Районный суд встретил меня серыми стенами, пожелтевшими объявлениями и запахом пыльных бумаг. Люди с напряжёнными лицами сидели на скамейках вдоль коридора — такие же, как я, с папками документов на коленях и тревогой в глазах. У некоторых были адвокаты, говорившие вполголоса, иногда сверяясь с бумагами. Большинство сидели в одиночестве, погружённые в свои мысли.

Я крепче сжала папку, пытаясь унять дрожь в пальцах. Две недели подготовки документов, бессонных ночей и консультаций с Савельевым привели меня сюда — в место, где решалась судьба моего будущего и будущего Алины.

— Присядьте, Елена Сергеевна, — Максим Игоревич указал на свободную скамью. — У нас ещё двадцать минут до заседания. Давайте ещё раз пробежимся по основным моментам.

Я кивнула, открывая папку. Савельев выглядел безупречно — строгий тёмно-синий костюм, идеально повязанный галстук, начищенные до блеска туфли. Я тоже постаралась соответствовать — надела единственное формальное платье, которое успела забрать из квартиры, скромные серьги, минимум макияжа. Важно произвести впечатление серьёзной, уравновешенной женщины, объяснил адвокат. Никакой истерики, никакой пассивности. Только уверенность и спокойствие.

— Сегодня только предварительное слушание, не волнуйтесь, — напомнил он, просматривая документы. — Это формальность. Судья определит порядок разбирательства, мы обозначим свои позиции. Основная битва ещё впереди.

«Битва», — эхом отозвалось в моей голове. Странное слово для бракоразводного процесса. Но, впрочем, разве не в войну превратился мой распадающийся брак? Не противниками ли стали мы с Костей?

— Лена? — тихий голос заставил меня вздрогнуть.

Я обернулась и замерла. В конце коридора стояла моя мать — аккуратная причёска с проблесками седины, вязаный кардиган, сумка, которую я подарила ей на прошлый день рождения. Рядом возвышался отец — сутулый, но по-прежнему крепкий, с морщинами, прорезавшими когда-то гладкий лоб.

— Мам? Пап? — я встала, не веря своим глазам. — Что вы здесь…

Мама порывисто шагнула вперёд, заключая меня в объятия. Знакомый аромат её духов — ландыши и ваниль — вдруг всколыхнул детские воспоминания: тёплая кухня, звон посуды, смех, чувство безопасности. Я вцепилась в её плечи, как в спасательный круг.

— Леночка, — она отстранилась, вглядываясь в моё лицо. — Ты так похудела. И круги под глазами… Ты не спишь совсем?

— Мы час назад приехали, — сказал отец, подходя ближе. Его голос звучал глуше, чем я помнила, но в нём всё ещё слышалась та непоколебимая уверенность, которая всегда придавала мне сил. — Наташа позвонила. Рассказала, что происходит. Тётя Таня присматривает за домом, а мы здесь — с тобой и Алинкой.

Я обернулась к адвокату, неловко улыбаясь:

— Максим Игоревич, это мои родители. Мама, папа, это мой адвокат.

Савельев вежливо поздоровался, пожимая отцу руку. Мама тем временем продолжала разглядывать меня, качая головой.

— Почему ты не позвонила? — в её голосе звучал мягкий упрёк. — Мы узнали обо всём от твоей подруги. Я чуть с ума не сошла, когда она рассказала, что происходит, что твой… — она запнулась, не произнеся слова «муж», — что Константин выгнал вас.

— Он не выгонял, я сама ушла, — тихо поправила я. — И не звонила, потому что не хотела вас беспокоить. У папы сердце, у тебя давление…

— Глупости! — фыркнул отец. — Нашла повод. Мы ещё не настолько развалины, чтобы нас оберегать от семейных новостей. К тому же мы уже здесь, сняли комнату неподалёку от вашей квартирки. Будем помогать с Алинкой, пока эта вся канитель не закончится.

— Где сейчас Алина? — спросила мама, садясь рядом.

— В садике. Наташа заберёт её после работы, — я сжала руки в замок, пытаясь унять дрожь. — Мам, пап, спасибо, что приехали. Но у вас же дома дела, огород…

— Тётя Таня всё уладит, — махнула рукой мама. — А нам здесь важнее быть. Не каждый день дочери развод дают.

Савельев тактично отошёл, давая нам возможность поговорить. Я опустилась обратно на скамью, чувствуя, как дрожат колени.

Я рассказала о том, как идёт поиск работы — несколько собеседований, ожидание результатов. О том, что квартиру снимаем хорошую, Алине нравится, рядом с садиком. Умолчала лишь о том, что деньги на исходе, что я боюсь завтрашнего дня больше, чем сегодняшнего судебного заседания.

— А что у тебя с деньгами? — прямо спросил отец, как всегда угадав мои мысли.

— Пока держусь, — уклончиво ответила я. — Если найду работу в ближайшее время, то всё будет нормально.

Он кивнул, но по его взгляду понимала — не поверил. Мама тихонько вздохнула, но спорить не стала.

— У нас есть сбережения, — негромко сказал отец. — Если что, не стесняйся просить.

— Спасибо, — искренне ответила я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Но пока справляюсь.

К нам подошёл Савельев:

— Елена Сергеевна, пора. Заседание вот-вот начнётся.

Я встала, расправляя плечи. Родители поднялись следом, и я вдруг ощутила прилив сил. Возможно, я одинока в браке, но я не одна в жизни.

— Мы будем ждать тебя здесь, — сказала мама, поправляя воротник моего платья. — А потом поедем к тебе домой, заберём Алинку, сходим куда-нибудь поужинать, хорошо?

Я кивнула, не доверяя голосу. Отец неловко обнял меня, шепнув в ухо:

— Держись, дочка. Ты у нас сильная.

Савельев повёл меня к залу заседаний, и перед самой дверью я обернулась, чтобы ещё раз увидеть их — двух немолодых людей, бросивших всё, чтобы просто быть рядом в трудную минуту. Комок в горле стал больше, но я сглотнула его. Сейчас не время для слёз. Сейчас время для борьбы.

Зал суда оказался меньше, чем я представляла — всего несколько рядов стульев, судейский стол, две трибуны для сторон. Савельев указал мне место справа от себя, раскладывая бумаги в строгом порядке. Взглянув на часы, я нервно сглотнула. Ещё пять минут до начала, а Кости и его адвоката нет.

— Не волнуйтесь, — тихо сказал Савельев, заметив моё напряжение. — Они часто делают такой трюк — приходят в последнюю минуту, чтобы нервировать противоположную сторону. Не поддавайтесь на эту уловку.

Я кивнула, сосредотачиваясь на дыхании. Вдох-выдох, вдох-выдох. Как учила Наташа — сосчитать до десяти, представить что-то приятное, отвлечься от тревожных мыслей.

Дверь распахнулась ровно в тот момент, когда секретарь суда объявил о начале заседания. Я не оборачивалась, но по шагам — уверенным, тяжёлым — поняла, что это Костя. И не один. Судя по стуку каблуков, с ним была женщина. Свекровь? Или адвокат? Или…

— Встать, суд идёт!

Мы поднялись, и лишь тогда я позволила себе бросить короткий взгляд в сторону бывшего мужа. Костя выглядел хорошо — свежая стрижка, дорогой костюм, белоснежная рубашка. Рядом с ним стоял седовласый мужчина лет шестидесяти — явно нерядовой юрист, а опытный адвокат, возможно, даже партнёр в крупной фирме. А за их спинами я увидела свекровь — в элегантном костюме, с высоко поднятой головой и презрительной усмешкой на губах. Наши взгляды встретились, и я почувствовала холодок, пробежавший по спине — в её глазах читалась такая неприкрытая ненависть, что стало не по себе.

Судья — полная женщина средних лет с усталым лицом — заняла своё место. На меня она даже не взглянула, зато свекрови кивнула, словно старой знакомой. Я почувствовала, как сжимается сердце. Неужели Светловы и здесь задействовали свои связи?

— Дело номер 435 о расторжении брака между Светловой Еленой Сергеевной и Светловым Константином Андреевичем, — монотонно объявила секретарь. — Предварительное слушание.

Судья просмотрела бумаги, поправила очки и наконец подняла глаза:

— Кто представляет истца?

Савельев встал:

— Адвокат Савельев Максим Игоревич, по доверенности. Истец, Светлова Елена Сергеевна, также присутствует.

— Кто представляет ответчика?

Седовласый адвокат поднялся:

— Адвокат Зотов Игорь Павлович, по доверенности. Ответчик, Светлов Константин Андреевич, также присутствует.

Я знала это имя. Зотов был известен в городе как один из самых влиятельных юристов, его клиентами были крупные бизнесмены и политики. Его гонорары начинались от сумм, равных моей годовой зарплате. Костя не поскупился.

Заседание началось. Савельев чётко изложил суть иска — расторжение брака, раздел имущества, включая незаконно снятые средства, определение места жительства ребёнка с матерью, взыскание алиментов. Его речь была лаконичной и профессиональной.

Зотов в ответ играл на другом поле:

— Уважаемый суд, мой доверитель против развода. Он считает, что семью можно и нужно сохранить ради общего ребёнка. Что касается дележа имущества — это преждевременно, а обвинения в незаконном снятии средств — голословны и необоснованны. Константин Андреевич имел полное право распоряжаться счётом, к которому имел доступ. Более того, эти деньги были заработаны в основном им, в семейном бизнесе, а истица лишь номинально владела половиной.

Я стиснула кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ложь. Всё ложь. Треть денег была моей зарплатой, остальное — совместно заработанные средства. И мы планировали квартиру, это было наше совместное решение, у меня есть доказательства…

Савельев, словно услышав мои мысли, поднял руку:

— Уважаемый суд, у нас есть документальные доказательства того, что снятые средства были совместными сбережениями. Есть переписка между супругами, где обсуждалась покупка квартиры на эти деньги, есть справка о доходах истицы. Кроме того, автомобиль, приобретённый на эти средства и оформленный на мать ответчика, фактически является способом незаконного вывода активов из совместно нажитого имущества.

Судья бесстрастно просматривала документы, изредка поднимая глаза. Её лицо ничего не выражало — ни сочувствия, ни осуждения. Просто работа, просто ещё один бракоразводный процесс, каких у неё десятки.

— Вопрос с определением места жительства ребёнка, — продолжила она. — Ответчик, каково ваше мнение?

Костя встал, одёргивая пиджак:

— Я считаю, что дочь должна жить с отцом. У меня стабильный доход, просторная квартира, родственники, готовые помогать с ребёнком. У истицы нет постоянной работы, съёмная квартира, нестабильное финансовое положение.

Эти слова ударили под дых сильнее, чем я ожидала. Я вскочила, не в силах сдержаться:

— Это неправда! Я…

— Истица, сядьте, — резко одёрнула меня судья. — Будете говорить, когда вам дадут слово.

Савельев успокаивающе коснулся моей руки, и я опустилась на стул, чувствуя, как горят щёки от унижения и гнева. Зотов продолжал:

— Более того, психологическое состояние истицы вызывает опасения. Она подвержена резким сменам настроения, склонна к истерикам, как мы только что видели, неспособна контролировать эмоции. Это может негативно сказаться на дочери.

Каждое слово было как удар. Я смотрела на Костю, не узнавая человека, с которым прожила столько лет. Как он может так говорить? Как может делать вид, что заботится о дочери, если за четыре года ни разу не отвёл её к врачу, не знает название её любимой сказки, не помнит, на что у неё аллергия?