгу передо мной. Вернее будет занести всё в столбец кредита, сбоку и сверху вниз, дабы подчеркнуть взаимную выгодность титула и носителя. – Но прежде, чем вырвать вторую страницу, Эбенезер сообразил, что слово «кредит» не имеет смысла кроме как в качестве заёма кому-то, а всё, что он заносит для его получения, становится задолженностью. На миг он пришёл в бешенство.

– Стоп! – скомандовал себе поэт, обливаясь потом. – Беда не с природой мира, а с категориями Брэгга. Я просто наклею мою грамоту на всю титульную страницу.

Он спросил клея, но, когда обшарил карманы на предмет грамоты от лорда Балтимора, не обнаружил ничего.

– Проклятье! Она в верхнем платье, в котором я был вечером в «Локетс», и Бертран упаковал её!

Эбенезер отправился искать лакея по всей почтовой станции – безуспешно. Однако на улице, где готовили экипаж, он с удивлением увидел никого иного, как свою сестру Анну.

– Пресвятая Дева! – вскричал он и поспешил обняться. – В последние дни люди исчезают и появляются, словно в комедии Друри-Лейн[102]! Что ты делаешь в Лондоне?

– Провожаю тебя в Плимут, – ответила Анна. Голос её больше не был девчачьим, в нём появилась жёсткая, тусклая нотка, и ей хотелось дать, скорее, тридцать пять, нежели двадцать восемь. – Отец запретил, но сам не поехал, и я улизнула, а он пошёл к чёрту. – Она отступила и смерила брата взглядом. – Ах, господи, Эбен, ты похудел! Я слышала, что для путешествия за океан правильнее нагулять жиру!

– У меня была всего неделя на это, – напомнил Эбенезер. За время службы у Паггена ему доводилось видеть Анну не чаще раза в год, и брат был глубоко тронут переменами в её внешности.

Она потупилась, и он покраснел.

– Я ищу этого моего слугу, великого циника, – бодро сообщил Эбенезер, отворачиваясь. – Ты ведь его не видела?

– Ты о Бертране? Я отослала его меньше пяти минут назад, когда он погрузил в карету твой багаж.

– Ах, жаль. Я обещал ему крону за это.

– А я и дала, из отцовских денег. Думаю, он вернётся в Сент-Джайлс, потому что у миссис Твигг разжижение крови и долго она не протянет.

– О нет! Милая старушка Твигг! Какая жалость её лишиться.

Близнецы стояли в неловкости. Вертясь по сторонам, чтобы не смотреть сестре в глаза, Эбенезер приметил субъекта с непокрытой головой из книжной лавки, Питера Сэйера, который праздно маячил на углу.

– Бертран рассказал о моём повышении? – спросил он жизнерадостно.

– Да, говорил. Я горжусь. – Анна держалась отрешённо. – Эбен… – Она стиснула его руку. – Это правда, в письме?

Эбенезер рассмеялся, слегка задетый отсутствием у Анны интереса к его лауреатству.

– То, что я за все эти годы не преуспел у Питера Паггена – правда. И да, у меня была женщина.

– И ты её обманул? – тревожно спросила сестра.

– Да, – ответил Эбенезер.

Анна отвернулась и прерывисто вздохнула.

– Постой! – воскликнул он. – Всё было не так, как ты думаешь. Я обманул её в том, что она была шлюхой и пришла отработать за пять гиней, но я влюбился в неё и не стал ни укладывать, ни платить.

Сестра утёрла глаза и посмотрела на него.

– Это правда?

– Да, – рассмеялся Эбенезер. – Возможно, Анна, ты перестанешь видеть во мне мужчину, но клянусь – я такой же девственник, как в день нашего рождения. Почему, ты снова плачешь?!

– Но не от горя, – и сестра обняла его. – Видишь ли, братец, с тех пор, как ты отправился в колледж Магдалины, я начала думать, что больше мы друг друга не знаем, но, может быть, ошибалась.

Эбенезер был растроган этим заявлением, но немного смутился, когда Анна сжала его ещё крепче, прежде чем отпустить. Прохожие, включая стоявшего на углу Питера Сэйера, оглядывались на них, без сомнения принимая за прощающихся любовников. Однако Эбенезер устыдился своего смущения. Не желая, чтобы непонимание усугубилось, он передвинулся ближе к карете и взял сестру за руку, хотя бы отчасти с целью предотвратить дальнейшие объятия.

– Ты думаешь о прошлом? – спросила Анна.

– Да.

– Вот было времечко! Помнишь, мы часами болтали после того, как миссис Твигг гасила лампу? – К её глазам вновь подступили слёзы. – Поистине, я скучаю по тебе, Эбен!

Тот потрепал её по руке.

– А я по тебе, – произнёс он искренне, но неловко. – Помню, однажды, когда нам было тринадцать, ты слегла с лихорадкой, а мы с Генри отправились осматривать Вестминстерское Аббатство. Это был мой первый полный день без тебя, и к обеду я так стосковался, что умолял Генри отвести меня домой поскорее. Но вместо этого мы пошли в Сент-Джеймс-парк, а после ужина – в Театр Герцога на Линкольнс-Инн-Филдс, и дома оказались далеко за полночь. После дневного приключения я повзрослел на десять лет и, хоть убей, не понимал, как пересказать тебе всё. Впервые трапезничал вне дома, впервые побывал в театре и впервые попробовал бренди. Мы неделями говорили только о том дне, но я всё равно вспоминал мелочи, о которых забыл тебе рассказать. Думать о них было мучительно, и со временем я стал жалеть, что вообще отправился туда, о чём и сообщил Генри, поскольку казалось, что после того дня ты меня так и не нагонишь.

– Я вспоминаю наши разговоры, как будто это было на прошлой неделе, – сказала Анна. – Сколько раз я гадала, не позабыл ли ты. – Она вздохнула. – И я не нагнала! Как ни пыталась, так и не сложила историю целиком. Ужасная правда в том, что меня-то там не было!

Эбенезер со смехом её перебил:

– Святая Мария, я даже сейчас припоминаю кое-что, о чём не сказал! В тот день после ужина в какой-то таверне на Пэлл-Мэлл я полчаса просидел за столом один, пока Генри зачем-то был наверху… – Он умолк и зарделся, вдруг – через пятнадцать лет – сообразив, зачем, по всей вероятности, отправился наверх Генри Берлингейм. Однако Анна, к его облегчению, ничем не выказала понимания.

– Вино ударило мне в голову, и всё представлялось причудливым не меньше, чем я сам. Тогда-то я и сложил моё первое стихотворение, в уме. Небольшой катрен. Нет, должен признаться, что это не память меня подвела, я просто держал его в секрете – Бог знает, почему. Могу теперь прочесть:

Ба, забыл остальное. Святое сердце, – молвил он, с удовольствием, вознамерившись записать стишок в тетрадь, как только погрузится в карету, – и сколько лет с тех пор мы провели врозь! Какие потрясения и приключения выпали на долю каждого из нас, о чём не догадывается другой! И всё же жаль, что в тот день у тебя была лихорадка!

Анна покачала головой.

– У меня, Эбен, тоже был секрет, который знала миссис Твигг, и Генри о нём догадался, но только не вы с отцом. Я слегла не с лихорадкой, а с первыми месячными невзгодами! Тем утром я стала женщиной, и меня, как многих женщин, перекорёжило.

Эбенезер сжал её руку, не зная, что сказать. Настало время садиться в карету: лакеи с возницей занимались последними мелочами.

– Я долго тебя не увижу, – сказал он. – Верно, станешь солидной матроной с полудюжиной ребятишек!

– Только не я, – ответила Анна. – Меня ждёт участь миссис Твигг, когда она умрёт: старая дева-экономка.

– Ты соблазн для лучших представителей рода мужского! – фыркнул Эбенезер. – Сумей я найти тебе ровню, недолго бы оставался девственником или холостяком.

Он поцеловал её на прощание, засвидетельствовал почтение к отцу и нацелился в экипаж.

– Постой! – порывисто сказала Анна.

Эбенезер помедлил, не понимая её намерений. Сестра сняла с пальца серебряное кольцо с печаткой, хорошо знакомое поэту, так как оно было единственной памятной вещью от матери, которой близнецы никогда не видели; Эндрю купил его в ходе непродолжительного ухаживания, а через несколько лет подарил Анне. Через равные промежутки по печатке шли буквы «A N N E B», что означало Энн Бойер, его невесту, а в центре, пересечённая и объединённая перекладинкой, располагалась пара узорных «А», означавшая связь Энн и Эндрю. Законченная печатка выглядела так:

– Пожалуйста, возьми его, – молящим голосом произнесла Анна и задумчиво взглянула на кольцо. – Мне… хочется как-то изменить его значение… впрочем, неважно. Вот, позволь надеть. – Она поймала его левую руку и плавно вставила его мизинец в кольцо. – Обещай мне… – начала она, но не договорила.

Эбенезер рассмеялся и, чтобы покончить с неловкой ситуацией, пообещал привести Молден к процветанию, коль скоро её доля составляет крупную часть приданого.

Пора было ехать. Он ещё раз поцеловал сестру и сел в карету, выбрав место, откуда мог видеть Анну. В последнюю минуту напротив устроился субъект без парика – Питер Сэйер. Лакей захлопнул дверь и занял свою позицию – других пассажиров явно не предвиделось. Кучер хлестнул лошадей, Эбенезер помахал одинокой фигурке у двери почтовой станции – своей близняшке, и карета покатила прочь.

– Нелёгкое это дело, покидать любимую женщину, – завёл разговор Сэйер. – Наверное, ваша жена или возлюбленная?

– Ни то и ни другое, – вздохнул Эбенезер. – Это моя сестра-близнец, которую я увижу теперь Бог знает когда. – Он повернулся к спутнику. – Вы мой спаситель из лавки Бена Брэгга – мистер Сэйер, если не ошибаюсь?

На лице Сэйера написалась некоторая тревога.

– Ах, вы меня знаете?

– Только по имени, от Бена Брэгга. – поэт протянул руку. – Я Эбенезер Кук, следую в Мэриленд.

Его спутник настороженно ответил рукопожатием.

– Вы из Плимута, мистер Сэйер?

Тот всмотрелся в лицо попутчика и спросил:

– Вы правда не знаете полковника Питера Сэйера?..

– Да вроде нет, – неуверенно улыбнулся Эбенезер. – Я польщён вашим обществом, сэр.

– …Из графства Талбот в Мэриленде?

– Мэриленд! Мой Бог, какое странное совпадение!

– Не такое уж странное, – сказал Сэйер, – потому что первой отходит Флотилия Курильщиков. Все, кто сейчас следует в Плимут, наверняка направляются на плантации.

– Что ж, путешествие будет приятным. А графство Талбот далеко от Дорчестера?

– Право слово, сэр, вы насмехаетесь надо мной?! – вскричал Сэйер.

– Уверяю, что нет, я ничего не знаю о Мэриленде. Это мой первый визит с четырёхлетнего возраста.

Сэйер всё ещё смотрел недоверчиво.

– Мой дорогой друг, мы с вами соседи, и нас разделяет только Великий Чоптанк.

– Святые угодники, до чего же замечательно тесен мир! Вы обязаны как-нибудь навестить меня, сэр: я буду управлять нашими делами в Кук-Пойнте.

– И писать стихи, если я правильно расслышал мистера Брэгга.

Эбенезер покраснел.

– Да, собираюсь набросать пару строк, если сумею.

– Полно, оставьте вашу скромность, господин Лауреат! Брэгг рассказал о чести, которой вас удостоил лорд Балтимор.

– Ну, что до этого, то он, скорее всего, неправильно понял. Моя задача – написать Мэриленду панегирик, но я не стану лауреатом до того дня, пока Балтимор не вернёт себе провинцию.

– О каковом дне, полагаю, мечтаете вы и ваши друзья якобиты? – спросил Сэйер.

– Постойте! – встревожился Эбенезер. – Я лоялен, как и вы.

Сэйер коротко улыбнулся, но произнёс серьёзно:

– Тем не менее вам угодно, чтобы король Вильгельм лишился своей провинции в пользу паписта?

– Я – поэт, – заявил Эбенезер, чуть не добавив по привычке «и девственник». – Я ничего не знаю о якобитах и папистах, и мне нет до них дела.

– Как и о Мэриленде, похоже, – подхватил Сэйер. – Насколько хорошо вы знакомы с вашим покровителем?

– Вообще не знаком, мне известно лишь, что он великий и благородный человек. Я беседовал с ним лишь раз, но история провинции в его изложении убеждает меня, что он подвергся прискорбной несправедливости. Это всё негодяи, которые его обобрали и оклеветали! Уверен, что король Вильгельм знает не всю правду.

– Но вы-то знаете?

– Я этого не говорю. Но подлец всё равно подлец! Этот тип Клейборн, о котором я слышал, и Ингл, и Джон Куд, возглавивший последний мятеж…

– Разве он не нанёс сильнейший удар по папистам, выступая за веру? – осведомился Сэйер.

Эбенезер начал чувствовать себя неуютно.

– Не знаю, на чьей стороне ваши симпатии, полковник Сэйер; быть может, вы полковник ополчения Куда и заточите меня в тюрьму, как только мы сойдём в Мэриленде…

– В таком случае, разве не благоразумнее было бы следить за своими словами? Учтите, я не говорю, что являюсь другом Куда, но вам известно, что я могу им быть.

– Да, это и впрямь благоразумно, – согласился Эбенезер, слегка напуганный. – Можно сказать, что не всегда благоразумно быть справедливым, и не всегда справедливо быть благоразумным. Я не проримский католик, сэр, а также не антипапист, и мне любопытно, кто и с кем борется в Мэриленде – паписты с протестантами или мерзавцы с мужественными людьми, независимо от вероисповедания.

– За такие речи там можно угодить за решётку, – улыбнулся Сэйер.

– Тогда это доказывает их несправедливость, – объявил Эбенезер, ничуть не озаботясь. – Я ни на чьей стороне. Лорд Балтимор восхищает меня как человек мужественный, и это всё. Возможно, я ошибаюсь.

– Нет, не ошибаетесь, – рассмеялся Сэйер. – Я лишь испытывал вашу лояльность.

– Но помилуйте, к кому? И каков ваш вывод?

– Вы человек Балтимора.

– За это меня посадят в тюрьму?

– Возможно, но не с моей подачи, – улыбнулся Сэйер. – В этот самый миг я числюсь в Мэриленде под арестом за крамольные высказывания против Куда и нахожусь в таком положении с прошлого июня.

– О нет!

– Да, вместе с Чарльзом Кэрролом, сэром Томасом Лоуренсом, Эдвардом Рэндольфом и ещё полудюжиной отличных малых, которые выступили против мерзавцев. Я и не папист, но Чарльз Калверт – мой старый добрый друг. Пусть день, когда я побоюсь выступить против презренных трусов, станет последним в моей жизни!

Эбенезер заколебался.

– Откуда мне знать, что вы испытывали меня тогда, а не испытываете сейчас?

– Ниоткуда, – ответил Сэйер, – особенно в Мэриленде, где друзья меняют окрас, как древесные лягушки. Да известно ли вам, что барристер Боб Голдсборо из Талбота, мой давний друг и сосед, свидетельствовал против меня перед губернатором Копли? Последний, в ком я мог заподозрить оборотня!

Эбенезер покачал головой.

– Человек продаст сердце, чтобы спасти шею. Верой клянусь, ужасная картина!

– Но это означает, – продолжил Сэйер, – что выбор ясен: держите язык за зубами при всех, если только совесть или нечто иное не подаст голос, и принимайте последствия – осмотрительность улетучивается, и та же история с компромиссом.

– Это Голос Разума так говорит? – спросил Эбенезер.

– Нет, это Голос Действия. Компромисс хорош, когда ни одна крайность не даёт вам желаемого, но есть вещи, которых люди не должны желать. Какое утешение в сохранной шкуре, если смертельно ранена душа? Именно я написал Балтимору его первый полный отчёт о бунте Куда и, не желая жить под властью его лже-Ассоциаторов, покинул свой дом, земли и прибыл в Англию.

– Почему же вы возвращаетесь? Разве вас не закуют в кандалы?

– Такое не исключено, – сказал Сэйер. – Хотя вряд ли. Копли умер в сентябре, а Балтимор лично участвовал в назначении Фрэнсиса Николсона ему на замену. Знаете Николсона?

Эбенезер признался, что нет.

– Что ж, у него имеются недостатки – в основном, буйный нрав и тяга к власти – но он держался правильных взглядов, и ему мало пользы от субъектов вроде Куда. До этого назначения Николсон водился в Новой Англии с Эдмундом Андросом, а выкурило его восстание Лейслера в Нью-Йорке – точная копия мятежа Куда в Мэриленде. Нет, я не жду неприятностей от него.

– Тем не менее решение смелое, – дерзнул заметить Эбенезер.

Сэйер пожал плечами.

– Жизнь коротка, и времени хватает только на смелые решения.

Поэт вздрогнул и остро взглянул на спутника.

– Что такое?

– Ничего, – сказал Эбенезер. – Просто в точности так говаривал мой большой друг. Я все эти шесть или семь лет не видел его.

– Возможно, он сам принял какое-то смелое решение, – предположил Сэйер. – Впрочем, это легче посоветовать, чем сделать. Вы последовали его совету?

Эбенезер кивнул.

– Отсюда и моё странствие, и лауреатство, – ответил он и, поскольку путь предстоял долгий, поведал спутнику о провале в Кембридже, непродолжительном союзе с Берлингеймом в Лондоне и длительном – с Питером Паггеном, о пари в таверне и аудиенции у лорда Балтимора. Движение кареты развязало ему язык, ибо Эбенезер значительно углубился в детали. Когда он поделился под конец решением проблемы с выбором тетради и показал бухгалтерскую книгу Брэгга, Сэйер так расхохотался, что вынужден был взяться за бока.

– А! Ха! – вопил он. – Вот она, ваша золотая середина! О, проклятье! Клянусь, ваш наставник гордится вами!

– То был мой первый шаг в качестве Лауреата, – улыбнулся Эбенезер. – Я усмотрел в этом своего рода кризис.

– Святая Дева, и преотлично справились! Итак, вы здесь: девственник и поэт! По-вашему, эта парочка уживётся под одной крышей и не станет денно и нощно препираться?

– Напротив, они пребывают не только в гармонии, но и во взаимном вдохновлении.

– Но о чём же петь девственнику? Что у вас там, в гроссбухе?

– Ничего, кроме моего имени, – признал Эбенезер. – Я хотел наклеить грамоту, которую набросал Балтимор, но её упаковали в сундук. Правда, в памяти есть два стихотворения, я их запишу, как только смогу. Об одном я уже рассказал – том, что написал в ночь пари: оно на тему моей невинности.

По просьбе спутника Эбенезер прочёл стихотворение.

– Очень хорошо, – сказал Сэйер, когда поэт кончил. – Сдаётся мне, оно вполне толково доносит ваши взгляды, хотя я и не критик. Но для меня остаётся загадкой, о чём вы будете петь помимо невинности. Прошу, прочтите второе.

– Нет, это всего-навсего глупый катрен, который я сочинил в детстве – самый первый, какой зарифмовал. И помню-то всего три строчки.

– Жаль. Первая песнь Лауреата: держу пари, настанет день, когда вы прославитесь на весь мир, и она будет стоить немалых денег. Может быть, угостите тем, что помните?

Эбенезер замялся.

– Вы часом не дразните меня?

– Нет! – заверил его Сэйер. – Ведь согласитесь, что простое естественное любопытство понуждает взглянуть, как летал птенцом нынешний могучий орёл? Разве не восхищаемся мы древними историями Плутарха о юном Алкивиаде, который простёрся перед возницей, или Демосфене, обрившем полголовы, или Цезаре, насмехавшемся над киликийскими пиратами? И неужели вы сами не умилитесь, услышав детскую строку Шекспира или могучего Гомера?

– Умилюсь, право слово, – согласился Эбенезер. – Но вы же не станете по ребёнку судить о мужчине? Мне кажется, что важно лишь нынешнее стихотворение, а не его истоки. Произведение должно выстоять или пасть в силу собственного достоинства, вне зависимости от создателя и возраста.

– Несомненно, несомненно, – проговорил Сэйер, равнодушно отмахиваясь, – хотя для меня это словечко «достоинство» – полная загадка. Я говорил об интересе, и ваш «Гимн невинности», хорош он или плох сам по себе, безусловно представляет интерес больший для того, кому известна история его автора, нежели для того, кто ни бельмеса не смыслит в обстоятельствах, давших ему рождение.

– Ваш довод имеет свои достоинства, – признал Эбенезер, немало впечатлённый столь изящным рассуждением в устах табачного плантатора.

– Эти ваши достоинства не стоят пердка! – рассмеялся Сэйер. – Мой довод заключает в себе интерес, может статься, для тех, кто знает спорщика и историю подобных дебатов со времён Платона.

– Тем не менее «Гимн» безусловно имеет некоторую степень достоинства, которая не прибывает и не убывает, кто бы его ни читал – кембриджский ли дон, глупый ли лакей или, на худой конец, никто.

– Может быть, – пожал плечами Сэйер. – Это сильно напоминает школьный вопрос, со стуком ли падает дерево на пустынном острове, если некому услышать звук. У меня нет мнения на сей счёт, хотя противоречие не лишено интереса: оно дре́внее и с многими серьёзными глубинными смыслами.

– Сей интерес – основа вашего словаря, тогда как достоинство, похоже – основа моего, – заметил Эбенезер.

– По крайней мере, это допускает беседу, – улыбнулся Сэйер. – Не скажете, кто получит от вашего «Гимна» больше удовольствия: лакей, который не отличит Приама от доброго короля Венцеслава, или же дон, знающий древних по прозвищам? Индеец-дикарь, который никогда не слышал о целомудрии, или христианин, увязывающий чистоту с нетронутыми плевами?

– Святая Мария! – воскликнул Эбенезер. – Друг мой, ваши аргументы весомы, но признаюсь, меня отталкивает муза, поющая лишь для профессоров! Не о них я думал, когда писал эту вещь.

– Нет, вы меня неправильно поняли, – сказал Сэйер. – Дело не в простой учёбе, хотя толика образования никому не вредит. Я имею в виду людской опыт: знание мира как описанного в книгах, так и познанного из сурового текста жизни. Ваше стихотворение – родник, господин Лауреат. Боже правый, если на то пошло, то не родник ли всё нами встреченное? Чем больше чаша, с которой мы приходим к нему, тем больше зачерпываем, и чем из больших родников пьём, тем больше становится наша чаша. Если я противлюсь вашему мнению, то потому, что подобное мышление грабит банк человеческого опыта, где у меня солидный депозит. Я не стану пить с тем, кто вынудит меня отшвырнуть чашу. Короче говоря, сэр, хоть я не критик, не поэт и даже не заурядный Artium Baccalaureus[103], а лишь простой табачный плантатор, прочитавший в своё время пару книг и немного повидавший свет, я глубоко убеждён, что ваше стихотворение для меня значит больше, чем для вас.

– Как! И при этом вы не девственник и не поэт?

Сэйер кивнул.

– Что касается первого, то я им некогда был и ныне взираю на это дело с выгодной позиции опыта, чего не делаете вы. Что до второго, то речь идёт лишь об иной точке зрения, которую вы приобретаете как автор. Да и я не самый тупой читатель: вполне ценю, например, игру слов в вашем первом четверостишии.

– Игру слов? Какую игру слов?

– Ну, как же: «благонравная Пенелопа» – вот вам раз, – сказал Сэйер. – Отличный же каламбур для жены, которую двадцать лет осаждали женихи? Толковый выбор!

– Благодарю вас, – пробормотал Эбенезер.

– А «непоседа-дитятя» Андромахи, – продолжил он, – которого сбросили со стен Илиона…

– Нет, это гротеск! – воспротивился поэт. – Я не имел в виду ничего подобного!

– Не такой уж гротеск. Здесь есть шекспировская соль.

– Вы думаете? – Эбенезер переосмыслил фразу. – Возможно, оно и так. Во всяком случае, вам удалось вычитать больше, чем я вложил.

– Приходится признать, – сказал Сэйер, – что я вычитал больше, чем вы, о чём и говорил. Ваше стихотворение для меня значительнее и глубже.

– Клянусь, я не хотел опровергать ваши слова! – заявил Эбенезер. – Но если вы – подлинный образчик моих товарищей-плантаторов, сэр, то Мэриленд должен быть заповедником муз и раем для поэтов! В вас я вижу воплощённые глас и дыхание Разума, и для меня честь быть вашим соседом. Моя чаша переполнена.

– Возможно, она хочет увеличиться? – улыбнулся Сэйер.

– Сейчас она больше, чем была, когда я покинул Лондон. Вы учитель не из середнячков.

– В таком случае, если я ваш наставник, то в качестве жалованья можете расплачиваться виршами, – ответил Сэйер. – Давайте теперь три строчки, с которых начались наши дебаты.

– Как вам будет угодно, – рассмеялся Эбенезер, – хотя одному Господу известно, что вы в них сыщете! Я сложил их некогда в таверне на Пэлл-Мэлл после первого в жизни стакана малаги, когда весь мир предстал причудливым и чуждым.

Он откашлялся и прочёл:

– Правду сказать, строк всего две с половиной, и я не помню, что было дальше, но смысл заключался в том, что мы слишком нелепы, чтобы делать честь Высшему Разуму. И никаких, насколько я могу знать, каламбуров и словесных игр.

– Это преходящее циничное воззрение отрока, – сказал Сэйер.

– Такими и я лишь видел вещи в моих чашах. Проклятье, та последняя строчка так и просится на язык!..

Сэйер огладил бороду и украдкой глянул в окно. Чумазый сельский паренёк лет двенадцати-тринадцати, который бездумно брёл по дороге, отступил в сторону и помахал им.

– «Странные лица повсюду, ей-ей, не БОГ создавал их для мира людей», – процитировал Сэйер, развернулся и коварно улыбнулся Эбенезеру. – «А беспокойная шалунья Природа из глины слепила эту породу». Я правильно помню, Эбен?