Мировой атомно-энергетический рынок – уникальная точка в глобальной экономике, где одновременно пересекаются геополитика и геоэкономика, борьба за национальный суверенитет и окружающую среду, планы милитаризации и развития.

Тем важнее роль соглашений о ядерном сотрудничестве (Nuclear Command Authority, NCA), которые регулируют обмен технологиями и обеспечивают гарантии нераспространения военных разработок.

Например, по состоянию на 2023 г. США заключили 22 таких соглашения с 48 странами[100]. В них зафиксированы требования к физической безопасности, мирному использованию ядерных материалов и ограничения на программы обогащения урана для партнерских государств.

Но если раньше американские атомщики были безусловными лидерами, то в последнее время они сталкиваются с растущей конкуренцией со стороны России и Китая, предоставляющих потенциальным заказчикам выгодные условия финансирования и упрощенные экспортные процедуры. Особенно это заметно по распределению подрядов на строительство реакторов, срок действия которых может достигать 100 лет.

Так, по числу так называемых твердых, обязывающих соглашений, касающихся поставки и монтажа ядерных установок, наша страна лидирует с 45 соответствующими контрактами[101]. У Китая – 13, у США – 12.

В сотрудничестве с зарубежными заказчиками «Росатом» использует гибкие бизнес-модели, предполагающие как получение российской госкорпорацией доли в построенной при ее участии АЭС, так и полную сдачу объекта под ключ.

Первый вариант – модель Build – Own – Operate («Строй – владей – эксплуатируй», BOO), в соответствии с которой подрядчик сохраняет право собственности и операционный контроль над АЭС после завершения строительства. Такой подход привлекателен для стран, которые предпочитают переложить риски и затраты на управление сложным энергообъектом на «Росатом». Правда, пока такую модель во взаимоотношениях с российской госкорпорацией выбрала только Турция.

В случае полной передачи контроля над АЭС заказчику «Росатом» избавлен от рисков, связанных с ее дальнейшей эксплуатацией, но в то же время лишается возможности влиять на энергетическую политику страны-партнера. Правда, если исходить из принципа «чей реактор – того и топливо» (а в отношении «росатомовских» водо-водяных энергетических реакторов (ВВЭР) он справедлив вдвойне, поскольку в них применяется специализированный тип урановых сборок), то нельзя говорить, что все бенефиты «Росатома» заканчиваются после запуска станции.

С учетом уже упомянутой значительной дороговизны атомно-энергетических проектов важным конкурентным преимуществом становится предоставление льготного финансирования странам, которые привлекают «Росатом» для строительства АЭС. Например, при реализации соответствующего проекта в Египте кредит России покрыл 85% от его общей стоимости.

На подобных условиях Экспортно-импортный банк Китая финансировал строительство пакистанской АЭС «Карачи». Важным подспорьем для китайского атомного концерна CGNPG (China General Nuclear Power Group) становятся инфраструктурные программы, реализуемые в рамках проекта «Один пояс – один путь». Таким образом, страны Юго-Восточной Азии и Африки получают комплексные решения для развития их энергетических систем.

На фоне этих проблем появляются новые тенденции, которые предполагают потенциальный сдвиг в сфере ядерной энергетики. Достижения в области реакторных технологий, такие как ММР, открывают перед странами новые возможности для более гибкого и доступного использования атомной энергии. Но это пока в будущем. По всему миру растет запрос на энергию, которая не вредит окружающей среде. Как следствие, все больше стран будут покупать и продавать технологии для атомных станций. Это значительно повлияет на их будущую энергетическую политику и выбор стратегических партнеров.

США предпочитают делать акцент на так называемых мягких соглашениях, предполагающих сотрудничество в области регулирования и подготовке специалистов по атомной энергетике. Один из ключевых моментов в этом случае – соблюдение американских стандартов нераспространения. Так, меморандум, подписанный с Польшей, включает гарантии МАГАТЭ на все передаваемые ядерные материалы и запрет на обогащение урана без согласия США.

Кстати, если возвращаться к топливной теме, то 45% мировых мощностей по обогащению урана и 100% коммерческих поставок контролирует Россия[102],[103]. Не исключено, что администрация Трампа попытается переломить эту тенденцию. Ведь развитие США собственных производств по обогащению урана создаст 1300 рабочих мест в сфере обогащения урана и 2100 – на предприятиях по производству оборудования[104].

По прогнозам, ядерный экспорт может принести американцам $1,3–1,9 трлн дохода к 2050 г.[105] Правда, для этого им придется перейти к формату многоуровневого партнерства: продажа реакторов союзникам, таким как Польша, лицензирование технологий для стран вроде Бразилии и жестко регулируемый экспорт в государства, где высок риск нарушения режима нераспространения, такие как Саудовская Аравия.

Наконец, явно не в пользу США – недооценка малых модульных реакторов, в то время как Китай и Россия, напротив, активно развивают это направление. Конструкция ММР делает их более доступными, а также дает возможность работать в районах с недостаточной пропускной способностью электросетей, отмечает в своей колонке для Foreign Affairs Джузель Ллойд, сотрудница Национальной лаборатории им. Лоуренса в Беркли при Минэнерго США[106].

По мнению Ллойд, доминирование России и Китая на мировом атомно-энергетическом рынке – а под их опекой скоро окажется не менее 85% развивающихся стран – может не в столь отдаленном будущем «изменить глобальный энергетический ландшафт и сместить баланс геополитической власти».