Определенным сдерживающим фактором, удачно не позволившим российскому уголовному законодательству и правоприменению за последние пять лет безнадежно отстать от социально-экономических и культурных реалий современной жизни в связи со стремительным развитием блокчейна и криптовалют, являлась однозначная позиция Банка России относительно полного запрета оборота и обналичивания криптовалют на территории Российской Федерации. Подобного «люфта» в ситуации с искусственным интеллектом нет. Особенно в тех политических и социально-экономических условиях, в которые поставлена Россия сегодня. Поэтому в настоящей статье предпринята попытка определить и изучить основные криминальные угрозы, в том числе весьма отдаленные, в связи с развитием соответствующих технологий в целях установления будущих направлений российской уголовной политики в сфере борьбы с киберпреступлениями. Автор настоящей статьи не опасается чрезмерной фантастичности некоторых представленных здесь идей, потому что, как показывает история развития современного нам цифрового общества, судя по всему, будущее уже наступило.
В настоящий момент зоной специального регулирования в целях стимулирования проектов, основанных на технологиях искусственного интеллекта, является г. Москва в соответствии с Федеральным законом от 24 апреля 2020 г. № 123-ФЗ[140]. Анализ практики районных судов г. Москвы показал, что до настоящего момента ими не рассматривались уголовные дела о киберпреступлениях в сфере создания и применения искусственного интеллекта. Впрочем, некоторые уголовные дела о преступлениях, совершаемых в сфере разработки и использования технологий ИИ, в судах г. Москвы все же рассматриваются.
В частности, речь идет о преступлениях корыстной и коррупционной направленности, совершаемых лицами, задействованными в финансируемых из государственного бюджета программах по созданию инфраструктуры ИИ и организационного сопровождения разработки соответствующих технологий. Так, Замоскворецким районным судом г. Москвы индивидуальные предприниматели М.А.Н. и Б. осуждены по ч. 3 ст. 159 УК РФ за хищение денежных средств федерального бюджета, выделенных в целях реализации планов мероприятий («Дорожных карт») «Национальной технологической инициативы 2035», в том числе связанных с применением технологий ИИ, в составе преступной группы с другими лицами, уголовное дело в отношении которых выделено в отдельное производство[141].
Таким образом, правоприменителю необходимо обратить внимание на то, что в связи с особым ажиотажем вокруг информационных технологий в целом и технологий ИИ в частности следует ожидать увеличения количества фактов совершения корыстных и коррупционных преступлений ввиду осведомленности злоумышленников относительно весьма щедрого финансирования государством инициатив в сфере разработки и применения прорывных технологий.
Следует отметить, что наиболее острой угрозой криминального характера, связанной с технологиями ИИ, называется применение дипфейков в мировой научной литературе и публицистике[142]. При этом чаще всего в качестве вариантов преступного использования указанной технологии обычно называются мошенничество и «кража личности», компьютерный взлом и распространение фейковых новостей. Следует согласиться с авторами, выделяющими указанные угрозы применительно к дипфейкам, однако также не следует забывать о возможности совершения с их помощью таких преступлений, как клевета (ст. 1281 УК РФ) и вымогательство (ст. 163 УК РФ). Дипфейки могут также использоваться при распространении детской порнографии (ст. 242–2422 УК РФ), доведении до самоубийства (ст. 110–1102 УК РФ), а также вовлечении несовершеннолетнего в преступную деятельность или действия аморального характера (ст. 150, 151 УК РФ).
Изучение возможностей (в том числе предполагаемых) применения преступниками технологии дипфейка позволило сформулировать вывод о том, что разработка и применение технологий ИИ отнюдь не связаны безусловно с совершением преступлений, новых по содержанию и (или) по механизму исполнения. Фактически, как и любая прорывная технология, ИИ может использоваться злоумышленниками как дополнительное техническое средство совершения преступлений (общеуголовных, в том числе), признаки которых уже известны законодателю и правоприменителю.
Как представляется, на ближайшее десятилетие основным направлением уголовно-правовой политики в сфере борьбы с киберпреступлениями, в том числе совершаемыми в ИИ, должна стать унификация действующего информационного и связанного с ним уголовного законодательства. Следовательно, необходимо, с одной стороны, пересмотреть действующую редакцию УК РФ на предмет наличия излишне введенных в ее текст статей, усугубляющих конкуренцию норм, а с другой стороны, отказаться от чрезмерного правового регулирования в результате введения в текст уголовного закона дополнительных самостоятельных запретов на осуществление тех или иных преступных действий, связанных с ИИ.
Примечательно, что в зарубежной научной литературе вопросы включения новых норм в уголовные и уголовно-процессуальные законы в связи с развитием технологий ИИ рассматриваются только в тех случаях, когда в соответствующих юрисдикциях вовсе нет уголовно-правовых норм об ответственности за компьютерные преступления либо не создана особая правоохранительная структура по выявлению и раскрытию преступлений в ИТ- и ИИ-сферах[143]. Указанное для Российской Федерации неактуально.
В связи с изложенным нельзя согласиться с предложениями некоторых исследователей, например, о введении в УК РФ ст. 2731 УК РФ об уголовной ответственности за «создание, распространение и использование искусственного интеллекта в целях совершения преступлений»[144] или о внесении целой системы дополнений, предусматривающих конструирование ряда специальных составов, например, «неправомерного доступа к компьютерной информации, содержащейся в роботе» (ч. 5 ст. 272 УК РФ), создания, распространения или использования вредоносных программ, «заведомо предназначенных для захвата управления робота» (ч. 4 ст. 273 УК РФ), «создания цифрового кода компьютерной программы робота с заведомо внесенными уязвимостями» (ст. 2731 УК РФ), «создания робота с недекларируемыми возможностями» (ст. 2732 УК РФ)[145].
Вместе с тем приведенные утверждения автора относительно недопустимости чрезмерной казуистичности системы уголовно-правовых норм об ответственности за киберпреступления, которая возникнет в случае бессистемного формулирования правовых запретов отдельных действий с вновь возникающими компьютерными и цифровыми технологиями, не преследуют цели убедить законодателя вовсе отказаться от пересмотра системы норм уголовного закона РФ об ответственности за киберпреступления. Напротив, данная система действительно нуждается в модернизации, в том числе с учетом внедрения прорывных технологий ИИ. Впрочем, государство, думается, уже указало на предполагаемое содержание направлений российской уголовно-правовой политики в названной части.
Так, согласно Концепции развития регулирования отношений в сфере технологий искусственного интеллекта и робототехники до 2024 г., утвержденной распоряжением Правительства РФ от 19.08.2020 № 2129-р, в процессе разработки и применения технологий ИИ необходимо соблюдать базовые этические ценности, к которым относятся: 1) приоритет безопасности, соблюдения прав и свобод человека (указанная цель/ценность признается преобладающей над иными целями в сфере ИИ); 2) запрет на причинение по инициативе ИИ вреда человеку; 3) «подконтрольность человеку»; 4) «проектируемое соответствие закону, в том числе требованиям безопасности»; 5) «недопущение противоправной манипуляции поведением человека»[146].
Каждая из указанных этических ценностей, на которых должно быть основано правовое регулирование в сфере ИИ, фактически является программным планом модернизации системы положений УК РФ, предназначенных для предупреждения киберпреступлений.
Первая из названных ценностей предполагает необходимость выявления в тексте УК РФ статей, содержащих признаки преступлений, которые потенциально могут быть совершены с использованием технологий ИИ, в целях их оценки с точки зрения эффективности превентивного воздействия и возможностей нарушения прав граждан, в том числе на неприкосновенность частной жизни, персональных данных, имущества, прав на получение достоверной информации и т. п. (адекватность пределов ответственности общественной опасности соответствующих деяний, необходимость и целесообразность включения квалифицирующего признака «с использованием информационных технологий» и подобных ему и т. п.).
Указание на вторую ценность, с одной стороны, должно натолкнуть законодателя (и российское научное сообщество) на необходимость изучения возможностей пересмотра концепции признаков субъекта преступления. Весьма вероятно, что вскоре указанный вопрос будет включать не только уже традиционную дискуссию относительно уголовной ответственности юридических лиц, но и спор относительно уголовно-правовой субъектности искусственного интеллекта. С другой стороны, вторая ценность также свидетельствует о необходимости ограничения разработки, распространения и применения технологий ИИ и функционирующих на их основе роботов, предназначенных для причинения вреда человеку. В науке в связи с указанным высказываются предложения о включении соответствующих правовых запретов в систему норм об ответственности за незаконный оборот оружия[147].
С учетом недопустимости бессистемного конструирования самостоятельных статей УК РФ по случаю возникновения каждой передовой технологии все же выскажем предположение о том, что вторая из перечисленных Правительством РФ ценностей правового регулирования ИИ должна натолкнуть законодателя на необходимость ревизии положений УК РФ в части ответственности за нарушение правил лицензирования отдельных видов деятельности, особой маркировки, использования продуктов такой деятельности и средств их индивидуализации. Однако вначале должна быть создана законодательная база в части регулирования сфер лицензирования деятельности по разработке и применению ИИ, маркировки результатов деятельности ИИ, например, сгенерированных ИИ изображений, текстовых документов, фото-, видео- и аудиопродукции и т. п., авторского и патентного права на такие результаты деятельности ИИ. После создания соответствующей иноотраслевой основы может идти речь о необходимости пересмотра в связи с развитием ИИ положений ст. 171, 1711, 146, 147, 180 УК РФ.
Третья и четвертая ценности взаимосвязаны и свидетельствуют о необходимости пересмотра системы норм УК РФ об ответственности за нарушение правил техники безопасности при использовании ИИ и иных правил, регулирующих профессиональную деятельность разработчиков и операторов ИИ, в частности, положений ст. 143, 274, 293 УК РФ. Возможно, в данном случае целесообразно также рассмотреть идею конструирования специального состава преступления по типу составов, предусмотренных ст. 215–220 УК РФ.
Наконец, пятая из упомянутых Правительством РФ этических ценностей правового регулирования в сфере ИИ свидетельствует о необходимости обращения законодателем более пристального внимания к системе норм, предусматривающих уголовную ответственность за информационно-психологическое воздействие. В данном случае, очевидно, следует иметь в виду необходимость оптимизации системы норм о фейках (ст. 2071, 2072, 2073 и 2803 УК РФ), о преступлениях экстремистской направленности (ст. 280, 2801, 2803, 2804, 282, 2824 УК РФ) и некоторых преступлениях против мира и безопасности человечества (ст. 354, 3541 УК РФ). Впрочем, также следует риск использования технологий ИИ для манипулирования рынком[148].
Кроме перечисленных направлений уголовной политики, также предлагается рассмотреть идею о необходимости уточнения законодательных пределов уголовной ответственности за киберпреступления, в частности, за счет включения в перечень отягчающих наказание обстоятельств, предусмотренных ч. 1 ст. 63 УК РФ, указания на совершение преступления с использованием специальных знаний (п. «к1»), специального аппаратного и программного обеспечения (п. «к2»). При этом указанные отягчающие обстоятельства следует предусмотреть в качестве дискретных, то есть учитываемых в зависимости от характера и степени общественной опасности совершенного деяния, обстоятельств его совершения и личности виновного (по типу оговорки, представленной в тексте ч. 11 ст. 63 УК РФ).