Более строго выдержанных форм общежития, нежели у китайцев, пожалуй, не встретишь ни у одного народа, но почти все они так странно противоречат нашим. Идя, например, навстречу своему гостю, хозяин дома – китаец не снимает с себя шляпу, а надевает ее, сжимает в знак приветствия не руки гостя, а свои собственные, и указывает почетному гостю место не по правую свою руку, а по левую. Со стороны гостя, в свою очередь, было бы большой невежливостью осведомиться о здоровье дам-хозяек или выразить желание быть им представленным. Дамы невидимы, не появляются даже за столом, и вместо них приглашаются дамы сомнительной репутации. Стол не накрывается белой скатертью, как у нас, так как белый цвет у китайцев считается траурным. Во время обеда подают не холодные, а горячие напитки; порядок блюд совершенно обратный нашему. Китаец желает казаться помоложе, но старше своих лет, и высшая любезность – поздравить молодого человека с его «почтенной наружностью». Мы коротко обстригаем себе волосы, китайцы отращивают косы, которые еще удлиняют искусственно шелковыми плетешками. Мы гордимся своими бородами и усами, китайцы тщательно выщипывают до сорока пяти лет от роду каждый волосок на лице. Китаянки шнуруют не талию, а ноги: выходя из дому, не надевают шляпы, а, напротив, снимают с головы всякую покрышку и оставляют все лицо открытым. Палок, тросточек китайцы на прогулках не носят, а носят веера; вместо собачек на цепочках таскают за собой птиц в клетках, а выезжая верхом, держат поводья не в левой руке, как мы, но в правой. Пишет китаец не пером, а кисточкой, строчку ведет сверху вниз, порядок строк устанавливает справа налево, а страниц – от последней к первой; примечание ставит не внизу, а вверху страницы, послесловие помещает на первой по-нашему странице, а датируя письмо, сначала помечает год, потом месяц и, наконец, уже день. В обращении китайцы ставят впереди имя собеседника, а потом уже его титул. Например, они не скажут: «Здравствуйте, господин Фишер», а: «Фишер господин, здравствуйте». Обругайте китайца в лицо самыми скверными словами, он, пожалуй, только засмеется, но позвольте себе нечаянно наступить ему на мизинец, на что у нас при взаимно-вежливом обращении не обратили бы и внимание, и он придет в такой гнев, что, пожалуй, полезет в драку. У нас человек, потерявший сына, плачет и жалуется друзьям и знакомым на свое горе, а китаец в таком случае смеется – пока он на людях. И все эти и тысячи других особенностей китайских форм общежития освящены временем и до мелочей установлены законами, которые издаются особым министерством. Это министерство, одно из шести китайских министерств, называется Ли-бу, т. е. министерство обычаев и церемоний. Двор, праздники, весь административный и военный строй, рожденья, свадьбы, похороны, траур, религиозные обряды, всякое чинопроизводство, почести, форма одежды – военной, частной, летней и зимней, способы приветствия, манера ходить, ездить в экипаже, верхом – короче, вся жизнь китайца с самого дня рожденья до смерти и даже после смерти регламентируется Ли-бу, предписания которого строго соблюдаются каждым подданным Сына Неба.

Ли-бу подразделяется на несколько специальных ведомств, которые руководствуются предписаниями древнейшего труда – уложения о церемониях, состоящего из двухсот томов с лишком. Одно ведомство занято культом предков и устанавливает все обряды почитания умерших императоров, генералов, государственных людей и ученых, регламентирует жертвоприношения и т. п. Другое ведомство, носящее оригинальное название «Ведомство гостя и хозяина», ведет сношения с иностранными посольствами и вассальными князьями, снаряжает и отправляет переводчиков и китайских посланников за границу. Даже музыка составляет предмет забот особого ведомства, с большим штатом чиновников, на обязанности которых лежит «изучать основные законы гармонии и мелодии, сочинять музыкальные пьесы и изготовлять инструменты для их выполнения». Китайцы, верно, единственный народ в свете, имеющий такое ведомство и производящий так много официальной музыки. Даже танцы не изъяты из круга деятельности министерства, так как, по словам Конфуция, «ничто в действительности не совершается без известной церемонии».

Китаец не имеет права строить себе дом, как ему захочется; нет, он обязан принимать во внимание предписания Ли-бу и относительно расположения жилища, и относительно направления фасада и даже относительно самой высоты постройки. Нельзя, например, выстроить дом выше дома соседа, если последний выше чином; при этом приходится принимать в соображение не только живых лиц, но и умерших. Кроме того, каждый китаец обязан уклоняться с дороги разных злых духов, населяющих воздух и землю, или, как говорится в Китае, «соблюдать фэн-шуй». Словом, на каждом шагу, во всех подробностях своего житья-бытья китаец стеснен предписаниями и традициями. И это даже частные люди, о чиновниках же и говорить нечего. Цвет одежды, материал, покрой, число пуговиц, фасон шляпы, цвет носилок, шестов носилок и даже зонтиков – все предусмотрено, определено. Китайский чиновник не имеет права надеть по желанию более теплой одежды или опушить ее таким мехом, каким вздумается. В холодных провинциях чиновникам приходится мерзнуть с наступлением холодов, в жарких обливаться потом: с наступлением теплого времени года бедняги не смеют переменить летней одежды на зимнюю и наоборот, пока не получится официального извещения из Пекина, что в такой-то день его величество изволит сменить свою летнюю шапку на зимнюю, или наоборот. В этот день переменяют одежду и все чиновники зараз; в этот день, если настало лето, шубы, нахлобученные черные шелковые шапки и ручные грелки, с которыми не расстаются чиновники зимою, сменяются легкими шелковыми одеждами, плетеными из бамбука шляпами и веерами. В провинции генерал-губернаторам, маньчжурским генералам или министрам разрешено пользоваться при выездах в паланкинах услугами шести носильщиков, в Пекине же им приходится обходиться всего четырьмя. Сановники классом пониже принуждены довольствоваться в Пекине двумя носильщиками, а в провинции четырьмя; те же, которые еще пониже чином, и вовсе не имеют права показываться на улицах Пекина в паланкинах; им предоставляется только выезжать верхом. В случае, если пожелает выехать верхом сановник высшего класса, его должны сопровождать десять конюхов – двое впереди, а восемь позади. Число этих спутников вообще согласуется с рангом мандарина, уменьшаясь с десяти на восемь, на шесть, четыре и два. Чиновники низших классов выезжают в сопровождении всего одного слуги, да и тут еще соблюдается строгое различие – едет ли этот спутник впереди или позади своего господина.

Желтый цвет присвоен исключительно членам императорского дома; высшим сановникам ношение его разрешается в виде особого знака отличия. Чиновники разных классов и должностей различаются красными, белыми, голубыми или металлическими шариками на шапках и четырехугольными нашивками на груди и на спине. Если нашивка представляет золотого журавля, значит, носитель ее – мандарин высшего класса; если дракона с четырьмя когтями на каждой лапе, значит, носитель – дворянин. В знак особого отличия дозволяется вышить дракона с пятью когтями на лапах, но, если кто пришьет дракону пятый коготь, не имея на то разрешения, того наказывают сотней палок и на целый месяц наряжают в «кангу», или шейную колодку. В шелк разрешено одеваться лишь известным привилегированным классам. Если простой гражданин позволит себе украсить свою одежду золотым шитьем или заменит черную бумажную обувь шелковою, его тоже ожидает строгое наказание. И таким строгим предписаниям должны следовать в своей одежде не только мужчины, но и дамы; поэтому супругу мандарина третьего класса с первого взгляда можно отличить от супруги мандарина четвертого класса, жену чиновника от жены офицера или от жены простого гражданина.

Китаянкам не полагается щеголять по желанию в бархате или в шелке, носить зонтики, кружева и перья такого качества и цвета, какие позволяют им носить их средства или какие им лучше к лицу. В сущности-то не худо было бы, если б и в других странах установлены были некоторые ограничения причудливости и роскоши дамских вкусов! Везде, кроме Китая, властелин – госпожа Мода, в Китае же – один император.

Той же регламентации, как и одеяния, подвергнуты в Китае способы приветствий. Европейские путешественники окрестили все взаимные приветствия китайцев общим именем «гао-дао». Собственно же «гао-дао» состоит в том, что человек, сдвинув ноги вместе, падает на колени и прикасается лбом к земле. Но таким приветствием встречают не всех и каждого. Либу различает восемь различных родов приветствий. Самое обычное приветствие – «гун-чао», т. е. прижатие к груди сложенных вместе кулаков. Следующее, более почтительное приветствие – «цзо-и», когда к «гун-чао» присоединяется поясной поклон. Третье – «да-цзянь» – состоит в том, что человек приседает, точно намереваясь упасть на колени; при четвертом – «гуй» – и впрямь падают на колени, и только пятое есть настоящее «гао-дао». Шестой род приветствий – то же «гао-дао» с той лишь разницей, что прикасаются лбом к земле не один, а три раза, почему это и называется «сань-гао», т. е. троекратное битье челом. Седьмой род приветствий – «лу-гао», т. е. дважды повторенное сань-гао, и восьмой – троекратное сань-гао. Это последнее приветствие, означающее самое глубокое почтение, называется «сань-гуй-цзинь-гао», и для выполнения его человек, следовательно, трижды преклоняет колени и каждый раз делает по три земных поклона. Так приветствуются лишь высшие божества да император, наместник божества на земле. Остальные божества приветствуются «лу-гао» (седьмой род) и «сань-гао» (шестой).

Зимняя шапка мандарина

Императоры царствующей династии до сих пор необычайно строго держались церемониала поклонов, и это обстоятельство даже привело однажды к весьма серьезному дипломатическому конфликту, а именно в 1873 г., когда выступил на очередь вопрос о приеме императором иностранных послов. Ли-бу настаивало, чтобы и посланники великих держав трижды преклоняли перед Сыном Неба колени и девять раз били ему челом. Посланники, конечно, отказывались от таких унизительных и малограциозных поклонов, соглашаясь оказать китайскому императору лишь те же почести, какие воздают своим собственным монархам. Переговоры тянулись почти полгода, пока дипломаты не потеряли терпение и американский посланник не объявил, что считает дипломатические сношения прерванными и обратится к своему правительству за инструкциями, соответствующими серьезному положению вещей. Тогда император смилостивился и согласился удовольствоваться тремя глубокими поклонами со стороны посланников. Но тут натолкнулись на новое затруднение: дипломатам в парадной форме полагается быть при шпагах, безобидных, тупых шпагах, но китайский этикет не допускает ношение оружия в присутствии императора! Нескоро-то сдались длиннокосые и на такое нарушение этикета.

В присутствии императора нельзя также являться в очках или в пенсне. Между тем, один из посланников был так близорук, что решительно не мог обойтись без очков. Китайцы заблагорассудили не делать из этого обстоятельства нового дипломатического вопроса, но воззвали к великодушию данного посланника. Он сдался и был введен в аудиенц-залу под руки двумя своими коллегами.

И в обыденной жизни не дозволяется носить очков в присутствии более высокопоставленных лиц. Даже близоруким приходится снимать их перед мандаринами, и, случись, например, что человеку со слабым зрением приходится на суде прочесть что-нибудь, он не может прибегнуть к очкам, не испросив на то предварительно разрешение судьи. Очки в Китае вообще нечто вроде знака отличия, высшего достоинства. Как только ученый кандидат получает место чиновника, он первым долгом обзаводится очками, даже если обладает превосходным зрением.

Каждого мандарина из военного или гражданского сословия встречают присвоенными его рангу приветствиями. Если один мандарин встретит на улице другого мандарина, высшего класса, он обязан сойти с лошади или выйти из паланкина, чтобы отдать тому предписанные поклоны. Мандарины, равные между собой, проделывают то же самое, стараясь вдобавок предупредить один другого. Легко представить себе, сколько времени теряется на такие церемонии, и насколько хлопотливо их выполнение на улице. Поэтому мандарины часто, завидя друг друга еще издали, стараются либо совсем избежать встречи, либо задергивают занавески паланкинов и делают вид, что не заметили один другого. Народ обязан преклонять колени перед каждым мандарином, находящимся при исполнении служебных обязанностей. Исключению подлежат лишь старики. Даже преступникам, если они седые старики, судьи предлагают встать с колен. К сожалению, такое почтительное отношение китайцев к старости мало известно за границей, и это не раз уже служило причиной бед иностранцев. Несколько лет тому назад шестеро молодых англичан встретили, поблизости одного из открытых для европейской торговли портов, старика, тащившего на спине тяжелую ношу. По китайским обычаям каждый, из какого бы сословия, низшего или высшего, он ни был, уступает дорогу старику, даже идущему без всякой ноши, но англичане рассчитывали, что посторонится старик. Он заупрямился, тогда они ударили его и столкнули с дороги в болото, за что жестоко и поплатились. Возмущенные жители деревни, к которой принадлежал старик, бросились вдогонку за англичанами и всех перебили.

Приветственный жест

Являясь в гости, китайцы тоже соблюдают все правила этикета. Гость не прямо приказывает нести себя к воротам дома, но сначала посылает туда слугу со своей красной визитной карточкой, обыкновенно в двадцать сантиметров длиною. Если же гость в трауре, его визитные карточки белого цвета, а иероглифы на ней синие. Бывает, что хозяин дома не расположен принимать гостя, но он никогда не прибегает ко лжи, как делается в других странах, приказывая слугам сказать, что его нет дома. В таких случаях просто поручают привратнику передать подателю визитной карточки: «Господин твой может не беспокоить себя». Карточка и оставляется у привратника. Если же хозяин желает принять гостя, то надевает свою официальную парадную шапку и выходит встретить его у входа, приветствует надлежащими поклонами и сам ведет во внутренние покои. Дома зажиточных людей и ямэни снабжены обыкновенно тремя входами. Средний вход открывается только для посетителей, равных хозяину по положению или для более высокопоставленных. И это обстоятельство ведет ко многим неудобствам в Китае. В Кантоне, например, европейские консулы много лет воздерживались от всяких сношений с вице-королем, так как последний отказывался открывать для них парадное среднее крыльцо ямэня. По чину консулы значительно ниже вице-короля, но в данном случае они отстаивали свое достоинство представителей своих правительств и поэтому предпочитали вовсе не входить ни в какие сношение с вице-королем, чем отправляться к нему, так сказать, по черному ходу. После долгих дипломатических переговоров им-таки и удалось добиться своего.

Как только хозяин усадил гостя на почетное (всегда возвышенное) место по левую руку от себя, подают чай и трубки. Гость не может отказаться от угощения лишь в том случае, если хозяин собственноручно, в знак особенного почета, поднес ему чашку чая. Согласно этикету, чашка подносится не одной рукой, но обеими, и сам хозяин при этом встает; таким же образом должен принять чашку и гость. На официальных приемах европейцев у мандаринов такая почетная чашка чаю предлагается только под конец визита. Поднося к губам собственную чашку, хозяин дает этим знать, что гость может откланяться.

В беседе китаец также строго держится в рамках, установленных правилами этикета, и непринужденная беседа в Китае – вещь совершенно неизвестная. Чтобы сказать «да» или «нет», прибегают к самым затейливым фигуральным оборотам; отказать кому-нибудь в чем-либо, прямо сказав «нет», считается крайне неприличным. В течение веков у китайцев выработался настоящий кодекс вопросов и ответов при посещении, состоящих из таких цветистых фраз, так пересыпанных комплиментами, что при прямом переводе их на иностранный язык получается невозможная нелепица. Если, например, гость выскажет свое сожаление, что давно не виделся с хозяином дома, хозяин отвечает на это, как полагается приличиями: «Мы имеем притязание принять труд ваших почтенных шагов; здорова ли особа в паланкине?». Означает же это вот что: «Благодарю вас за посещение и надеюсь, что вы в добром здоровье». Обыкновенно, обменявшись с гостем приветственными любезностями, хозяин дома посылает за своими сыновьями, которые, входя, приветствуют гостя гао-дао. Если один из сыновей изучает науки, готовясь к государственной карьере, гость высказывает надежду, что «молодой господин продолжит благоухание книг», т. е. поддержит ученую славу своего рода. Чем больше превозносит присутствующих гость, тем уничижительнее отзывается о своих близких сам хозяин: хороший тон вообще приказывает все чужое превозносить до небес, а свое унижать, и все это в иносказательной форме, трудно понятной для иностранцев. Вопрос: «Радуется ли почтенный великий муж счастья?» означает: «Здоров ли ваш отец?». Если гость спросит: «Сколько у вас достойных молодых господ (сыновей)?», то отец, имея, например, одного сына, отвечает: «Жребий мой жалок; у меня только одна ничтожная козявка». В такой же форме ведется разговор при встрече двух незнакомых между собой людей, будь они даже простыми нищими. Например:

Визитная карточка принца Чина

– Как ваше достопочтенное имя?

– Жалкое имя вашего меньшого брата Мин.

– Каково ваше долголетие?

– Самое ничтожное. Каких-нибудь семьдесят лет.

– Где находится ваш благороднейший дворец?

– Грязное логовище, где я укрываюсь, находится в NN.

– Сколько у вас достойных молодых господ (или драгоценных пакетов)?

– Всего три глупых поросенка!

В разговоре с равными себе считается крайне невежливым называть друг друга по именам, даже если собеседники близкие друзья или хотя бы даже братья. Последние величают один другого «достопочтенным старшим или младшим братом». Старший сын в семье, носящей фамилию Мин, величается большим Мином, второй сын – вторым Мином, третий – третьим Мином, и лица, равные им по положению, так и обращаются к ним в разговоре: «достопочтенный большой Мин» или «достопочтенный второй Мин» и т. д. Только лица, более высокопоставленные, имеют право называть других прямо по именам.

Таким образом, вся жизнь китайца втиснута в рамки узкого мелочного формализма. Европеец, воображающий, что может позволить себе манкировать мелочами этикета в сношениях с китайцами, ничего от них не добьется, так как китайцы судят о характере и положении человека главным образом по этим мелочам, которым мы, европейцы, не придаем никакого значение. Я почти ежедневно имел случай убеждаться в этом во время своего путешествие по Китаю и при посещениях мандаринов.

Бывший американский посланник в Пекине, мистер Честер Олькомб, рассказывает на этот счет несколько интересных историй. Однажды он послал в один из главных провинциальных городов консула для улаживания какого-то недоразумения с губернатором. Через полчаса по своем прибытии в город консул, даже не переменив дорожного платья, подъехал к ямэню губернатора и постучал рукояткой хлыста в парадную дверь. Испуганный привратник принял от него карточку и отнес губернатору, но последний отказался принять посетителя. В течение целой недели консул ежедневно являлся к губернатору и ни разу не был принят. Так и пришлось ему отъехать ни с чем, задаром потратив две недели на утомительный переезд туда и обратно. По дороге он вдобавок подвергся в одном городке оскорблению действием со стороны черни. Самое же дело, которое могло бы так легко уладиться, будь консул повежливее, тянулось три года. Пришлось, наконец, самому посланнику отправиться в данный провинциальный город. Знакомый до мелочей с китайским этикетом, он был принят губернатором с изысканной вежливостью, и дело было улажено в первой же беседе.

В другой раз сам Олькомб имел в министерстве иностранных дел в Пекине совещание с китайскими министрами. «Когда я вошел, – рассказывает он, – двое министров уже находились на месте. После довольно продолжительных взаимных приветствий у дверей, мы вошли и, опять после долгих церемоний, заняли места за большим, круглым столом в конференц-зале. Во время наших переговоров явились один за другим пятеро остальных министров. И каждый раз все присутствующие министры снова бросались за дверь, отвешивали друг другу бесчисленное число поклонов, не желая уступить друг другу в любезности, и затем еще долгое время препирались из-за самого низшего места за столом. В течение всего заседания таким образом мы успели пять раз перемениться местами!»

Китаец очень редко позволит себе уронить в разговоре со своими соотечественниками или с иностранцами какое-нибудь резкое или обидное замечание. Если он чем-нибудь недоволен, он не выскажет этого прямо, но расскажет собеседнику какую-нибудь выдуманную историю, в которой тот может найти нужный намек. Таким образом, цель достигается, но, как полагают китайцы, менее неприятным способом. Покажется, например, слуге-китайцу его жалованье слишком ничтожным, он не станет жаловаться, – по его понятиям это было бы очень невежливо, – а, ссылаясь на болезнь отца или смерть какого-нибудь родственника, попросит расчета. Если хозяин его – иностранец, незнакомый с китайскими обычаями, он, пожалуй, примет просьбу слуги за чистую монету и отпустит его. Но, если хозяин долго жил между китайцами и знает их, он постарается разузнать через других слуг истинную причину отказа слуги от места и уладит дело, не подавая, однако, и виду, что знает правду. Нельзя обидеть слугу, дав ему понять, что он изобличен во лжи.

Парадное оружие мандаринов

Стараясь утаить неприятную правду, скрыть свои истинные чувства и замаскировать побудительные причины своих поступков, китайцы прибегают ко всевозможным средствам и уловкам. И высокопоставленные лица, и люди низших классов редко теряют равновесие духа, и только у себя в доме, перед самыми близкими друзьями, сбрасывают с себя железные тиски этикета и дают волю своим чувствам. Это затаивание в себе сокровенных мыслей или маскировка их и доставили, как справедливо замечает Олькомб, китайцам репутацию хладнокровного, равнодушного народа, лишенного нервов. На самом же деле китайцы очень чувствительны, горды и страстны. Ничто так не смущает китайцев, как прямое, резкое обращение западных народов, особенно англичан и американцев; вот они и замыкаются от последних за окаменевшими формами своего этикета, тогда как представителям более вежливых, скромных и терпеливых наций оказывают куда больше доверия и откровенности.