Холодный сквозняк гулял по длинным, вымощенным мраморной крошкой коридорам Московского института электронной техники. Пахло озоном, мастикой для пола и тем специфическим, чуть кисловатым запахом перегретого гетинакса, который безошибочно выдавал близость крупных вычислительных мощностей. Зеленоград жил в изолированном ритме.
Алексей убрал дискету в портфель, стоя в конце коридора возле запасной лестничной клетки.
Слава уже ждал там. Аспирант стоял у заиндевевшего окна, нервно теребя пуговицу вельветового пиджака. Услышав шаги, он резко обернулся, мазнув взглядом по пустой лестнице.
— Алексей Николаевич.
Морозов молча подошел ближе. Поставил на широкий каменный подоконник свой потертый кожаный портфель. Щелкнули металлические замки.
В этом углу, скрытом от глаз проходящих мимо доцентов и лаборантов, не было места долгим приветствиям. Летняя авантюра с копированием ядра операционной системы связала их надежнее любых официальных договоров.
Алексей извлек из недр портфеля тонкую серую картонную папку без маркировки. Протянул аспиранту.
Слава взял картон двумя руками, словно тот был хрупким стеклом. Осторожно открыл. В тусклом свете пасмурного ноябрьского дня на белых листах проступили ровные строки ассемблерного кода, густо пересыпанные математическими выкладками на полях.
— Что это? — Слава всмотрелся в первый лист.
— Дивиденды, — ровно ответил Морозов. — За летний риск в подвале машзала.
Аспирант перевернул страницу. Его глаза начали быстро бегать по строкам. Он был хорошим системщиком. Ему не требовалось много времени, чтобы уловить логику чужого кода. Губы Славы беззвучно зашевелились, проговаривая имена меток и переходов.
— Словарь? — аспирант нахмурился. — Вы ищете совпадающие последовательности байтов? Зачем?
— Для сжатия на лету, — Алексей застегнул портфель. — Вы вечно жалуетесь на нехватку дискового пространства на ваших машинах. Восьмидюймовые дискеты вмещают крохи. Этот алгоритм не хранит текст или данные целиком. Он использует скользящее окно. Если последовательность символов уже встречалась, код пишет не сами символы, а короткую ссылку: смещение назад и длину совпадения.
Слава замер. Он перевел взгляд с бумаги на Алексея, потом снова на бумагу.
В его мире сжатие данных сводилось к удалению лишних пробелов или примитивному кодированию Хаффмана, требующему двух проходов по файлу. Морозов же принес концепцию потоковой компрессии, упакованную в жесткие рамки восьмибитной архитектуры.
— Это же… — аспирант сглотнул. — Это удваивает емкость носителя. Без паяльника. Одной математикой. На восьмиразрядном кристалле оно успеет отработать?
— Я оптимизировал циклы поиска. Побитовые сдвиги вместо деления. Успеет. Я там примечания оставил, можешь ещё оптимизировать, если хочешь. Используй в своей диссертации. Или прикрути к системным утилитам.
Слава водил пальцем по строчкам, и в тусклом свете пасмурного дня его лицо казалось почти бледным от напряжения. Для советского инженера восьмидесятого года, воспитанного в парадигме жесткой экономии каждого байта, этот код выглядел как оптическая иллюзия, внезапно обретшая смысл. В условиях, когда министерства годами не могли наладить выпуск более емких носителей, а импортные дисководы считались немыслимой роскошью, изящная математическая абстракция становилась абсолютным оружием.
Морозов молча наблюдал за аспирантом, чувствуя холодное дыхание сквозняка из приоткрытой форточки. В воздухе висел слабый запах хлорки, мастики и влажной штукатурки — вечные спутники старых академических зданий. Здесь, в полутемном коридоре, происходил обмен валюты, ценнейшей любых позолоченных контактов и дефицитных микросхем. Чистой алгоритмической мысли.
Архитектура алгоритма разворачивалась перед Славой, разрушая его привычные рамки. Он привык мыслить физическими объемами — дорожками, секторами, магнитными доменами на ферролаковом покрытии. А теперь он видел, как ограничения жесткого физического мира элегантно обходятся силой логики.
Слава бережно, почти благоговейно закрыл папку.
— Спасибо.
Он оглянулся на коридор, откуда доносился нарастающий гул голосов.
— Алексей Николаевич, вас там ждут. И настрой плохой.
— Знаю.
— Нет, вы не понимаете, — Слава подался вперед, понизив голос. — Старые зубры подготовились. Председатель комиссии — ладно, он функционер. Но там сидят академики из отраслевых институтов. Они видели ваши тезисы по периферийному сканированию. Кулуары гудят. Они считают, что вы лезете в святая святых — топологию кристалла. Для них транзистор на кремнии — это штучный товар. Тратить его на ваши тестовые цепи… Они будут рвать.
Морозов поправил манжеты рубашки.
— Пусть рвут.
Он взял портфель и зашагал по коридору к тяжелым двустворчатым дверям главного зала заседаний.
Аудитория встретила его гулким академическим шумом.
Длинные дубовые столы шли полукругом, образуя амфитеатр. Полированное дерево тускло отсвечивало в свете мощных потолочных люминесцентных ламп. В воздухе висела мельчайшая меловая пыль.
Морозов прошел к трибуне. Опустил портфель на стул.
Он окинул взглядом зал. В первых рядах восседала номенклатура и ретроградные инженеры старой школы. Тяжелые очки в роговых оправах. Строгие темные костюмы советского кроя. Блокноты из плотной бумаги, раскрытые и готовые фиксировать ошибки докладчика.
Среди них, прямо по центру, сидел Валерий Константинович Савельев. Завкафедрой не сводил с Морозова тяжелого, мстительного взгляда — он явно не забыл унижения с перемычкой на макете и отобранными процессорами. Савельев приготовился к реваншу на своем поле, собрав тяжелую артиллерию из отраслевых институтов.
Взгляд Алексея скользнул выше. На самых задних, наименее освещенных рядах, сидели трое. Светлые рубашки, серые пиджаки. Никаких бумаг на столах. Непроницаемые лица. Люди майора Сергеева. Невидимый купол, под которым проект «Сфера» получил право на существование. Они не вмешивались в инженерные споры. Они наблюдали за эффективностью своих инвестиций.
Председатель комиссии, сухопарый мужчина с жесткой линией рта, сидевший по правую руку от Савельева, постучал карандашом по графину с водой.
— Товарищи. Продолжаем работу расширенного техсовета. На повестке дня — концепция тестирования больших интегральных схем. Докладчик — ведущий инженер Морозов. НИИ «Электронмаш». Время — пятнадцать минут.
Алексей открыл портфель. Достал свернутые в тугие рулоны синьки. Разложил их на наклонной поверхности трибуны. Никаких эмалированных щитов с колосьями. Здесь продавалась чистая архитектура.
— Добрый день, — голос Морозова прозвучал ровно, без попытки понравиться аудитории. — Текущий подход к проверке готовых кристаллов устарел. Мы тратим недели машинного времени, подавая тестовые векторы на внешние выводы микросхемы. При возрастающей плотности упаковки элементов этот метод ведет к слепым зонам. Мое предложение — технология встроенного самотестирования.
Он развернул первый чертеж.
— Мы внедряем дополнительные логические вентили и сдвиговые регистры непосредственно в структуру самого кремниевого кристалла. По периметру ядра. Они объединяются в последовательную цепь. Это позволяет загнать тест внутрь процессора и считать результат его работы изнутри, не завися от внешних выводов.
Зал взорвался.
Савельев в первом ряду ударил широкой ладонью по столу. Бумага в его блокноте подпрыгнула.
— Преступное транжирство! — рявкнул завкафедрой, вскакивая с места и торжествующе обводя зал взглядом.
— Вы в своем уме, Морозов⁈ — подхватил академик с жидкой сединой, сидящий рядом. — У нас в стране жесточайший дефицит чистого кремния! Процент выхода годных кристаллов и так плачевен. А вы предлагаете отдать пять… нет, семь процентов полезной площади кристалла под мертвую логику⁈
— Эта логика не участвует в вычислениях! — продолжал наступать Савельев, перекрывая гул. — Она просто лежит балластом! Каждый транзистор обязан работать на основную схему. Вы нарушаете базовые принципы топологического проектирования, утвержденные министерством. Где вы видели такие ГОСТы?
— Это диверсия против производственного плана. Мы бьемся за каждый микрон площади…
Морозов стоял у трибуны.
Он не пытался перекричать зал. Он просто слушал нарастающий гул, от которого едва заметно вибрировала крышка графина на столе. Эти люди защищали свой устоявшийся мир. Мир, где микросхема была вещью в себе, черным ящиком, который проверяли снаружи, тыкая щупами в позолоченные ножки.
Эти люди, чьи пиджаки пахли нафталином и табаком, оставались ремесленниками уходящей эпохи, выросшими на лампах и дискретных транзисторах. Каждая деталь тогда паялась вручную и имела неповторимый характер. Для них кристалл кремния был холстом.
Отдать часть этого шедевра под «мертвые» тестовые цепи казалось им не просто расточительством — это звучало как изощренное инженерное кощунство. Звенели ложечки в стеклянных стаканах с остывшим чаем, тяжело и гневно скрипели массивные дубовые стулья под весом возмущенных тел. Их ярость была искренней, рожденной из десятилетий работы в условиях тотального советского дефицита, когда Госплан выделял материалы по крупицам, а за каждый испорченный миллиметр подложки приходилось писать унизительные объяснительные.
Морозов физически ощущал плотность академического сопротивления. Спор о ГОСТах перерастал в столкновение двух непримиримых философий. Они мыслили категориями единичных, выстраданных шедевров, которые будут надежно работать в космосе или на атомных подлодках. А он пришел из мира конвейеров, массового потребления и безжалостной прагматики, где дешевле выбросить брак на раннем этапе, чем пытаться его вылечить.
Слава сидел в середине зала. Аспирант втянул голову в плечи, с тревогой глядя на трибуну. Стая рвала чужака.
Председатель комиссии не спешил звонить в колокольчик. Он дал академикам выпустить пар.
Люди в серых костюмах на галерке не шелохнулись.
Когда крики начали стихать, переходя в возмущенное ворчание, Морозов сделал шаг в сторону от трибуны.
Он подошел к краю огромной, растянутой на полстены зеленой доски. Взял из деревянного желоба крупный, неровный кусок мела.
Стук.
Жесткий, сухой удар мела по доске прозвучал как выстрел.
Стук. Стук. Стук.
Ритм. Агрессивный, безжалостный ритм. Алексей начал писать. Не абстрактные формулы.
— По пути сюда я видел ваш Изолятор брака, — голос Морозова легко перекрывал скрежет мела. — За бронированным стеклом у вас лежат тонны чистейшего золота и кремния. Вы считаете их мусором, потому что они не прошли тестовые прогоны на стендах. Но что такое ваш тест?
Морозов обвел мелом пустое пространство на доске.
— Ваш тест по ГОСТу — это требование абсолютного идеала. Если процессор не держит паспортные два мегагерца, вы отправляете его в утиль. А вы задумывались, что народному хозяйству не всегда нужен идеал?
Он начертил на доске классическую кривую нормального распределения — колокол Гаусса.
— Взгляните на физику процесса. Кристалл кремния выращивается неравномерно, легирующие примеси распределяются с микроскопическими погрешностями. Тот кристалл К580, который сбоит и виснет на двух мегагерцах, с вероятностью в девяносто процентов будет работать безупречно, если вы просто понизите тактовую частоту до одного мегагерца!
Алексей жестко заштриховал половину нарисованного колокола.
— Я даю гарантию. Для школьных компьютеров, для пультов станков с ЧПУ, для бухгалтерских табуляторов одного мегагерца хватит за глаза! Зачем вы пускаете эти процессоры под пресс? Промаркируйте их индексом «Б». Введите категорию «Ширпотреб». Продавайте вдвое дешевле! Вы прямо завтра утром, изменив лишь бумажную методику тестирования, превратите половину своего мусора в миллионы рублей чистой прибыли!
— Позвольте! — подал голос сухой мужчина из профильного главка, нервно поправляя галстук. — Мы не можем отгружать продукцию, не соответствующую утвержденным Техническим Условиям! Это прямое нарушение госстандарта, за это сажают!
— Так напишите дополнение к ТУ! — мгновенно парировал Морозов. — Вам не нужно перекраивать конвейер или закупать новые станки. Затраты на реализацию этой идеи — банка новой краски для штампа ОТК с буквой «Б» и поворот одного тумблера генератора частоты на вашем испытательном стенде. Ноль капитальных вложений. И уже послезавтра ваш завод перевыполнит план по выпуску ширпотреба.
Скрип стульев прекратился. Директора заводов, которых министерство ежеквартально душило планами и штрафами за перерасход драгметаллов, вдруг замерли. В их глазах холодное академическое раздражение начало стремительно вытесняться горячим, алчным блеском.
Но старая школа не сдавалась. Савельев, почувствовав, как зал уплывает из-под его контроля, вскочил, тяжело опираясь руками о стол.
— Допустим, частота! — выкрикнул он, и его голос разнесся под сводами зала. — Для процессорной логики это работает. А как быть с памятью⁈ Если в матрице ОЗУ или ПЗУ пробило хотя бы один транзистор — это мертвый чип! С него не прочитаешь информацию, в него не запишешь! Вы инвалида в схему ставить будете⁈ Вы и им торговать предложите⁈
Морозов ждал этого выпада. Он отвернулся к доске и крупно начертил прямоугольник, расчертив его пополам.
— Вы мыслите монолитными кристаллами, Валерий Константинович, а нужно мыслить банками адресации, — Алексей ударил мелом по правой половине прямоугольника и перечеркнул её крест-накрест. — Вот ваша микросхема памяти на четыре килобайта. Если у вас выгорел транзистор в правом банке, левая половина абсолютно здорова! Зачем выбрасывать всю микросхему?
Он провел от левой (чистой) половины жирную стрелку.
— Мы просто аппаратно отключаем старший бит адресации. Пережигаем одну перемычку или заземляем ножку прямо на печатной плате. Всё! Ваша «битая» микросхема на четыре килобайта за одну долю секунды становится идеально рабочей микросхемой на два килобайта. Назовите ее младшей моделью. Для периферии, контроллеров датчиков и кассовых аппаратов этого объема памяти — за глаза! Еще тридцать процентов вашего мусора становится ходовым товаром!
— И как вы себе это представляете технологически⁈ — саркастично выкрикнул кто-то с пятого ряда. — Переделывать линию корпусирования? Заказывать новую керамику под урезанный кристалл? Да мы на одной переоснастке разоримся, это съест всю вашу прибыль!
— Никакой переоснастки, — Морозов покачал головой, сохраняя ледяное спокойствие. — Кристалл идет в тот же самый стандартный корпус. Физический процесс производства чипа не меняется ни на микрон. Вы просто пишете в паспорте устройства: «Вывод номер такой-то подлежит обязательному заземлению». Инструкция для монтажниц на местах умещается в один абзац текста: откусить кусачками или припаять к земляной шине. Затраты завода на реализацию — ноль рублей ноль копеек.
По залу прокатился глухой ропот. Это был уже не шок. Это было осознание того, что они годами сливали в канализацию колоссальный ресурс, находясь в плену собственной дотошности и жестких регламентов. Директора уже перешептывались, прикидывая в уме цифры сэкономленных фондов.
— Но есть одна проблема, — Морозов вдруг понизил голос. Зал мгновенно стих, вслушиваясь в каждое слово. — Вы понимаете, сколько машинного времени на гигантских ЕС ЭВМ займет ручная проверка максимальной частоты и поиск битой половины у каждого бракованного чипа? Месяцы. У вас просто нет столько вычислительных мощностей и лаборантов, чтобы сортировать этот мусор вручную.
Алексей отступил на шаг. Указал куском мела на те самые первоначальные чертежи встроенной проверки, из-за которых сыр-бор и начался.
— И вот здесь, товарищи, на сцену выходит концепция периферийного сканирования и сигнатурного контроля. Если мы внедрим этот механизм хотя бы в опытную макроячейку, кристалл не расскажет вам человеческим языком всю свою биографию, но даст ответную последовательность: проходит тест или нет, где искать сбой и на какой частоте он повторяется. Вы автоматизируете сортировку.
— Но это перекройка всего ядра! — не выдержал академик с жидкой сединой, вцепившись в край стола. — Эти ваши пять процентов дополнительных вентилей заставят нас перерисовывать все маски, менять расположение критических блоков! Десятки чертежниц будут полгода заново разводить дорожки на рубилите! Работающий проект просто встанет!
— Поэтому начинать надо не с серийного процессора, — Морозов уверенно постучал по нарисованной схеме. — Сначала опытная макроячейка и тестовая рамка по периферии. Сдвиговый регистр ложится вдоль контактных площадок, но это не один мазок на шаблоне. Понадобятся дополнительные контакты, проверка таймингов, новая ревизия масок и стендовая отработка. Зато ядро серийного изделия мы не ломаем вслепую.
Морозов обвел аудиторию взглядом. Теперь его слушали иначе: не как выскочку, а как человека, который принес неприятный, но проверяемый расчет.
— Когда чипы начнут отдавать сигнатуру проверки прямо на пластине, мы сможем собрать статистику. Мы создадим карту повторяемых дефектов. Если контроль покажет, что восемьдесят процентов брака систематически идет в левом верхнем углу пластины — вы перестанете винить химиков за состав реактивов. Вы пойдете в цех и почистите линзу у конкретного фотолитографа в левом углу. Или замените там перегоревшую лампу. Точный, автоматический контроль оборудования силами самого продукта.
Морозов бросил огрызок мела в деревянный желоб. Звук прозвучал как точка в приговоре. Он достал из кармана платок и начал методично вытирать белую пыль с пальцев.
— Я даю вам инструмент, который не просто сортирует брак. Я даю вам инструмент, который превращает часть убытков в управляемый процесс. Если экономия миллионов рублей и драгоценного металла для вас — преступное транжирство кремния, то нам действительно не о чем больше говорить.
Гробовая тишина.
Слышно было только гудение люминесцентных ламп.
Старики молчали. Их учили спорить о физике полупроводников. Об уровнях легирования и паразитных емкостях. Их не учили спорить с экономикой конвейера. Морозов перевел спор с языка микронов, где они были богами, на язык себестоимости и рублей. Он наглядно показал абсолютную экономическую некомпетентность старого подхода.
Белая меловая пыль медленно оседала в лучах мощных потолочных светильников, кружась в неподвижном, спертом воздухе аудитории. На гигантской зеленой доске, исписанной резким, почти агрессивным почерком Морозова, не было ни одной сложной формулы из области физики твердого тела. Только базовая арифметика.
Алексей стоял у доски, методично стирая белые крошки с подушечек пальцев. Он чувствовал шершавую фактуру мела. В наступившей тишине отчетливо тикали большие настенные часы.
Лица маститых ученых в первых рядах изменились. Высокомерная снисходительность уступила место тяжелому, угрюмому молчанию. Всю жизнь они защищали диссертации о паразитных емкостях и тепловых пробоях, искренне считая себя вершиной научно-технической пищевой цепи.
На заднем ряду один из мужчин в сером костюме чуть наклонил голову, делая быструю пометку в узком блокноте. Сделка с Системой работала. Пока Морозов мог доказать финансовую и стратегическую выгоду — идеология старой школы шла под снос.
Слава в середине зала лихорадочно, до хруста ручки, переписывал формулы с зеленой доски в свою общую тетрадь. Глаза Славы горели восторгом человека, увидевшего крушение незыблемой империи.
Заседание, начавшееся как суд над выскочкой, плавно перетекло в рабочее обсуждение с неприятными цифрами. Морозов давно вышел за отведенные ему пятнадцать минут, но председатель не решался прервать разговор, пока директора заводов задавали вопросы по выходу годных и машинному времени. Он подробно развернул методологию встроенного тестирования, вскользь упомянув, что в западных корпорациях подобный подход уже внедряется и спасает колоссальные бюджеты на ранних этапах производства. Чтобы не оставлять проект висеть в воздухе, Алексей предложил сформировать межведомственную инженерно-техническую комиссию. Он твердо заявил, что готов в январе приехать в Зеленоград в полноценную командировку, составить первичный пакет технической документации, подготовить план опытной проверки и выступить в роли технического консультанта.
Председатель комиссии шумно прочистил горло.
— Гм. Цифры и перспективы… убедительные, товарищ Морозов.
Функционер мгновенно почувствовал смену вектора тяжести в зале. Он не стал ждать, пока старая гвардия найдет контраргументы. Бюрократ всегда инстинктивно примыкает к победителю.
— Экономический эффект налицо, — Председатель взял ручку. — Предлагаю зафиксировать концепцию периферийного сканирования как приоритетное направление для опытно-конструкторских работ следующего квартала. Морозову поручить формирование контактной инженерной группы для детализации полного цикла. Возражения?
Зал молчал.
— Принято. Протокол закроем сегодня. А вас, Алексей Николаевич, я попрошу сразу после собрания зайти к руководству. Будем оформлять бумажные договоренности по проекту и вашей январской командировке.
В коридоре было светло и суетливо. Техсовет выплеснулся из тяжелых дверей, разбившись на кучки.
Вчерашние непримиримые оппоненты подходили к Морозову. Сухие рукопожатия. Скупые кивки. Номенклатура фиксировала смену статуса.
Алексей отвечал на приветствия, не меняя выражения лица. Он знал цену этому формальному признанию. Сегодня они жмут руки, завтра напишут докладную о нарушении субординации.
Он отошел к высокому окну, выходящему во внутренний двор института.
Сбоку вынырнул Слава. Вместе с аспирантом, робко переминаясь, подошла стайка из пяти-шести молодых инженеров и лаборантов. У всех блестели глаза, кто-то сжимал в руках исписанные блокноты.
— Вы их сильно прижали цифрами, — выдохнул Слава, выступая вперед от лица своей маленькой делегации. — Они сперва искали, где вас сбить, а потом начали считать экономию. Я такое первый раз видел.
— Это была простая арифметика, — ровно ответил Алексей.
— Мы читали ваши тезисы по архитектуре, — с придыханием произнес худой парень в очках, стоящий за плечом Славы. — Про микро-ЭВМ. Мы тут… в общем, мечтаем собрать «Сферы-80» в нашей лаборатории. Для инженерных расчетов и моделирования схем. Чтобы не стоять в очереди к ЕС ЭВМ, а считать прямо на столе.
Морозов окинул взглядом этих молодых, голодных до настоящей работы парней. Кадровый резерв формировался прямо здесь, в коридоре, у каменного подоконника.
— Отличная цель, — кивнул Алексей. Он достал ручку, быстро набросал на вырванном из блокнота листке цифры и протянул парню. — Это мой рабочий номер во Владимире. Если комиссию окончательно одобрят, встретимся с вами в январе. Подготовьте пока список комплектующих, которые сможете достать через свои каналы.
Молодые инженеры закивали, бережно забирая листок, словно это был допуск к секретным архивам.
Слава дождался, пока товарищи чуть отойдут, оглянулся на проходящих мимо доцентов и резко расстегнул кожаные ремешки пухлого портфеля.
— Я ваш словарь сжатия еще почитаю, — быстро зашептал Слава. — Но у меня для вас тоже кое-что есть. Мы тут на днях… скажем так, получили доступ к одному западному носителю. Только-только сняли копию.
Из недр портфеля на свет появился черный пластиковый квадрат. Восьмидюймовая дискета. Массивная, неуклюжая, требующая бережного обращения.
Алексей протянул руку и взял носитель. Пластик был гладким и прохладным.
— Что там?
— Бомба, — глаза аспиранта лихорадочно блестели. — Западный табличный калькулятор под CP/M. Электронная таблица. Вы забиваете данные в ячейки, прописываете формулы, и если меняете одно число — она сама, автоматически пересчитывает весь лист. Вы понимаете?
Морозов смотрел на черный квадрат в своих руках.
Он понимал. В его времени это называлось Excel. Программа, без которой останавливалась жизнь любой конторы от Владивостока до Нью-Йорка. Здесь, в тысяча девятьсот восьмидесятом году, софт, способный автоматически пересчитывать балансы и планы без участия перфокарт и армий бухгалтеров, был абсолютным супероружием.
— Спасибо, Слава, — Алексей убрал дискету в свой портфель. Щелкнули замки.
Морозов кивнул. Он нащупал холодный металлический замок портфеля, проверяя, надежно ли он защелкнут. Дело было даже не в софте. Дискету можно скопировать.
Главное произошло прямо сейчас. Он смотрел на Славу, на перешептывающихся неподалеку ребят, и видел, как выстраивается горизонтальная сеть. Морозов перестал быть инженером-одиночкой с сомнительными идеями.
— Ещё увидимся. Со всеми, — Морозов крепко пожал руку аспиранту.
Он повернулся и зашагал по коридору к выходу из здания.
Колеса тяжело, с металлическим лязгом били на стыках рельс.
Поезд «Москва — Владимир» разрезал ночную темноту. За окном проносились редкие желтые огни полустанков, мгновенно растворяясь в морозной мгле.
Алексей сидел у окна. На кожаном портфеле, покоящемся у него на коленях, лежал черный квадрат восьмидюймовой дискеты.
Морозов смотрел на гладкий пластик.
В двадцать первом веке он бы скачал установочный файл электронной таблицы за долю секунды, не задумываясь о том, сколько человеко-часов вложено в этот код. Там это была банальная офисная утилита. Здесь, покачивающаяся на его коленях в такт движению поезда дискета представляла собой концентрат чистого преимущества. Инструмент, способный перевернуть работу советского Госплана. Вычислительная мощь, упакованная в наглядный интерфейс.
Черный квадрат из тонкого, гнущегося пластика казался обманчиво легким. Морозов провел большим пальцем по шершавой бумажной наклейке. В его прошлой-будущей жизни софт скачивался невидимыми потоками данных за мгновения. Здесь же, в восьмидесятом году, будущее имело физический вес, габариты и специфический запах магнитного слоя.
Мерный, убаюкивающий перестук колес поезда контрастировал с тем вихрем холодных расчетов, который разворачивался в голове Алексея. Он ясно представлял себе бескрайние, прокуренные кабинеты советских министерств, заставленные столами с деревянными счетами, громоздкими железными арифмометрами «Феликс» и гудящими калькуляторами. Целые армии учетчиц и инженеров сутками сводили балансы, вручную переписывая цифры из одних серых гроссбухов в другие. Любая ошибка на этапе планирования требовала полного, изнурительного пересчета многостраничных бумажных простыней.
Алексей прикинул план действий по прибытии. Нужно отдать дискету Громову. Пусть Женя прогонит код на их ядре МикроДОС, а Саша и операторы подготовят листинги и тестовые таблицы. Скорее всего, потребуется написать перехватчик видеовывода для работы с кириллицей — советские нормировщицы не будут вбивать формулы на английском. Громов справится как ведущий, но рутину надо сразу раздать людям.
Морозов убрал дискету обратно в кожаное нутро портфеля. Поставил его на пол, надежно зажав между ног.
Он чувствовал тяжелую мышечную усталость. Усталость инженера, который весь день собирал сложный механизм и наконец-то затянул последнюю гайку.
Алексей откинулся на жесткую спинку сиденья и закрыл глаза под мерный стук вагонных колес.