Я проснулся слегка простуженным, день снова выдался хмурый. Набрал ванну с горячей водой и залез в нее. Дверь ванной осталась открытой. Было слышно, как вошла горничная, что-то напевая, занесла пылесос и приготовилась убираться. Я крикнул, что я в ванной. Она выбежала наружу.

Всё утро до обеда я провел в кабинете.

У меня не было никаких планов.

Мне ничего не хотелось.

Было хорошо.

Я смотрел в окно.

Читал.

Однажды я прочитал рассказ о парне, который проводил время за чтением в доме на озере. Не помню книгу, но там точно был такой рассказ, я листал ее давным-давно – как раз про юношу, который читал на берегу озера. Но ни названия рассказа, ни имени писателя я не помню. Не важно. Просто я был занят как раз этим: читал книгу об истории этого холма, о том, как и почему Рокфеллер его купил. Холм Трагедия и все виллы на нем.

На обед я не пошел, просто сходил к вилле и принес оттуда в кабинет полный пакет сэндвичей, салатов и фруктов.

Я наслаждался чтением в доме на озере. Прямо как персонаж из того рассказа. Весь день читал. Читал о Плинии Младшем, который первым выбрал этот холм для отдыха, и о последующих его хозяевах.

Прощальный вечер господина Менюдия Винтера и его супруги я пропустил. Не знаю, играл ли он, но, уверен, там произносили речи. Как бы то ни было, господин Менюдий был добрый и симпатичный малый. Низенький, с редкими седеющими волосами, с проворными движениями и острым взглядом. Я узнал, что он был когда-то очень успешным оперным певцом и выступал в нью-йоркской Метрополитен-опере. Карьера у него шла в гору. А потом он попал в аварию. Как мне однажды рассказал господин Сомерман, господин Менюдий ехал на велосипеде и его сбил грузовик. Он едва выжил. Потом семь лет восстанавливался, пробовал снова начать петь, но прежнего голоса у него больше не было. Что-то случилось с его легкими – ранение было тяжелым, и они утратили силу. Петь он больше не мог, поэтому с пением завязал, но не с музыкой. Сначала стал дирижером, а потом композитором. Успех настиг его и на этом поприще. Он приехал на виллу в Белладжо, чтобы работать над вокально-инструментальным фрагментом для сопрано и ансамбля из двенадцати инструментов на стихи Чеслава Милоша. А концерты здесь он давал просто по просьбам других гостей. Очень трудолюбивый человек.

В тот вечер мне снова захотелось подняться на холм Трагедия. Было темно, но я не заплутал: уже хорошо знал тропинки, что вели к вершине. Там я сидел, курил и смотрел на огромное темное озеро.

Меня весь день не покидало странное чувство покоя.

Я больше не думал о том, что меня ждет, когда я вернусь в Белград. Там меня ждали проблемы. Проблемы, которые никуда не денутся. Такова их природа, я понимал это. Я не мог справиться, не мог ответить как положено моим бедам – неурядицам и невзгодам, которые приносит жизнь. Я несправедливо обошелся кое с кем, не выполнил кое-какие обязательства. А чаще всего я просто был ужасно невнимательным. Мне как-то удавалось проходить через мои беды и жить дальше. Я даже иногда работал, что-то зарабатывал. Хотя я бы не стал утверждать, что переживал трудности без последствий. Последствия есть всегда, рано или поздно они приходят. Да и утверждать, что мою работу можно назвать серьезной, я тоже не могу. Теперь каким-то чудом я оказался здесь. На вершине холма Трагедия ничего подобного не было. Мне было спокойно. Я держал в руке палочку и постукивал ею по земле, сидя на каменных развалинах башни старой крепости. На другой стороне озера виднелись огоньки, группы огней – деревеньки и городки на берегу. Весь день было хмуро и прохладно, а ночь выдалась приятная и тихая.

Я спустился в Белладжо. По пути никого не встретил. Было еще не поздно, около половины девятого вечера, но уже пусто. Я обошел весь городок; все двери были заперты, в ресторанах не было посетителей – только официанты, сидящие и ожидающие, магазины тоже закрылись, хотя на дверях было написано, что они должны работать до девяти. Никому ничего не было нужно: край тут богатый и живут тут богатые люди, или просто у всех здесь всего вдоволь. Так мне показалось.

Я дошел до бара «Спиритуал», заглянул внутрь: за стойкой стояла большая группа парней и девушек, их было много, стоял гомон, Альда за раковиной мыла бокалы, наливала всем напитки – была вся в работе. Я не стал заходить. Пошел дальше, и дошел до небольшой церкви, и тут, на маленькой площади, обнаружил бар под вывеской «Спорт». Он был открыт, и я зашел внутрь. Пожилые мужчины, с десяток, сидели кто у стойки, кто за столами, неспешно пили и громко говорили. А за стойкой стоял пожилой лысый мужчина, низенький, некрупный, в очках. Он крикнул что-то одному гостю, но это была не ссора – просто они так разговаривали. Он повернулся ко мне, я попросил пива и получил заказ: он поставил бутылку на стойку передо мной и продолжил шуметь. Все горланили, и конца этому не было. Потом посетители постепенно начали расходиться, тепло прощаться, и теперь уже никто не шумел. Настало время ужина, и они уходили домой. Остались только я и человек за стойкой. Я получил еще один стакан с пивом. Лысый мужчина молча занялся уборкой столиков, быстро расправился с этим делом и тогда сел отдыхать на высокий стул с другой стороны стойки.

– Откуда ты? – спросил он на отличном английском.

– Из Белграда, – ответил я.

– А здесь где остановился?

– Наверху, на вилле Сербеллони, на холме, я там кто-то вроде гостя.

– Ты? На вилле?

– Да.

– А чем занимаешься, ты какой-то ученый? – спросил он.

– Нет, журналист, – солгал я.

– Какой журналист?

– Спортивный, – соврал я опять.

Он обрадовался, когда это услышал, очень воодушевился. Встал со стула и протянул мне руку – знакомиться.

– Меня зовут Аугусто, это мой бар, видишь, как называется, спортивный бар, а? Что скажешь? А какой спорт ты освещаешь?

– Футбол, – сказал я.

– Ну да, конечно, футбол! Отлично! – крикнул он.

Тогда он поставил на стойку еще одну бутылку пива для меня, себе сделал двойной эспрессо, подвинулся так, чтобы сидеть точно напротив меня, и мы разговорились о футболе – обо всём перетерли: о клубах, тренерах, игроках. Обсудили кое-каких футболистов из Сербии, которые играли в Италии; я пил пиво, Аугусто рассказывал, кто на него произвел наибольшее впечатление. Он поведал, что здесь, в здешних местах, все болеют за «Ювентус» и мне нужно запомнить, что другого клуба тут не существует. Потом он спросил, что я думаю об игре «Ювентуса» в последнее время.

– Отлично играет. Великий клуб, – сказал я.

– Величайший, – сказал он.

– Величайший в Италии, – согласился я.

– Величайший вообще, – заметил он и посерьезнел.

Я положил купюры на стол – заплатить за выпитое мной пиво. Он взял деньги, а затем часть вернул.

– Два пива были за мой счет. И у вас когда-то был классный футбол, но вас война уничтожила. Жаль. У нас тоже после войны футбол был намного хуже, – сказал он.

– Жаль, да. Футбол сейчас в отчаянном положении. А где ты так хорошо научился говорить по-английски? – спросил я.

– После войны я жил в Глазго, в Шотландии. Работал в одном отеле почти двадцать лет, а потом вернулся сюда – я ведь здесь родился – и открыл этот бар, ну вот, и теперь я здесь, – рассказал он.

– А что в Глазго, что там?

– Я сбежал. Мне пришлось. Я ратовал за Муссолини: был тогда очень молод, и мне пришлось удариться в бега. Когда тут успокоилось, стало получше, я вернулся. Но вообще я всё еще за Муссолини, – сказал он вдруг и громко рассмеялся.

– Так он же давно мертв, – сказал я, смеясь.

– Кто? Дуче?! Никогда! Никогда! – проговорил он, ударив себя в грудь и засмеявшись еще громче.

Потом он пригласил меня заходить в любое время, и мы попрощались.