Запах мастики для паркета въелся в самые стены этого кабинета. Густой. Тяжёлый. Искусственный.

Алексей сидел на жёстком стуле с высокой спинкой, вытянув ноги под массивный дубовый стол. Стрелки напольных часов с маятником отсекали секунды с механической, неотвратимой жестокостью. В высоком окне, забранном частой металлической решёткой, занималось тусклое утро тридцать первого декабря.

Недавняя суета в лаборатории всё ещё звенела в ушах фоновым шумом.

Майор Сергеев сидел напротив. Командировка, начавшаяся утренним поездом, растянулась до последнего предновогоднего дня: Москве нужен был не рассказ о доносе, а подписанный пакет по новой теме. Кабинет спецчасти ему уступили на утро — не как хозяину НИИ, а как человеку, который увезет бумаги наверх. Идеально скроенный костюм. Водянистые, ничего не выражающие глаза. Руки спокойно сложены на пустом зелёном сукне столешницы. Он не задавал вопросов. Он просто ждал.

Тишина казалась плотной, осязаемой, спрессованной десятилетиями аппаратных игр, допросов и невидимых войн. Кабинет спецчасти НИИ представлял собой идеальную машину по подавлению любой индивидуальности: массивные шкафы темного дерева с глухими дверцами, тяжелые бордовые шторы, почти не пропускающие тусклый свет пасмурного утра, и этот невыносимый, въедливый запах паркетной мастики, смешанный с легким оттенком пыльной бумаги и старого сукна. Морозов физически ощущал, как эта прямоугольная комната вытягивает из случайных посетителей остатки воли.

Здесь не было места инженерным спорам, техническим диспутам или творческим порывам. В этом пространстве правили бал номенклатурные нормативы, выверенные до последней запятой инструкции и холодный государственный расчет. Сергеев сидел неподвижно, даже пальцы на зелёном сукне не меняли положения. Его молчание давило сильнее любых прямых угроз или стука кулаком по столу.

Алексей перевел взгляд на зеленый фетр столешницы. На ней не было ни единой пылинки, ни одного сдвинутого карандаша или забытой скрепки. Абсолютная, пугающая стерильность. В голове Морозова еще мелькали обрывки недавнего скандала с болгарским дисководом, когда Громов в панике пытался скрыть английские строки операционной системы от партийной комиссии, а Липатов с содроганием клеил эмалированный герб на военный компаунд. Но здесь, под водянистым, немигающим взглядом куратора из компетентных органов, прошлые ухищрения казались смешными и наивными. Сергеев явно знал все.

На краю стола лежала красная папка. Та самая, которой Сергеев несколько дней назад накрыл донос Петрова перед всей лабораторией. Серой папки уже не было. От нее осталась только тонкая полоска картона, случайно застрявшая у металлической корзины.

— Игорь Алексеевич сегодня утром подал заявление на отпуск по состоянию здоровья, — произнес Сергеев. — КБ «Луч» уведомлено: самостоятельный доступ к теме «Сфера» прекращен. Все их заявки теперь пойдут через Седых и спецчасть.

Морозов кивнул. Петров был выведен из игры. Не уничтожен, не разоблачен публично, не наказан за ложь. Просто лишен рычага. Для аппаратной системы это было страшнее любого скандала.

— Инцидент исчерпан, — сказал майор. — Теперь оформляем то, что вы так красиво назвали двухконтурной моделью.

Он раскрыл красную папку. Внутри лежали не обрывки чужого доноса, а свежие машинописные листы с гербовыми шапками, визами спецчасти и аккуратными карандашными пометками на полях.

— С этой минуты проект «Сфера-82» получает защиту от местных комиссий, профкомов и смежных отделов. Не абсолютную, не навсегда, но достаточную, чтобы Петровы больше не ходили к вам с папками без согласования спецчасти. Защита, Алексей Николаевич, никогда не бывает бесплатной.

Куратор извлёк толстую стопку документов. Бумага была желтоватой, шершавой. Сверху стоял гриф и длинный ряд цифр. Материалы к будущему Техническому Заданию.

Он сдвинул стопку по зелёному сукну в сторону Морозова.

— Предварительная рамка: закрытая модификация для ПВО, расчетных задач Госплана и заводской автоматики. До конца второго квартала от вас ждут не готовое изделие, а комплект документации, перечень требований и разделение узлов. Общая архитектура шины сохраняется, но всё, что входит в режимные узлы, оформляется с учетом военной приемки.

Голос Сергеева чеканил требования, словно заколачивал сваи в мёрзлую землю.

— По военной ветке будут требовать стойкость к помехам, расширенный температурный диапазон, учет носителей, раздельное питание критических узлов, защиту плат и нормальный металлический корпус. Конкретные цифры вам еще принесут специалисты. Сейчас важно, чтобы вы не заложили в архитектуру гражданскую хлипкость.

Морозов положил руку на документы. Стопка была тяжёлой, но это еще не была каменная плита окончательного ТЗ. Скорее набор направляющих, по которым ведомства собирались сжать проект.

— И самое главное, — Сергеев смотрел не мигая. — Закрытая модификация «Сферы-82» уходит из открытого гражданского оборота. Никаких публикаций по профессиональной архитектуре военной машины. Никаких самодеятельных наборов с режимными узлами для школьников. Вы работаете на оборонку и сохраняете гражданский контур только в тех формулировках, которые можно защитить перед Главлитом, министерством и спецчастью.

Не запрет. Рамка. Узкая, жесткая, но всё-таки рамка, а не бетонная стена.

Алексей медленно провёл большим пальцем по обрезу бумажной стопки.

Закончилась их вольница с ночными сборками, посылками, письмами из кружков и спорами над распечатками. Всё это теперь упиралось в строгий шрифт предварительных требований.

Он мог бы почувствовать горечь. Мог бы начать мысленно оплакивать украденную у школьников мечту. Но мечту у него пока не украли. Ее загнали в щель между ведомственными инструкциями, и Морозов слишком хорошо знал цену таким щелям.

Перед внутренним взглядом всплыло не лицо Сергеева и не красная папка, а совсем другое: детская злость на нестабильный компьютер, который зависал от плохого контакта; несовместимые платы, которые нельзя было нормально соединить; невозможность просто взять и собрать машину, потому что у одних не было деталей, у других документации, у третьих доступа к живому железу. Именно эту несправедливость он пытался исправить с первого дня. Олимпиада, письма, наборы, «Сфера-80» — всё это было не украшением проекта, а его настоящим смыслом.

Морозов мыслил категориями архитектуры. Чтобы изменить фундамент огромной, неповоротливой страны, нельзя оставаться в подвале с паяльником. Военно-промышленный комплекс забирал закрытую ветку проекта, но вместе с ней получал единую шину, программы сопряжения, форматы обмена и людей, которые уже привыкли менять правила изнутри. А гражданская ветка должна была остаться снаружи настолько, насколько её удастся удержать расчетами, учебными формулировками и совместимостью.

Игрушки кончились. Начиналась настоящая, тяжёлая государственная инженерия. И настоящая борьба за то, чтобы компьютер не стал только железом за колючей проволокой.

— Я принимаю военный контур, — сказал Морозов. — Но гражданский не закрываю. По «Сфере-82» в документах уже заложен учебный профиль: вузы, заводские вычислительные бюро, учебные классы. Без режимных узлов, но с общей логикой шины. Иначе вы получите изделие без людей, которые умеют его обслуживать.

Сергеев смотрел на него несколько долгих секунд.

— Формулировка?

— Опытно-учебное направление для подготовки операторов и технического персонала, — без запинки ответил Морозов. — Массовая проверка отказов на гражданской элементной базе. Снижение стоимости эксплуатации военной модификации за счет совместимости подготовки.

Губы майора едва заметно дрогнули.

— Сидеть на двух стульях неудобно, Алексей Николаевич.

— Зато устойчиво, если правильно рассчитать нагрузку.

Морозов взял стопку документов. Тяжесть бумаги физически оттянула руку.

Сергеев едва заметно кивнул.

— Пишите служебную записку на разделение направлений, — сказал он. — Военную группу выделим отдельно. Гражданскую будете защищать цифрами. Одного лозунга про детей мне не хватит.

— Цифры будут, — ответил Морозов.

Сергеев не отпустил его сразу. Он поднялся, подошел к шкафу у стены и достал из узкой вертикальной ячейки папку с чистыми бланками. На корешке папки аккуратным канцелярским почерком было выведено: «Служебные записки. Особый порядок».

— Тогда начнем сейчас, — сказал майор. — Пока вы не ушли праздновать Новый год и не превратили это в очередную лабораторную легенду.

Он положил перед Морозовым три листа. Бумага была плотная, чуть желтоватая, с водяным знаком, который проступал под лампой мутным гербовым пятном.

— Первый лист — военное направление. Второй — гражданское. Третий — обоснование совместимости. Без лирики. Без слов о мечте. Без ссылок на западные образцы. Мне нужны формулировки, которые переживут министерский стол.

Морозов сел обратно. Папка предварительных требований легла слева, бланки — справа. Расстановка предметов на зеленом сукне стала похожа на схему развилки: одна дорога уходила в спецфонды, ПВО и грифы, другая — в журналы, кружки и учебные классы. Между ними лежала тонкая полоска общей архитектуры, которую предстояло защитить так, чтобы её не заметили как угрозу и одновременно признали как пользу.

Сергеев подвинул к нему тяжелую настольную ручку. Черный эбонит был отполирован тысячами чужих пальцев.

Морозов начал с военного листа. Здесь всё было просто. Ведомство любило жесткие существительные и измеримые параметры.

«Закрытая модификация микро-ЭВМ „Сфера-82В“ предназначается для применения в составе автоматизированных узлов обработки данных ПВО, систем планирования перевозок и вычислительных пунктов промышленных предприятий оборонного значения».

Он остановился на секунду. Буква «В» выглядела почти невинно. Не «военная» в открытую, не кричащая литерой секретности, а просто индекс. Советская бюрократия любила индексы. В них можно было спрятать целую идеологию.

— «Сфера-82В», — прочитал Сергеев через стол. — Аккуратно.

— Иначе бухгалтерия начнет путать корпуса, — ответил Морозов.

— Бухгалтерия, — сухо повторил майор. — Конечно.

Алексей продолжил: требования по температуре, вибрации, электромагнитной стойкости, заливке плат компаундом, дублированию критических линий питания, проверке загрузчика и учету магнитных носителей. Каждая строка была маленькой уступкой периметру. Каждая строка повышала шанс, что военная машина действительно будет работать не только на демонстрационном столе, но и в кузове грузовика, в пыльной аппаратной, рядом с радаром, который высасывает из сети ток рывками.

С этим спорить было нельзя. Морозов и не спорил.

Второй лист оказался труднее.

Он вывел заголовок: «Опытно-учебное направление „Сфера-80“ и „Сфера-82У“».

Сергеев тут же поднял глаза.

— Вы уже ввели второй индекс.

— Учебная, — сказал Алексей. — Без режимных узлов. Без закрытого загрузчика. Без военной стойкости. Но с той же логикой системной шины, тем же подходом к периферии и тем же языком документации.

— Это будет выглядеть как попытка оставить себе копию закрытого изделия.

— Это и есть попытка оставить стране совместимую учебную машину, — спокойно ответил Морозов. — Разница в том, что я могу доказать её пользу для закрытого изделия.

Он не стал ждать разрешения и начал писать.

«Направление „Сфера-80“ сохраняется в качестве массового учебного комплекса для кружков технического творчества, школ, домов пионеров и радиолюбительских секций ДОСААФ. Цель: подготовка операторов, программистов и наладчиков микропроцессорной техники на доступной элементной базе».

Слова ложились на бумагу с сухим скрипом пера. Не «дети должны получить компьютер». Не «у каждого школьника должно быть железо». Такое в этом кабинете прозвучало бы слабостью. Морозов переводил свою настоящую цель на язык, который понимала система: подготовка кадров, снижение стоимости эксплуатации, массовое обучение, ремонтопригодность, унификация.

Внутри всё равно всплывали другие картинки. Не гербовые бланки, а его собственное детское раздражение: плата, которая работает через раз; разъем, к которому невозможно достать ответную часть; журнал со схемой, где половина деталей недоступна; взрослые, устало объясняющие, что «такого у нас не бывает». Именно это он ненавидел. Не СССР как декорацию, не конкретного Петрова, не даже Сергеева с его бесцветными глазами. Он ненавидел ситуацию, где умный ребенок упирается не в сложность задачи, а в отсутствие совместимого, стабильного, человеческого инструмента.

Олимпиада была не витриной для обкома. Она была способом найти таких детей и доказать, что они существуют тысячами. Теперь эту же правду приходилось упаковывать в канцелярскую фразу.

«Учебная модификация „Сфера-82У“ предназначается для вузов, заводских вычислительных бюро и учебных классов при предприятиях. Публикации по данному направлению допускаются только в части общей архитектуры, не содержащей сведений о закрытых узлах, средствах защиты, военной стойкости и специальных режимах загрузки».

Сергеев вытянул лист к себе, прочитал, вернул.

— Слишком широко.

— Тогда гражданская ветка задохнется.

— Мне не нужна гражданская ветка, которая станет дырой в закрытом контуре.

— А мне не нужен закрытый контур, который через два года некому будет чинить, — сказал Морозов. — Вы же сами видели расчеты. Если схема шины, базовый набор команд и принципы обмена будут общими, техник из заводского бюро сможет за неделю переучиться на военную модификацию. Если всё разорвать, получите отдельную касту допущенных специалистов, дефицит кадров и вечную очередь на ремонт.

Майор молчал. В его лице не было одобрения, но и отказа не было. Он считал.

Морозов видел, как меняется выражение водянистых глаз. Сергеев не верил в открытость, не любил радиолюбителей и уж точно не собирался спасать детские мечты. Но он понимал цену кадрового резерва. Понимал, что десятки тысяч людей, знакомых с одной и той же архитектурой, являются не угрозой, а ресурсом, если правильно поставить заграждения.

— Пишите третий лист, — сказал он наконец.

Третий лист был главным. Обоснование совместимости.

Морозов нарисовал в верхней части страницы две колонки. Слева: «Гражданский контур». Справа: «Закрытый контур». Между ними — три горизонтальные линии: «шина», «команды», «методика ремонта».

— Это не схема для публикации, — предупредил Сергеев.

— Это схема для вас.

Алексей начал формулировать вслух, одновременно записывая короткие тезисы.

— Первое. Общая учебная база снижает срок подготовки оператора закрытой модификации с шести месяцев до двух. Второе. Массовая гражданская эксплуатация выявляет повторяемые отказы дешевой элементной базы до того, как аналогичный узел попадет в военное изделие. Третье. Совместимость разъемов и форматов обмена позволяет использовать гражданские стенды для предварительной проверки периферии. Четвертое. Радиолюбительская рассылка дает статистику по климату, качеству пайки, ошибкам сборки и человеческим действиям, которые ни один закрытый стенд не воспроизведет.

— Человеческим действиям? — переспросил Сергеев.

— Пользователь всегда нажмет не ту клавишу, вставит разъем вверх ногами, перепутает кассету, положит магнитный носитель на батарею и напишет программу, которую разработчик не ожидал, — сказал Морозов. — Если машина выживает у школьника в Кирове, она с большей вероятностью выживет у прапорщика на складе.

Майор впервые за всё утро позволил себе почти человеческую усмешку.

— Эту фразу в служебную записку не пишите.

— Разумеется.

Морозов записал иначе: «широкая эксплуатация в учебных условиях позволяет выявить предельные режимы ошибок оператора».

Сергеев прочитал и кивнул.

За окном кабинета светлело. Тридцать первое декабря медленно входило в силу: где-то в коридоре секретарша смеялась над чужой шуткой, хлопнула дверь, протянулся запах дешевых духов и мандариновой кожуры. В обычных отделах уже мысленно сидели за праздничным столом. В спецчасти продолжали оформлять будущее страны на трех листах плотной бумаги.

Морозов закончил третий лист, поставил дату и подпись. Не размашистую, а аккуратную, инженерную, почти чертежную.

Сергеев забрал документы и разложил их перед собой веером. Красный карандаш появился в его пальцах словно хирургический инструмент. Он вычеркнул слово «массовый» в одном месте, заменив его на «широкий». Зачеркнул «публикации» и написал сверху: «материалы учебного характера». Убрал «открытая архитектура», оставив «унифицированная архитектура». Морозов наблюдал молча. Каждая правка была маленькой потерей воздуха, но текст выживал.

— Вот так это пройдет дальше, — сказал Сергеев. — Не как ваша мечта о народном компьютере. Как программа подготовки кадров и снижения затрат на эксплуатацию закрытой техники.

— Мне подходит.

— Не сомневаюсь. Вы вообще опасно быстро учитесь говорить на нашем языке.

— Я инженер. Я читаю документацию.

Майор собрал листы, постучал краем стопки по столу и вложил их в красную папку. Потом достал четвертый лист — короткое распоряжение с пустыми строками для фамилий.

— По военной группе. Кого выделяете?

Морозов на секунду задумался. Нельзя было отдать закрытому контуру всех сильных людей. Нельзя было и оставить военный проект без мозгов: тогда его быстро добьют чужими упрощениями, а вместе с ним погибнет вся двухконтурная конструкция.

— Ветрова ведет силовую часть обеих веток, но режимные решения оформляет отдельно, — сказал он. — Тимофеев — корпуса и сопряжение, с разделением чертежей. Громов пишет закрытый загрузчик, утилиты обмена и программы сопряжения, но гражданскую МикроДОС не снимает с поддержки. Липатов контролирует документацию, иначе заводы всё испортят на первом же упрощении.

— А вы?

— Я держу архитектуру целиком. Формально КБ должен вести Иван Михайлович. Он начальник, и пусть остается начальником. Ему верят в цехах, он умеет разговаривать со снабжением и прикрывать людей от лишней самодеятельности сверху. Мне удобнее быть тем, кто рисует схему, а не тем, кто подписывает каждую командировочную.

Сергеев посмотрел на него поверх папки.

— Скромно.

— Иначе она развалится на несовместимые куски. Вы получите военную машину, которая не понимает учебную. Учебную, которая не готовит людей к военной. Заводскую, которую нельзя ремонтировать гражданским стендом. Через пять лет это станет еще одной советской коллекцией уникальных изделий, каждое со своим кабелем, своим блоком питания и своим проклятием для снабженца.

В кабинете повисла тишина. Маятник часов качнулся в одну сторону, затем в другую.

— Ненавидите несовместимость, — сказал Сергеев.

Это прозвучало не как вопрос.

Морозов посмотрел на зеленое сукно. На нем остались едва заметные борозды от пера, продавившего бумагу.

— Да.

— Личная причина?

Алексей усмехнулся уголком губ.

— Производственная.

Майор не стал давить. Возможно, потому что у каждого в этой стране была своя личная причина ненавидеть какую-нибудь производственную нелепость: от отсутствующей прокладки до вагона деталей, ушедшего не в тот город.

Сергеев перевернул ручку между пальцами.

— А лично вам что нужно? — спросил он почти буднично. — Квартира у вас уже есть. Дополнительное снабжение, путевка, отдельный кабинет, телефон с выходом на Москву? Повышение эффективности, как вы любите выражаться, иногда начинается с бытовых условий.

Морозов ожидал этого вопроса. Не в такой форме, но ожидал. В советской системе любой человек, который много работал и мало просил, вызывал подозрение: либо святой, либо дурак, либо скрывает настоящий интерес.

Он подумал о своей прежней жизни. О нормальном кофе, который в две тысячи двадцать шестом стоял на каждом углу, лился из домашних машин, продавался в бумажных стаканах и казался таким обыденным, что никто не считал его благом цивилизации. Здесь же лаборатория жила на пережженной бурде, растворимом порошке с привкусом жженой корки и бесконечном чае, от которого к вечеру дрожали пальцы.

— Учебные материалы, — сказал Морозов. — Право нормально печатать методички, учебные листинги и общие принципы архитектуры без каждого разъёма закрытой модификации.

Сергеев медленно поднял глаза.

— Что?

— Если мы готовим кадры, нам нельзя прятать от них саму учебную базу, — сказал Морозов. — Нужны тиражи, бумага, право на общую документацию и редакционный коридор через журнал. А вторым пунктом — нормальный кофе в НИИ. Не банку для приемной директора раз в квартал, а чтобы в лаборатории всегда был запас. Если хотите повышения эффективности — дайте программистам и конструкторам возможность не засыпать лицом в осциллограф после второй ночной смены.

Майор смотрел на него так, будто проверял, где в этой просьбе главное, а где приманка.

— Вы могли попросить машину.

— Машина не подготовит мне тысячу техников, — ответил Морозов. — А методичка и кофе иногда могут.

Несколько секунд в кабинете было тихо. Потом Сергеев сделал короткую пометку на краю листа.

— Посмотрим, что можно провести как снабжение для группы особой важности.

— И чай нормальный тоже, — добавил Морозов.

— Не наглейте, Алексей Николаевич.

— Это я уже снизил требования.

Сергеев закрыл красную папку.

— Хорошо. Я проведу это как рационализацию подготовки кадров для закрытого изделия. Но запомните: если гражданская ветка начнет мешать режиму, я сам её прикрою.

— Если закрытая ветка начнет душить гражданскую, вы потеряете испытательный полигон, — ответил Морозов. — И я принесу вам цифры.

— Принесете, — согласился Сергеев. — Поэтому я пока и не закрываю вашу щель.

Морозов уже потянулся за папкой с предварительными требованиями, когда вспомнил о тонком конверте во внутреннем кармане пиджака. Олег сунул его ему утром почти на ходу, у дверей лаборатории, пока караульный ВОХР проверял временную вкладку к пропуску. «Для гражданского контура пригодится», — сказал Тимофеев и сразу убежал к чертежам, будто передал не письмо, а разогретый паяльник.

Алексей достал конверт и положил на зеленое сукно.

— Вот цифры и не только цифры.

Сергеев посмотрел на конверт без интереса.

— Опять письма школьников?

— Не олимпиадников, — сказал Морозов. — Это важнее.

Он аккуратно разорвал край. Внутри лежали три листа в клетку, две любительские фотографии на матовой бумаге и тонкая машинописная гранка с шапкой журнала «Радио». От фотографий пахло закрепителем. На первой был кухонный стол, покрытый клеенкой с крупными синими цветами. На столе стояла «Сфера-80» без верхней крышки: голый пластмассовый корпус, плата с аккуратными рядами микросхем, жгуты проводов, перевязанные белыми нитками. Рядом — мальчишка лет четырнадцати, худой, серьезный, с ушами, торчащими из-под стрижки, и мужчина в майке, явно отец. На второй фотографии к системному разъему был прикручен самодельный маленький блок в фанерной коробочке. Из коробочки торчал динамик от карманного приемника.

— Семья Кузнецовых, город Киров, — прочитал Морозов. — Не победители Олимпиады. Задачи из журнала решили позже, когда основные призовые комплекты уже ушли. Прислали квитанцию, получили почтовый набор по общей рассылке. Собрали дома.

Сергеев взял фотографию двумя пальцами. Лицо осталось неподвижным, но глаза задержались на кухонной клеенке дольше, чем на гербовых бланках.

— Дома?

— На кухне, — подтвердил Алексей. — Отец — электромонтер на заводе. Старший брат служил в радиомастерской ДОСААФ, вернулся, помог с пайкой. Младший писал программу.

— И что это доказывает, кроме нарушения техники безопасности?

Морозов позволил себе короткую улыбку.

— То, что архитектура сработала ровно так, как была задумана.

Он развернул третий лист. Почерк был подростковый, угловатый, но схемы нарисованы с пугающей аккуратностью. В правом верхнем углу мальчишка вывел: «Музыкальный вывод для „Сферы-80“ через свободную линию разъёма расширения».

— Мы оставили на системном разъеме несколько линий для будущей периферии, — сказал Морозов. — Не стали забивать их намертво под конкретный заводской блок. Просто вывели адресуемый разряд порта через буфер, дали землю, питание и описание временных диаграмм. В инструкции это называлось сухо: «резерв для учебных устройств ввода-вывода».

Сергеев положил фотографию на стол и взял схему.

— А они?

— А они повесили на один разряд транзисторный ключ на КТ315, ограничительный резистор и динамическую головку от приемника. Питание взяли не с шины, а от отдельной батареи, за что я их уже мысленно похвалил. Программа щелкает разрядом с разными задержками, получает прямоугольный сигнал. Частота грубая, тембр мерзкий, зато машина играет мелодию.

Морозов постучал пальцем по строкам листинга. Там были короткие команды монитора, адреса портов, циклы задержки и столбики чисел, подписанные нотами. Никакой магии. Никакого импортного звукового сопроцессора. Один свободный вывод, один дешевый транзистор, школьная таблица частот и терпение семьи, которая не испугалась паяльника.

— Это самодеятельность, — сказал Сергеев.

— Это периферийное расширение по штатной архитектуре, — возразил Морозов. — Разница принципиальная. Они не резали дорожки. Не вешали провод на ножку процессора. Не вскрывали блок питания. Они использовали предусмотренный разъем, прочитали описание и сделали устройство, которое мы не планировали. Значит, интерфейс понятен.

Сергеев молчал.

Морозов взял гранку журнала. Машинописный заголовок был неровно подправлен карандашом редактора: «Первая домашняя „Сфера“: музыка через разъём расширения». Ниже шла короткая заметка Анны Львовны: без лишнего восторга, с правильными словами про техническое творчество, семейный труд, помощь ДОСААФ и воспитание будущих кадров для народного хозяйства.

— Это пойдет в мартовский номер, если не зарежут, — сказал Алексей. — Не как сенсация. Как пример рационального использования учебного комплекта. Ребенок, который не попал на Олимпиаду, всё равно получил детали, собрал машину, расширил её и прислал нам схему. Отец проверил пайку. Брат помог с корпусом. Журнал даст поправку к инструкции, чтобы следующие не палили порт напрямую.

— Сколько таких?

Вот теперь Сергеев задал правильный вопрос.

Морозов достал из конверта маленькую сводку Олега. Один лист, отпечатанный на машинке с бледной лентой.

— По общей рассылке вне призового списка ушло тысяча восемьсот сорок комплектов. Подтверждений сборки пока триста двенадцать. Полных отчетов с измерениями — семьдесят шесть. Самостоятельных доработок — двадцать девять. Из них вредных — одиннадцать, полезных — восемь, спорных — десять. Это за первый месяц, майор.

Сергеев потянул лист к себе.

— Вредных?

— Прямое подключение звонка от игрушки к порту, питание магнитофона от системной шины, попытка сделать цветной выход через подстройку телевизионной развертки. Олег уже готовит предупреждение. Но полезные доработки интереснее: музыкальный вывод, релейный блок для школьного физического стенда, клавиатурный удлинитель для кабинета информатики, примитивный датчик температуры на терморезисторе.

Морозов видел, как меняется атмосфера разговора. Красная папка и спецбланки никуда не исчезли, но в кабинет вошла другая реальность: кухонный стол, отец с паяльником, мальчишка, который из одного свободного разряда сделал музыку. Это было не слабое место гражданского контура. Это была его сила.

— Вы понимаете, что любая публикация создает утечку знаний? — спросил Сергеев.

— Публикация про транзисторный ключ и динамик не раскрывает режимную архитектуру ПВО. Зато она учит тысячи людей пользоваться штатным разъемом, а не издеваться над процессором. Если мы не покажем правильный способ, они найдут неправильный. И пришлют нам не статистику отказов, а горелые платы.

Сергеев вернул фотографию.

— Музыка из вычислительной машины. Очень нужно народному хозяйству.

— Сегодня музыка, завтра датчик станка, послезавтра учебный стенд по автоматике, — сказал Морозов. — Для школьника это игра. Для нас — проверка разъема, буфера, документации и человеческого поведения. Вы хотите надежную военную периферию? Дайте гражданским детям сломать учебную. Дешевле выйдет.

Майор посмотрел на гранку журнала.

— Главлит спросит, почему вычислительная машина пищит песенки.

— Анна уже написала про «звуковую индикацию учебных программ», — ответил Алексей. — Пищит не песенка. Пищит корректное выполнение цикла задержки.

Несколько секунд Сергеев смотрел на него совершенно неподвижно. Потом уголок губ дрогнул.

— Вы невозможный человек, Алексей Николаевич.

— Я совместимый человек.

Майор взял красный карандаш и на полях гранки написал коротко: «По линии режима возражений нет. Учебная индикация. Без схем режимных устройств». Подпись была почти неразборчивой.

Для постороннего это была мелочь. Карандашная пометка на журнальной гранке. Но Морозов почувствовал, как где-то внутри огромной бетонной системы щелкнул крошечный фиксатор. Не дверь распахнулась, конечно. Просто в ней осталась щель шириной в один свободный разряд порта.

Он поднялся со стула, прижимая к боку тяжёлую папку предварительных требований. За дверью кабинета уже слышались шаги ВОХР и приглушённые голоса секретарей. Впереди ждали команда, Новый год и длинная работа внутри самой системы — не капитуляция перед ней, а поиск тех мест, где даже в самой жёсткой схеме можно оставить рабочий вывод наружу.