Кантон (Гуанчжоу) расположен по обоим берегам необычайно оживленной реки, простираясь на несколько километров вглубь страны и по ту и по другую сторону. На западе он подымается по склонам гор и теряется между деревьями необычайно богатой растительностью и пышно возделанной равниной. Но напрасно ищет здесь взор выдающихся архитектурных памятников, храмов, дворцов и башен. Китайские города не знают таких украшений. Иногда только над морем однообразных, серых, одинаковой высоты домов вынырнет одинокая старая многоярусная пагода, да там и сям бросятся в глаза прочные четырехъярусные башни из кирпича-сырца, похожие на башни рыцарских замков; но это не что иное, как ссудные кассы, играющие в Китае важную роль. Единственным, действительно достойным примечания зданием этого древнего миллионного китайского города является видимый за несколько миль издалека и служащий истинным маяком Кантона готический собор, о котором уже упоминалось. В Кантоне имеет свое пребывание католический епископ.

Сигнальные свистки приманили к нашему пароходу сотни лодок, и мы лишь с величайшим трудом могли пробираться между ними. На пароходе было несколько сотен китайцев, и китайские лодки теснились около нас в несколько рядов, чтобы заручиться пассажирами. Нам, европейцам, нечего было и думать перебраться на берег среди этой сутолоки, крика и гама, и мы с час предавались только созерцанию невероятной сумятицы, происходившей у наших ног. Большею частью лодок управляли, в качестве гребцов и рулевых, женщины и девушки, мускулистые, одетые в широкие, доходящие до половины икр, синие шаровары и темно-синие рубахи с широкими рукавами, необутые, с непокрытыми головами; они отлично справлялись с тяжелыми лодками, которые служили им и жилищем, и единственным средством к жизни. Носовая и кормовая части лодки крыты палубой, на которой, стоя, помещаются гребцы, заставляющие лодку лавировать между другими лодками, действуя веслами, баграми и голыми руками. Посреди каждой лодки находится пара скамеек, защищенных от дождя и солнца круглым деревянным навесом; скамейки служат сиденьем для пассажиров и кроватями для обитателей лодок. На носу лодки производятся стирка белья и разные домашние работы, на корме стряпают и едят. День-деньской эти женщины рыщут по реке в поисках заработка, вечером пристают где-нибудь возле берегов, среди тысячи других подобных же лодок, и отдыхают. Так идет день за днем, год за годом, с детства до самой смерти. Внутри городских стен Кантона они бывают редко, а то и никогда.

Улица в Кантоне

Прибытие больших гонконгских пароходов доставляет им работы больше, нежели они могут найти где-либо в другом месте. Отсюда и скопление сотен лодок возле пароходов, отсюда и весь этот крик, гам, толкотня и суматоха, на которые вчуже жутко было смотреть. Наконец, после долгого ожидания, последний китаец, последний китайский скарб – изголовья, соломенные маты (китайцы постоянно таскают их за собой в путешествиях) взяты в лодки, и черед дошел до нас. К нам давно уже пристроилась одна из лодочниц, бодрая одноглазая женщина, которая недурно говорила по-английски и вручила нам карточку одного хэнаньского отеля. Капитан наш, тридцать лет живущий в Китае, рекомендовал нам эту женщину как вполне благонадежную переводчицу. Звали ее Сузан, и через ее лодку прошла в течение многих лет большая часть прибывающих в Кантон европейских путешественников.

В книжке лодочницы, в которую большинство их вносило свои имена, мне попалось несколько знаменитых имен. Она знала в Кантоне всех и каждого, и все и каждый знали ее. Муж ее шатался по городу без дела и курил опиум, она же работала день и ночь и сколотила, несмотря на лодыря-мужа, состояние в несколько тысяч долларов. Сильными руками взвалила она на плечи паши тяжелые чемоданы и осторожно перенесла их в лодку. Затем она перевела нас самих по узеньким, качающимся сходням и повела лодку между тысячами других по каналу, к пристани отеля. Повсюду виднелись лодки, управляемые одними женщинами. Даже маленькие девочки лет 6–8 прилежно работали веслами и приносили свою пользу.

Отель, в который мы направились, расположен на небольшом низменном островке Кантонской реки, предоставленном китайцами около двух десятков лет тому назад в распоряжение англичан и французов. Тысячи лет лежала пустынная, песчаная отмель в сердце миллионного, китайского города необитаемой, и двух десятилетий было довольно, чтобы на ней вырос один из лучших, опрятнейших европейских городов Азии. В своем роде город этот, пожалуй, не менее замечателен, чем самый Кантон. Для европейцев, конечно, совершенно немыслимо жить в жалком, грязном превыше всяких описаний лабиринте улиц китайского города, поэтому они выстроили себе на острове Шань-мянь прекрасные одноэтажные дома и создали квартал, который может поспорить с дачными предместьями наших современных европейских городов. Дома эти тянутся длинными рядами, окруженные маленькими, тщательно возделанными садами; на многих домах развеваются на высоких флагштоках национальные флаги, указывающие, что здесь помещается такое-то иностранное консульство. Большинство многочисленных жителей острова – европейцы. Особенно много здесь англичан и немцев, ведущих крупный экспорт. Город не подчинен ни китайскому, ни какому-либо европейскому правительству. Это свободная международная республика в буквальном смысле слова. В городе свой театр, клуб, свои филармонические кружки, парки, сады, площадки для игры в лаун-теннис, но ни единого магазина на европейский лад и ни одной улицы. Управляет городом совет из представителей разных национальностей. Шань-мянь имеет собственную полицию, водопровод и пожарную команду; все это находится в превосходном состоянии и могло бы послужить образцом для соседнего Кантона, где все остается в том же виде, как тысячу лет назад. Обитатели Шань-мяня, живя среди монгольского царства, отрезанные от внешнего мира, однако, вполне довольны; все, что нужно для жизни, они получают частью из Кантона, частью из склада общества потребителей, а в улицах не нуждаются, так как в Южном Китае не знают экипажей – ни карет, ни телег. Единственным средством сообщения служат, как и в Кантоне, носилки.

Островок обособлен от китайского города, как крепость. С одной стороны его отделяет широкая Кантонская река, где обыкновенно стоит на якоре известное число европейских, в том числе и много немецких, пароходов; с другой же стороны канал с крутыми каменистыми берегами. Через канал перекинуты два моста, загороженных крепкими железными решетками и охраняемых шань-мяньскими полицейскими и китайскими солдатами, словно европейцам надо ежеминутно опасаться нападения со стороны монголов.

В былые времена эти нападения и были нередки. Еще в восьмидесятых годах разъяренная кантонская чернь ворвалась на Шань-мянь и сожгла часть европейского города. Согласно описаниям консулов, население Кантона самое ненадежное во всем Китае, легко воспламеняется, фанатично и ненавидит европейцев. Меня поэтому усиленно предостерегали, советовали мне быть осторожнее; такие советы я слышал даже в Шань-мяне, хотя там меньше боятся кантонцев, нежели где-либо. Я, однако, проводил целые дни в скитаньях по самым отдаленнейшим кварталам Кантона в сопровождении всего одного говорившего по-английски китайца, и нигде не встретил ни малейшей враждебности. Население, среди которого многие, может быть, впервые видели европейца, смотрело на меня с любопытством, но ласково отвечало на мои приветствие. Я безо всякой помехи заходил в буддийские кумирни, в тюрьмы, в лавки и частные дома, и невольный страх, тяготевший надо мной в течение первого получаса среди лабиринта узких улиц и переулков этого пользующегося дурной славою города, понемногу уступил место чувству полной безопасности.

Китайцы утверждают, что Кантон – самый большой город в их царстве. Очень может быть, что они правы, хотя суеверные китайцы никогда не производят народных переписей. По их мнению, это приносит несчастье. Приблизительные указания общей цифры населения города колеблются между миллионом и двумя с половиной. Да точная цифра тут и неважна. Во всяком случае в целом Китае больше жителей, чем в огромном английском государстве с колониями, Соединенных Штатах и еще нескольких европейских королевствах вместе взятых; в некоторых провинциях насчитывается от 20 до 30 миллионов населения; множество городов, которых в Европе не знают и по имени, имеют от одного до полутора миллиона жителей, Кантон же наибольший из них.

Вместе с тем он, пожалуй, и наиболее достопримечательный. Не по своим архитектурным постройкам, общественным садам, школам, музеям, фабрикам и т. п., – ничего этого в китайских городах не найдешь. Во всем Китае нет ни единого здания, не исключая и императорских дворцов в Пекине, которое бы величиной или роскошью могло сравняться с каким-нибудь частным европейским домом. Кумирни в большинстве случаев – жалкие, лишенные всякой красоты постройки с заросшими сорной травой дворами. Невзрачны и частные дома богачей. Большое здание, где производятся испытания кандидатов на государственные должности, смахивает на развалину; музеев нет, если не считать за таковые самых городов, фабрик здесь не знают, и во всем Кантоне нет ни одной паровой машины, нигде не встретишь ни газа, ни электричества. Кантон, как и другие города Китая, остается и поныне тем же, чем был пятьсот, тысячу и более лет назад; та же культура, те же обычаи, и нравы, и промышленность; он лишь сильно разросся, но не прогрессировал. И четыре тысячи лет назад ходила здесь подобная же монета, и то, что производилось, выделывалось здесь во времена Иисуса Христа, производится и выделывается и теперь. Все остается неизменным, на прежнем месте; ни шагу вперед, ни шагу назад. Китай не заглядывает вперед, он знает лишь настоящее, а еще лучше свое прошедшее.

Благодаря тому, что в Кантоне нет никаких так называемых достопримечательностей, наши современные «топтатели вселенной» избегают его; лишь самые храбрые из них посвящают ему самое большее день. Из сотен туристов, заглядывающих сюда ежегодно, и десять процентов не проводят здесь больше одного дня, два процента – больше двух дней. А между тем Кантон такой город, в котором в течение месяцев можно находить все новое и новое, – нигде народная жизнь не может быть увлекательнее, интереснее, достойнее внимания, диковиннее, чем здесь. Нигде нельзя глубже заглянуть в чуждую нам суть монгольского мира, который ныне обширнее кавказского, и в то же время настолько не схож с ним, что общего между ними только, кажется, и есть, что и в нем, как в нашем, люди рождаются, живут и умирают. Китай находится только на другом материке, а похоже, что на другой планете.

Кантонский канал

Новый, чужой мир открывается вам уже с моста, ведущего с Шань-мяня в Кантон. В караулках сидят на циновках, покуривая табак или затягиваясь опиумом, китайские солдаты. Перед караулками выставлены щиты с намалеванными на них рожами; внутри стоят трезубые копья, длинные мечи, которые можно поднять лишь двумя руками, ружья с воронкообразным дулом, кремневые самопалы, кортики, сабли с двумя клинками в одних ножнах, красные и белые флаги со странными китайскими знаками. Особого мундира у солдат нет, но все носят синие рубахи с красными кантами и круглые белые бляхи на груди, на которых черным обозначены номер полка и род его оружия. На головах с длинными косами они носят тарелкообразные, с заостренною верхушкою шляпы, на ногах сандалии. При каждой смене караула оглушительно бьют в громадный барабан; этому адскому бою вторят трубы, в два метра длиною, из которых четверо музыкантов-китайцев извлекают протяжные однообразные звуки. Для европейцев железная решетка, преграждающая мост, открывается, для китайцев нет.

Прекрасные, хорошо содержимые дороги Шань-мяня разом обрываются, как только очутишься на том берегу канала. Через несколько минут вы уже в самом лабиринте узких переулков, образующих Кантон. Среди тысячи этих переулков весьма мало найдется таких, в которых нельзя было бы, простирая руки в обе стороны, достать одновременно обеих противоположных стен домов. По целым часам бродил я по этому лабиринту, не в состоянии ориентироваться, не зная, где я, куда надо повернуть. Переулки все тянутся по прямой линии, иногда на целый километр, к ним примыкают бесчисленные боковые переулки, тоже тянущиеся по прямой линии вдаль, насколько хватает глаз; все похожи один на другой, нигде никакой приметы, которая помогла бы ориентироваться. Открытых площадей, бульваров, каналов, садов и в помине нет. Нет и никаких бросающихся в глаза зданий. Сотни тысяч домов, которые здесь скучены, все одинаковой постройки и приблизительно одной величины. Все сложены из серого необожженного кирпича; краеугольные камни входных ворот из гранита; крыши везде крыты обожженной черепицей; связующим цементом служит известняк. Ни дымовых труб, ни печей нигде не видно. Дома большею частью одноэтажные, и весь этаж ограничивается одним помещением, которое отворяется прямо на улицу, заимствуя оттуда и воздух, и свет. Окон не полагается. В центре города дома двухэтажные, причем второй этаж очень низенький; ведет туда из нижнего этажа крутая приставная лестница или обыкновенная деревянная. Лишь некоторые китайские общественные здания – театры, гостиницы – представляют более значительные по величине, высокие и поместительные постройки, но и в них нет ни окон, ни дверей. Ворота или входные двери в таких зданиях бывают в ширину всей стены. Если нужно закрыть их на ночь, в отверстие вставляют крепкие вертикальные столбы, образующие род решетки, и закладывают их поперечными жердями. Только в частных домах увидишь двери на наш образец. В деловом центре города таких мало; чем дальше, однако, от него, тем частные жилища-особняки попадаются чаще, и тем самые улицы становятся тише. К дверям обыкновенно ведут несколько ступенек, самые двери стоят раскрытыми настежь, но за ними, отступя на какой-нибудь метр, возвышается деревянная переборка, закрывающая от глаз прохожих внутреннюю часть дома. На этих деревянных стенках намалеваны обыкновенно пестрые причудливые изображение двух божеств, покровителей дома; на каменном пороге двери сидят несколько женщин, а на скамье перед деревянной переборкой отдыхают слуги-китайцы. Я беспрепятственно проходил мимо этих привратников во двор и в большинстве случаев находил там возле самых дверей известное количество оружия: старых трезубых копий, мечей и старинного огнестрельного оружия. Другие двери ведут со двора в целый лабиринт строений, беседок, храмин предков, кумирен и бассейнов, составляющих жилище богатых китайцев с их семействами и занимающих большое пространство. Снаружи оно бывает обнесено высокой серой стеной без окон; выходит что-то вроде отдельного городка или крепости. Непосредственно к такой стене примыкают новые ряды образующих лабиринт переулков, в которых что ни дом, то лавка.

При достаточном освещении был бы виден каждый уголок в этих тянущихся по прямой линии переулках, но в них господствует вечный полумрак. С крыш домов перекинуты через улицы циновки и доски, а с них спускаются своеобразные китайские вывески, висящие так низко над землею, что можно достать до них рукой. Длина их достигает пяти метров, и они пестреют всевозможными красками золотом и тушью. Горизонтальных вывесок в Китае не знают попросту потому, что пишут китайцы не справа налево, и не слева направо, а сверху вниз, и строчки идут у них вертикально, а не горизонтально. Каждая болтающаяся таким образом вывеска принадлежит одной лавке, находящейся в данном доме и занимающей всегда весь нижний этаж. В Кантоне найдутся сотни переулков, в которых что ни дом, то лавка, и расположены эти лавки так тесно, что отделяются друг от друга лишь стеной. Обыкновенно каждому особому роду торговли или промышленности соответствует особая улица, носящая и соответственное название. Менялы, золотых дел мастера, торговцы редкостями, сапожники, портные, резчики, торговцы бумагой, столяры, медники и пр., все имеют свои собственные улицы, где они не только выставляют готовые изделия, но и изготовляют их на глазах прохожих. Самые роскошные лавки, находящиеся в сравнительно более широких улицах, и являются единственными местами в Кантоне, где можно наблюдать роскошь; обстановка этих лавок возбудила бы внимание и в европейских городах. Великолепные резные украшения, представляющие сцены из отечественной истории, или превосходные подражания разным цветам, деревьям и вьющимся растениям, часто богато вызолоченные и раскрашенные, сгруппированы у входа, развешаны по стенам внутреннего помещения и образуют в глубине его род алтаря, в середине которого возвышается пестро размалеванное, причудливое изображение бога войны в золотой раме. Перед ним горят лампады и красуются букеты бумажных цветов. Под алтарем или у стены в глубине лавки сидит сам владелец за маленьким изукрашенным резьбой столиком, на котором обыкновенно лежат счетоводные книги, весы для взвешивания денег и счеты. Без весов торговцев обманут, так как в Кантоне с звонкой монетой обращаются, как в Англии с банковыми билетами. Каждый, у кого последние побывали в руках, оставляет на них свою подпись, а в Кантоне каждый владелец серебряного доллара ставит на нем свой штемпель. Поэтому обращающиеся в Кантоне доллары чаще всего имеют форму маленьких полукруглых блюдечек; у многих же не хватает и дна, и я видал даже такие доллары, которые состояли из одного крайнего ободка: вся середина была выбита и в виде разной величины кружочков осталась в денежных ящиках торговцев. Принимая из рук покупателя доллар, торговец прежде всего и бросает его о стол, чтобы узнать по звуку, настоящий ли он, а затем прикидывает на весы, и покупатель должен добавить стоимость недостающего веса.

Вывеска башмачника

Счеты также необходимы каждому китайскому купцу или торговцу, – простейшие счета все сводятся на черных костяшках счетов, и, проходя по улице, то и дело слышишь их громкое щелканье. Европейские торговцы в Китае также скоро привыкают к употреблению счетов и, наконец, не могут больше обходиться без них. Китайцы же не расстаются со своими счетами, куда бы ни забросила их судьба. Я видел такие счеты у каждого китайца-торговца и в Сан-Франциско, и в Лиме, и в Батавии, и в Портланде, и в Сингапуре.

Двери на улицу стоят во всех лавках настежь; входи, кто хочет, хоть для покупки, хоть так. Китайский торговец будет донельзя терпеливо показывать все свои товары каждому посетителю и так же терпеливо настаивать на запрошенной цене, хотя под конец и пойдет на такие же уступки, как торговцы кораллами в Неаполе. Лавки здесь как будто составляют часть улиц. При необычайно оживленном уличном движении, происходящем здесь днем, прохожие, носильщики, рабочие не могли бы иной раз разойтись при встрече, если бы не лавки, в которые всегда можно войти и таким образом дать дорогу другим и самому выждать, когда она очистится. Конечно, из за этого многие лавки грязны; содержимое разных посудин для нечистот и корзин, которые носятся обыкновенно на длинных шестах на плечах, часто выплескивается и вываливается на пол в лавках с прекрасными ювелирными или модными изделиями, но люди здесь уже привыкли к этому.

Много страдают владельцы лавок и от нищих. Последние не переходят с протянутой рукой из лавки в лавку, но вымогают подаяние разными орудиями пытки для слуха. Вот женщина, с ребенком на спине, входит в лавку и пронзительно звонит в колокольчик под ухом владельца до тех пор, пока он не подаст ей милостыни; после этого она переходит в следующую лавку. Здоровенный молодой парень, Бог весть с чего попавший в нищие, в свою очередь переходит из лавки в лавку, колотя двумя гладкими твердыми дощечками, словно кастаньетами. Еще один нищий гремит железным листом, другой колотит двумя фарфоровыми черепками. Должно быть, без такого шума милостыни здесь не подают.

Без шума нет и улиц в Кантоне. В темных, узких переулках, таких узких, каких не делают у нас и ворот, день-деньской царит ужасающий шум, крик, гам, трескотня, барабанный бой – словом, настоящая какофония. Молчат лишь собаки, истребители уличных отбросов в Кантоне. Все переулки хорошо вымощены, но поражают грязью и зловонием, благо в Кантоне нет ни клоак, ни водопроводов. Всякий грязный сброд – нищие, прокаженные – так и кишат на улицах. Тяжести и ноши всех сортов, жидкости, тюки, корзины, мебель, разные нечистоты – все проносится на плечах кули по этому полутемному лабиринту, и пешеходу редко удается благополучно добраться до дому незапачканным, необлитым. Я постоянно ходил в Кантоне в полотняной одежде, которую после каждой прогулки отдавал простирывать по два раза. Китайцы лучшего общества, мандарины, офицеры, дамы никогда не показываются в этой составляющей три четверти Кантона части города. Если у них есть там дело, то они отправляются туда в закрытых, обтянутых клеенкой носилках, которые тащат двое, трое или четверо кули. Последние пролагают себе дорогу громким криком; разносчики, торгующие рыбой, овощами, мясом и фруктами, и носильщики тяжестей тоже не жалеют глоток, а нищие производят разными орудиями своего нищенского ремесла еще более ужасающий шум. Из лавок слышится треск, визг пилы, стук молотков, или, как более достойное внимания времяпрепровождение – удары в гонг или в железный котел. Словом, на улицах и в лавках господствует положительно адский шум, слышатся всевозможнейшие звуки, и происходит настоящая давка. Все, что только можно себе представить, творится прямо на улицах и в лавках, на глазах прохожих. Тайны соблюсти в деловом квартале никакой нельзя. Все и каждый могут видеть, как и что ест другой, как одевается и раздевается, как спит, как моется, если вообще делает это, при общем в высшей степени чувствительном недостатке воды. В лавках люди сидят или лежат обыкновенно в одних коротких темно-синих шароварах; многие носят еще что-то вроде темно-синей рубахи, но столь же многие ходят голыми до самого пояса. Меня поразило, что у большинства почти такая же белая кожа на теле, как у представителей англосаксонской расы в Европе. Желтокожесть монголов оказывается мифической; если она и преобладает среди кули, то это лишь результат действие солнца, так как обыкновенно защищенные одеждой части тела остаются белыми. Главное внимание китайцев сосредоточено не на одежде, а на своей прическе. В каждом переулке я постоянно встречал двух-трех бродячих цирюльников, занятых бритьем китайских голов наголо, за исключением макушки, где болталась коса, чисткой носов и ушей и выдергиваньем из них волосков маленькими щипчиками. Первой заботой китайцев поутру является взаимное расчесывание черных, как вороново крыло, доходящих иногда до пят волос и заплетанье их в косу, кончик которой еще удлиняется волочащимся по полу шелковым шнурком. Среди людей, кишащих на улицах, никто не носит шляп, и лишь более зажиточные носят башмаки или сандалии, зато все носят веера, которые при ненадобности засовываются сзади за ворот.

Женщин в этом лабиринте переулков внутреннего города почти не увидишь. Вся промышленность, торговля и уличное сообщение в руках мужчин, и только в корзиночных мастерских я видал за плетеньем корзинок женщин. Даже веера и великолепные кантонские вышивки шелком, пожалуй, лучшие в свете, являются делом мужских рук. Зато женщины, как уже упоминалось, держат в своих руках все огромное сообщение на лодках. Машины, механическое производство в Кантоне совершенно неизвестны. Промышленность здесь исключительно кустарная. Для меня было в высшей степени интересно видеть китайцев за работой; с невероятным терпением, удивительною ловкостью и большою силою выделывали они на моих глазах все те чудеснейшие предметы, которыми славится Кантон и в Китае, и за границей. Без всяких вспомогательных механических инструментов, или машин, вроде наших, китайцы одними руками с поразительной тонкостью и точностью производят не только вышивки, веера, мелкие ювелирные и чеканные работы из серебра, но также выделывают бронзу, фарфор, шьют платья, обувь, производят гравировальные и эмалевые работы.

Общественных рынков, овощных или мясных, как у нас, в Кантоне не существует; вместо них в каждом переулке есть лавки, которые и являются главной причиной ужасающего зловония, отравляющего воздух в городе. Кантонцы не очень-то взыскательны насчет стола!

Этот запах и отбивает у посетителей всякую охоту подольше остаться в Кантоне, тем более что, как упомянуто, во всем городе не найдешь местечка, где отдохнуть. Весь Кантон представляет один сплошной лабиринт переулков, из которых, словно с умыслом, изгнаны и воздух, и дневной свет, и вода. Само собой, что и освещение улиц по вечерам не полагается. Поэтому каждый китаец принужден таскать за собой в вечернее время зажженный фонарь. Впрочем, китайцы и выходят-то вечером из дому лишь в самых крайних случаях, так как после заката солнца улицы с обеих концов заграждаются железными рогатками, решетками или крепкими воротами и охраняются ночными сторожами, вооруженными копьями. Кроме того, сторожа снабжены барабанами и металлическими треугольниками и производят ими время от времени страшный шум, чтобы засвидетельствовать свое бодрствование. Маньчжурский город, где находятся резиденции вице-короля и коменданта и все судебные учреждения, окружен, кроме того, особой стеной, а весь город вообще кольцом крепких стен и валов, на которых стоят сотни старых негодных орудий. Эти стены и есть замечательнейшие сооружение Кантона, так как его кумирни, дворцы и пагоды сравнительно с его величиной прямо жалки и едва достойны быть упомянутыми. Кантон, величайший город Китая, вообще правильнее было бы назвать величайшею деревнею Срединного царства.

Печать автора (древние китайские племена)