Евгений Громов откинулся на спинку расшатанного стула. Дерево жалобно скрипнуло, принимая вес расслабленного тела. Программист закинул ногу на ногу, пристроил на колене кружку с остывшим чаем и с удовольствием вытянул шею.

— Готов поспорить на квартальную премию, — произнёс он, задумчиво разглядывая плавающую на поверхности чаинку. — Товарищ Волков до сих пор лечит правую руку мазью Вишневского. Вы видели, с каким остервенением он тряс детей на сцене? Я уж думал, он Диме ключицу сломает.

Люба Ветрова тихо фыркнула, не отрывая взгляда от столешницы. Девушка методично, с гипнотической неспешностью сортировала свежую партию резисторов. Тонкие губки хирургического пинцета цепляли крошечный красный цилиндр с напечатанным номиналом. Короткий взгляд. Безошибочное определение номинала. Лёгкое движение кисти — и деталь падала в нужную ячейку кассетницы. Щелчок. Ещё один. Звук падения металла и керамики о пластмассу задавал лаборатории ровный, успокаивающий метроном.

Прошло пять дней с момента триумфальной раздачи «Сфер-80М» победителям Всесоюзной Олимпиады. Напряжение, державшее команду за горло последние полгода, схлынуло, оставив после себя лёгкую, почти хмельную эйфорию.

Алексей Морозов стоял у центрального лабораторного стола. Он не участвовал в шутливой перепалке. Его пальцы мягко проворачивали ручку настройки осциллографа. Зелёный луч на круглом экране сжался в идеальную, лишённую паразитных шумов синусоиду.

На антистатическом коврике перед ним покоилась головная машина из их свежесобранной локальной сети — флагманский прототип «Сферы-82». Металлический кожух был временно снят, обнажив плату, ощетинившуюся лесом свежих МГТФ-проводов от недавно впаянных сетевых трансиверов. Сердце системы — микропроцессор К580 — блестел золотыми выводами под светом люминесцентной лампы.

Для непосвящённого взгляда эта разводка казалась воплощением хаоса. Десятки микросхем логики серии К155 теснились вокруг массивного керамического квадрата центрального процессора, переплетенные белыми фторопластовыми жилами. Этот навесной монтаж был вынужденной мерой: заказать многослойную печатную плату для экспериментального сетевого узла в условиях дефицита было фантастикой, поэтому каждый новый строб Люба Ветрова выплетала вручную.

Но сквозь этот хаос проводов Морозов ясно видел чистую архитектуру. В этом клубке текстолита была реализована его новая гордость — прототип аппаратной части их локальной сети. Элегантное решение с гальванической развязкой портов на оптронах, позволявшее машинам перебрасываться пакетами данных без риска сжечь друг другу материнские платы из-за разности потенциалов. Там же виднелись зеленые конденсаторы и ферритовые кольца — работа ветеранов-«аналоговиков», без которых нежная цифровая логика К580 захлебнулась бы в высокочастотных помехах.

Сейчас, глядя на этот собранный и отлаженный узел, Морозов испытывал спокойное профессиональное удовлетворение. Кольцевая топология была выверена, а написанный Громовым сетевой протокол работал стабильно.

— Расслабляться рано, Жень, — не оборачиваясь, бросил Морозов. Он перекинул щуп осциллографа на следующую ножку шины данных. — Олимпиада была просто ширмой для легализации. Через три дня у нас спецпоказ для ведомственной комиссии. Приедут люди из министерства. И им мы будем показывать не игрушки с роботом-псом, а вот это.

Он похлопал ладонью по краю стола.

— Если эта плата зависнет при загрузке МикроДОС, нас не спасёт никакой Волков.

Громов снисходительно хмыкнул, сделал большой глоток чая и потянулся к клавиатуре.

— Алексей Николаевич. Обижаешь. Ядро вылизано до байта. Обработчик прерываний работает быстрее, чем Седых подписывает приказы о лишении премий. Давай тебе ещё раз покажу работу сети.

Воздух в лаборатории густо пах канифолью и нагретым текстолитом.

* * *

На втором этаже, в противоположном крыле здания, воздух был иным.

Кабинет начальника КБ «Луч» пах застарелым табачным дымом, кислой пылью и обувным кремом. Этот запах впитывался в тяжёлые бархатные шторы, оседал на корешках телефонных справочников и въедался в зелёное сукно массивного дубового стола. Окно было плотно закрыто, шпингалеты задраены до упора. С улицы не проникало ни звука.

Под потолком тускло горела одинокая лампа в матовом плафоне, оставляя углы кабинета в густых, непроницаемых тенях. Основной свет давала канцелярская настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром. Её луч падал строго в центр стола, высвечивая лежащие на сукне бумаги.

Игорь Петров сидел в кресле абсолютно неподвижно.

Он смотрел на документы. Финансовые сводки НИИ «Электронмаш» за последний квартал. Копии приказов о распределении фондов. Графики поставок комплектующих. Сухие столбцы цифр, отпечатанные на скверной серой бумаге.

Петров протянул руку. Его пальцы с идеальной, пугающей точностью выровняли края трех листов. Миллиметр к миллиметру. Идеальный прямоугольник.

Левый уголок его губ едва заметно дёрнулся. Раздражение заставило Петрова сжать губы в тонкую, бескровную линию.

Цифры не лгали. Они кричали.

Солидное КБ «Луч», занимающееся серьёзной государственной темой, медленно, но верно уходило в аппаратную тень. Ещё полгода назад Петров был королём положения. Седых выписывал его инженерам двойные премии, а снабженцы несли в его отдел лучшие комплектующие. Его автоматические линии для заводов считались локомотивом института.

А теперь этот локомотив ржавел на запасном пути.

Петров сдвинул сводку о премировании. Весь фонд поощрений за четвёртый квартал ушёл в соседнее крыло. В ту самую тесную лабораторию, где Морозов со своей шайкой лохматых программистов и студентов паял свои телевизионные приставки.

Они украли его ресурсы. Они украли внимание партийного руководства. Волков даже не зашёл в КБ «Луч» во время своего визита. Ни одного вопроса про автоматизацию штамповочного цеха. Все разговоры — только про «Сферу». Про победителей олимпиады. Про новые горизонты. Про бессмысленное разбазаривание дефицитных деталей по почте.

Петров взял остро заточенный графитовый карандаш. Жёлтый деревянный шестигранник удобно лёг между большим и указательным пальцем.

Его пальцы сжали гладкие грани карандаша так сильно, что на дереве остался глубокий след от ногтя. От едва заметной дрожи на конце карандаша обломился графит. Для Петрова вычислительная машина никогда не была инструментом свободы. В его строго выверенной, номенклатурной картине мира идеальная ЭВМ должна была представлять собой монументальное сооружение. Шкафы высотой под потолок, фальшполы, рёв кондиционеров, гул тяжелых шаговых искателей. Машина должна принадлежать государству, обслуживаться персоналом в белых халатах и выдавать перфокарты с плановыми показателями по расписанию. Его проект «Тема 14-Г» — автоматическая линия для радиоэлектронных заводов — идеально вписывалась в эту парадигму. Это был тяжёлый, неповоротливый, но абсолютно понятный Госплану монстр, измеряемый в тоннах металла и миллионах рублей.

Самодеятельность выскочки Морозова граничила с настоящим идеологическим преступлением. Морозов брал сакральную вычислительную мощность и пытался запихнуть её в пластмассовый ящик размером с портативную печатную машинку. Он хотел дать этот ящик в руки школьникам, студентам, рядовым инженерам. Петров физически не мог переварить концепцию «персонального» компьютера. Персональным мог быть автомобиль, дача, бритвенный прибор. Но не вычислительные мощности, способные обрабатывать базы данных и алгоритмы. Если каждый радиолюбитель в Сибири сможет собирать у себя на кухне неконтролируемый вычислительный узел, загружать программы с кассетного магнитофона и выводить данные на бытовой телевизор — это означало крах всей системы централизованного контроля.

Петров искренне ощущал себя иммунной системой советского аппарата. Он смотрел на команду КБ-3 как на злокачественную опухоль. Эти люди не носили галстуков, пили чай прямо на рабочих местах, курили «Приму» над открытыми платами и позволяли себе спорить с академиками о каких-то «визуальных образах» и удобном общении человека с машиной. Они смеялись над ГОСТами, обходили бюрократические препоны через журналы и ДОСААФ, выстраивали свой собственный, теневой технологический Госплан. И самое страшное — у них всё получалось. Олимпиада это доказала. Значит, классические методы аппаратной борьбы здесь не сработают. Чтобы остановить вирус, нужны радикальные меры.

Дело было не в прогрессе. Плевать Петров хотел на будущее вычислительной техники. Архитектуры, микропроцессоры, операционные системы — для него это был пустой звук, бессмысленный шум, мешающий спокойной номенклатурной жизни. Главным было кресло. Статус. Возможность распределять блага.

Карандаш опустился на чистый лист бумаги. Графит оставил тонкую серую линию.

Петров начал методично составлять список. Холодный, структурный анализ уязвимостей противника.

*Пункт первый. Хищение и нецелевое использование государственных ресурсов.*

Он вспомнил, как команда Морозова упаковывала посылки для сибирских радиолюбителей. Списанные детали. Микросхемы. Клавиатуры. Они оформляли это через кружки ДОСААФ как методическую помощь, но Петров знал суть советской системы: пересылка дефицитной радиоэлектроники гражданским лицам без утверждённого сверху плана — это уголовная статья. Статья 92 Уголовного кодекса РСФСР. Хищение государственного имущества путём присвоения.

*Пункт второй. Растрата спирта-ректификата.*

Петров сделал аккуратный отступ. Он лично проверял журналы выдачи со склада. КБ-3 потребляло технический спирт десятками литров. Якобы для промывки контактов и снятия флюса. Но ни одна пайка в мире не требует таких объёмов. Куда уходит жидкость? Ответ для любого советского проверяющего очевиден. Пьянство на рабочем месте. Разложение коллектива.

*Пункт третий. Использование западных программных кодов.*

Карандаш нажал на бумагу чуть сильнее. Графит тихо хрустнул. Здесь крылась главная уязвимость. Петров не понимал ассемблера, но у него были свои уши в курилках. Громов хвастался. Постоянно, с присущей ему наглостью. Он называл свою операционную систему МикроДОС. Но Петров знал, что ядро скопировано с американской CP/M. Иностранная разработка, запущенная на режимном предприятии без санкции первого отдела.

Петров перечитал три пункта.

Ровный, каллиграфический почерк. Каждая буква выведена с нажимом.

Он откинулся на спинку кресла. Взгляд упёрся в зелёный абажур лампы.

Недостаточно.

Петров был слишком опытным аппаратным игроком, чтобы верить в силу простых хозяйственных нарушений. Если он положит эту бумагу на стол директору НИИ, тот её просто сомнёт и выбросит в корзину. А Седых сейчас намертво привязан к Морозову. Олимпиада прогремела на весь Союз. Москва ждёт от института чудес. Директор закроет глаза и на украденный спирт, и на левые посылки в Сибирь, и на американские программы. Победителей не судят. Начальство будет защищать Морозова до последнего, потому что это их личные ордена и путёвки в санаторий ЦК.

Значит, бить нужно не по хозяйственной линии.

Бить нужно так, чтобы Седых сам с ужасом открестился от Морозова. Чтобы само упоминание «Сферы-80» стало токсичным.

Петров отложил карандаш. Жёлтый шестигранник покатился по сукну и мягко стукнулся о край хрустальной пепельницы.

Начальник КБ «Луч» выдвинул нижний, запертый на ключ ящик стола. В глубине, среди старых папок, лежала тяжёлая стеклянная чернильница с бронзовой крышкой и древняя перьевая ручка. Пережиток эпохи, когда документы не печатали, а писали.

Петров достал прибор. Отвинтил крышку. Пахнуло железом, химией и временем. Запах настоящей, неповоротливой государственной машины.

Он взял чистый лист плотной, желтоватой бумаги формата А4. Без водяных знаков института. Личная инициатива бдительного гражданина.

Металлическое перо со звонким цоканьем опустилось в тёмно-фиолетовую жидкость. Капля чернил сорвалась с кончика, едва не испачкав сукно.

В кабинете не гудела вентиляция, не доносился шум станков с первого этажа. Только ровное, сухое тиканье настенных часов.

Петров занёс руку над листом.

*Скрр-р-рч.*

Резкий, рваный звук стального пера, царапающего плотную бумагу, разорвал тишину. Звук был физически неприятным, как скрежет гвоздя по стеклу. Он резал слух, заставлял напрягаться барабанные перепонки.

*Скрр-р-рч. Шшш. Скр-р.*

Перо цеплялось за микроскопические ворсинки бумаги, оставляя за собой густой, блестящий фиолетовый след. Петров писал медленно. Он смаковал каждое движение. Он аккуратно, с нажимом выводил каждую букву, физически ощущая, как эти канцелярские формулировки превращаются в непробиваемый обвинительный акт.

Заголовок лёг по центру листа. Крупными, бескомпромиссными буквами.

«ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ДИВЕРСИЯ».

Петров макнул перо ещё раз. Чернила ложились густо, пропитывая бумагу насквозь.

*«Довожу до вашего сведения, что в Лаборатории вычислительных средств (КБ-3) под руководством ведущего инженера тов. А. Н. Морозова развёрнута систематическая работа по внедрению чуждых советской науке капиталистических стандартов…»*

Он не стал писать про спирт. Кого в СССР удивишь украденным спиртом? Он писал про информационную безопасность. Про бесконтрольное копирование западных алгоритмов. Про то, что архитектура «Сферы-82» умышленно строится таким образом, чтобы стать несовместимой с утверждёнными ГОСТами систем ЕС ЭВМ. Про то, что Морозов создаёт вычислительную сеть, неподконтрольную цензуре и органам государственного надзора.

Слово за словом. Абзац за абзацем.

Акустика кабинета множила сухой, методичный скрип пера. Для Петрова этот звук был привычным и успокаивающим.

Он расписался. Густая фиолетовая завитушка. Никаких анонимок.

Он аккуратно промокнул лист пресс-папье. Песок впитал лишние чернила.

Рука потянулась к стопке канцелярии на краю стола. Пальцы нащупали то, что нужно.

Серая картонная папка.

Грубый, шершавый картон, изготовленный из вторсырья. На лицевой стороне никаких надписей, только две тонкие белые хлопковые тесёмки по краям. В таких папках в советских учреждениях хранили личные дела. И в таких же папках отправляли материалы в прокуратуру. От картона слабо пахло подвальной сыростью и бумажной пылью.

Петров провел подушечками пальцев по шершавой обложке. Инженеры вроде Морозова могли сколько угодно перепаивать свои микропроцессоры и верить в силу машинного кода. Но Петров точно знал, какой именно алгоритм в этом здании работает безотказно. Ему не требовалось электричество или чистое питание на шине. Ему было достаточно пары листов, фиолетовых чернил и правильных слов: «капиталистический стандарт», «несанкционированное копирование», «утечка фондов».

Первый отдел не станет разбираться в тактовых частотах. Для начальника спецчасти эти слова — готовый триггер. Дальше система все сделает сама.

Петров открыл папку. Вложил внутрь исписанный фиолетовыми чернилами лист. Туда же, в качестве доказательной базы, отправились черновые выкладки карандашом, выписки из журнала выдачи деталей и переписанный от руки кусок кода МикроДОС, который Петрову тайно передал один из завистливых лаборантов машзала.

Картонные створки захлопнулись.

Петров взялся за тесёмки. Он завязал узел медленно, с садистской обстоятельностью. Сначала один оборот. Затянуть до упора, так, чтобы картон слегка прогнулся. Затем второй. Жёсткий, неразвязывающийся бантик.

Этот пакет не пойдёт ни к директору, ни к Седых.

Петров знал структуру власти в институте лучше, чем законы Ома. Настоящая власть сидит в конце коридора первого этажа, за дверью, обитой чёрным дерматином. Кабинет представителя по режиму. Спецчасть. Первый отдел и стоящие за ним структуры Комитета Государственной Безопасности.

Если сигнал о диверсии ляжет на стол местному особисту, процесс будет необратим. КГБ не интересуют премии директора и статьи в журналах. КГБ интересует безопасность. Они изымут платы, опечатают лабораторию и начнут проверять каждый байт. А Морозова отправят давать долгие, изматывающие объяснения в кабинетах без окон.

И тогда финансирование вернётся в КБ «Луч».

Петров понимал и обратную сторону хода. Такая бумага не оставляла места для отступления. Если первый отдел сочтёт сигнал пустой аппаратной интригой, под удар попадёт не Морозов, а он сам: начальник КБ «Луч», решивший втянуть Комитет в борьбу за фонды и премии. Но именно поэтому донос казался ему сильным. Слишком много было поставлено на стол, чтобы проиграть.

Петров положил ладони на серый картон. Мышцы лица расслабились.

* * *

— Поехали! — скомандовал сам себе Громов, щёлкая тумблером на блоке питания.

Серый фосфор экрана моргнул. Пробежала тонкая белая полоса синхронизации.

Люба замерла с пинцетом в руке. Резистор завис в миллиметре от пластмассовой ячейки.

Экран потемнел на долю секунды. А затем в левом верхнем углу вспыхнули ровные, чёткие символы.

`МикроДОС v.1.2`

`Система готова. ОЗУ 32КБ ОК.`

`А`

Курсор ритмично замигал, ожидая ввода команды.

На двух соседних столах тихо гудели ещё две «Сферы». На их экранах уже работала тестовая утилита мониторинга, методично обновляя один и тот же статус: `Кольцо замкнуто. Активных узлов: 2`.

Громов яростно вбил команду запуска своей свеженаписанной утилиты, чтобы подключить третью машину к сети. Захрустел ИЗОТ, ища нужную дорожку на дискете.

На экране Громова мелькнуло: `Поиск кольца… Маркер захвачен. Узел 03 подключен`.

В ту же секунду экраны соседних машин синхронно моргнули. Строки статуса обновились, мгновенно подхватив нового соседа: `Кольцо замкнуто. Активных узлов: 3`.

— Видишь, Алексей Николаич? — Громов победно улыбнулся, кивая на мониторы. — Работает как часы!

* * *

В конце тихого коридора первого этажа человек с серой картонной папкой под мышкой дважды стукнул костяшками в дверь, обитую чёрным дерматином.