Рассвет над Красным Долом вставал нехотя, сочась сквозь остатки ночного тумана серым, неживым светом. Марица забылась тяжелым сном прямо на лавке, укрытая воеводским плащом. Ей снились нити — бесконечные, серебряные, которые она вытягивала из собственного сердца, сплетая их в сеть, накрывшую всю землю.

Её пробудил не свет, а звук, который невозможно было спутать ни с чем другим: мерный, тяжелый топот множества копыт и резкий голос рожка.

Ратибор уже был на ногах. Он стоял у окна, затягивая ремни на оплечьях. Его лицо, вымытое ледяной водой из фляги, казалось серым от недосыпа, но в глазах зажегся знакомый блеск — холодный блеск человека, за чьей спиной встала сила.

— Пришли, — коротко бросил он. — Окул всё-таки нашел дорогу сквозь завалы.

Марица поднялась, кутаясь в плащ. Тело ломило, а в пальцах всё еще гудело эхо ночного прядения — горькое чувство, когда жилы помнят напряжение, хотя сил уже не осталось. Она подошла к окну и замерла.

По главной улице деревни, поднимая облака серой пыли, ехал отряд. Десять всадников в тяжелых тегиляях, с копьями и круглыми щитами. Впереди на коренастом жеребце ехал человек, чьё лицо напоминало старую кожу, иссеченную шрамами. Это был Окул — десятник, прошедший с Ратибором не одну сечу.

Деревня притихла. Мужики робко выглядывали из-за плетней, бабы прижимали к себе детей. Вид ратных людей быстро остудил хмельные головы.

Ратибор вышел на крыльцо избы Гордея. Марица встала в тени дверного проема.

— Во имя Господа, воевода! — Окул осадил коня так резко, что тот присел на задние ноги. Десятник соскочил на землю и взбежал по ступеням. — Мы два дня этот овраг кругами обходили! Кони хрипят, люди с пути сбились. Старая гать завалена бревнами в три обхвата, еле раскидали. Что за чертовщина здесь творится, батюшка-воевода?

Он замолк, заметив обгоревшие щепки у порога и выжженный знак на двери. Глаза старого воина сузились.— Нападение? Бунт? Кто посмел?

— Уймись, Окул, — Ратибор положил руку на плечо десятника. — Бунт был, да весь в тумане вышел. Вода вернулась в колодец, и это главное.

Окул удивленно вскинул брови и тут заметил Марицу. Девушка вышла из тени, её взгляд встретился со взглядом десятника. Окул замер, невольно коснувшись нательного креста.

— А это кто же будет? — Окул нахмурился. — Из местных?

— Это Марица, — Ратибор произнес это твердо. — Она та, кто вернула воду этой земле. Вели людям расположиться на подворье. Сами пейте из мирского колодца, что у церкви — он один на всю деревню глубокий, там вода теперь чистая. А коней ведите к реке, Светынь-река ожила, там им привычнее будет. И Трофима ко мне. Живо.

Окул сплюнул в пыль, косясь на Марицу с явным подозрением.— Слушаюсь. Эй, ребята! Коней к реке, в мирской колодец пока не соваться — черт знает, что там за вода, раз её девка из оврага выманила! Да глядите в оба, мужичье тут недоброе.

Он спустился к отряду, выкрикивая приказы. Солдаты начали спешиваться, загремели ведра, зазвенела сбруя. Двор большой избы Гордея вмиг наполнился суетой военного лагеря. Марица подошла к Ратибору.

— Твой человек прав, — тихо сказала она. — Моё присутствие здесь злит и его, и деревню. Теперь, когда у тебя есть отряд, я уйду к себе. Дома и стены лечат, и травы под рукой.

Ратибор обернулся. Его взгляд на мгновение задержался на её бледном лице.— К себе ты пойдешь, когда я буду уверен, что Трофим со своими пособниками в колодках сидит. Пока идет дознание — побудешь здесь, в светлице. Потерпи, Марица. Мне нужно знать, что ты в безопасности.

Марица посмотрела на солдат, на сурового Окула и молча зашла в избу, понимая, что прежней тихой жизни в Красном Долу для нее больше не будет.