Алексей смотрел на два бланка телеграмм, лежащих поверх разложенных принципиальных схем. Вентилятор на подоконнике монотонно поворачивал голову из стороны в сторону, гоняя пылинки в косых лучах утреннего солнца, но прохлады в августовскую духоту не приносил. Бумага бланков была рыхлой, желтоватой, с криво напечатанными фиолетовыми буквами, от которых пахло свежей телетайпной мастикой. В этих скупых строчках без знаков препинания заключался приговор их последним неделям бессонной работы.

Орловский завод управляющих вычислительных машин и кишинёвский «Счётмаш» категорически отказывались внедрять новую прошивку в серийные экземпляры. Евгений только-только закончил оптимизацию своего микробейсика, выжав из скудного объёма ПЗУ всё до последнего байта, чтобы превратить базовую модель в ту самую, призовую. Но производственники включили глухую оборону.

Морозов с раздражением потёр переносицу. В его родном времени обновление программного обеспечения было рутиной. Нажал кнопку, скачал пакет по воздуху, перезагрузил устройство — и готово. Здесь же код был физическим объектом. Он отливался в кремнии, прошивался на специальных программаторах и вставлялся в цанговые панели. Для завода изменение хотя бы одного байта в прошивке означало катастрофу. Это требовало остановки конвейера, пересмотра технологических карт, вызова комиссий из министерства и долгих недель согласований нового ТУ. Ни один директор в здравом уме не пойдёт на срыв квартального плана ради того, чтобы вшить в машину полноценный язык программирования. Тем более что этот микробейсик потянул за собой переразводку печатной платы: вместо одной старой микросхемы ПЗУ теперь ставились две новые К573РФ2 и логический дешифратор.

Дверь приоткрылась, скрипнув несмазанной петлёй. В кабинет вошла Наталья Сергеевна, неся в руках внушительную стопку скоросшивателей, следом за ней вошли Липатов с тубусом под мышкой и Наташа Рогова, прижимающая к груди стопку отпечатанных на машинке брошюр. Наташа за последние недели практически переселилась в архив, переписывая «Руководство пользователя» под новые команды бейсика.

— Читали ответ из Орла? — глухо спросил Алексей, сдвигая телеграммы на край стола. — Они пишут, что замена одной микросхемы ПЗУ на три новых корпуса классифицируется как внесение изменений в конструкцию изделия. Требуют проведения полного цикла приёмо-сдаточных испытаний новой печатной платы. Это месяцы.

Наталья Сергеевна аккуратно опустила свои папки на свободный край стола. Она бросила мимолётный взгляд на телеграммы, сохранив ледяное спокойствие.

— Алексей Николаевич, вы мыслите категориями схемотехники, — спокойно произнесла она. — А заводы мыслят категориями плана, себестоимости и премий. Значит, мы не будем называть это изменением конструкции.

Липатов кивнул, извлекая из тубуса рулон кальки и раскатывая его поверх стола.

— Мы с Любой и Наташей подготовили полный пакет обновленной документации, — добавил конструктор, прижимая углы чертежа. — Да, топология памяти изменилась. Но посмотрите на блок питания! Мы выкинули цепи на минус пять и плюс двенадцать вольт. Потребляемая мощность снизилась, тепловыделение упало, а габариты самой платы остались идентичными до десятых долей миллиметра.

— Именно, — припечатала Наталья Сергеевна, вытаскивая из папки готовый бланк. — Мы оформим это не как добавление языка программирования, а как «технологическую оптимизацию цепей питания с сопутствующей модернизацией ПЗУ». По бумагам для завода это снижение себестоимости узла. Под это есть отличная лазейка в Положении о рационализаторских предложениях. Завод внедряет удешевление блока питания, а бейсик идет к этому бесплатным, сопутствующим «улучшением эргономических характеристик».

Морозов недоверчиво посмотрел на неё, затем на Липатова.

Работа закипела. Следующие несколько часов кабинет напоминал штаб перед наступлением. Наталья Сергеевна обложилась справочниками по делопроизводству, выверяя каждую запятую в сопроводительном письме. Её пальцы быстро и методично перелистывали страницы, выхватывая нужные пункты из многотомных инструкций министерства радиопромышленности. Липатов, вооружившись рейсфедером и тушью, заполнял извещения об изменениях, вырисовывая микроскопические сноски, доказывающие, что электрическая ёмкость шины данных не пострадала.

Алексей наблюдал за ними со смешанным чувством восхищения и лёгкого сюрреализма. Они буквально взламывали советскую бюрократическую машину её же собственным оружием.

Когда бумаги были готовы, начался телефонный этап. Наталья Сергеевна придвинула к себе тяжёлый карболитовый аппарат и начала крутить диск. Дозвонившись до главного технолога в Орле, она преобразилась. Её голос зазвучал с металлической, непререкаемой уверенностью человека, который звонит из Москвы, хотя она сидела в провинциальном Владимире.

Она сыпала номерами параграфов, ссылалась на директивы ЦК и мягко, но настойчиво вбивала в голову собеседника главную мысль: завод получил реальный шанс на спасение.

— Поймите, товарищ Зимин, — говорила она в трубку, слегка понизив голос, создавая иллюзию доверительной беседы. — Никто не заставляет вас переделывать техпроцесс. Извещение номер сорок два позволяет вам провести это как рационализаторское внедрение. Мы берём всю ответственность за документацию на себя. А ваш завод, внедрив улучшенный алгоритм, получает право подать заявку на премию за освоение инновационной продукции в рамках олимпийского года. Фонд заработной платы увеличится, а конвейер не остановится ни на минуту.

На том конце провода повисла долгая, напряжённая пауза. Морозов слышал сквозь мембрану трубки треск помех и тяжёлое дыхание технолога. Система ломалась под тяжестью аргумента о премии.

Система пошатнулась, но технолог сделал последнюю попытку отбиться.

— Допустим, премия, — хрипло донеслось из динамика. — А комплектующие? В спецификации новые РФ-вторые и логика. У меня лимиты Госплана под них не заложены! Мне ради ваших рацпредложений побираться идти?

Наталья Сергеевна победно посмотрела на Морозова и выдала главный козырь.

— Вам не придется искать фонды, товарищ Зимин. Мы отгрузим вам готовые, прошитые нашим кодом микросхемы памяти и дешифраторы напрямую, из резервов ДОСААФ по взаимозачету. Комплектация за наш счет. Ваше дело — только обновить маски печатных плат и запаять детали.

Треск помех в трубке сменился изумленным молчанием. Получить дефицитную комплектацию в обход неповоротливого Госснаба — от такого советские производственники не отказывались.

— Присылайте спецсвязью ваши чертежи, извещение и первую партию чипов, — наконец сдался голос из трубки. — Но если нормоконтроль министерства нас завернёт, я лично приеду к вам во Владимир разбираться.

Наталья Сергеевна аккуратно опустила трубку на рычаг. Липатов облегчённо выдохнул, промокая лоб носовым платком.

— Кишинёв обработаем по той же схеме после обеда, — констатировала она, собирая подписанные листы в ровную стопку и протягивая их Алексею. — Документы готовы к отправке, Алексей Николаевич. Можете передавать новые прошивки.

Морозов взял тяжёлую папку. Это была малая, невидимая миру победа. Ни один пользователь никогда не узнает, сколько чернил и нервов было потрачено, чтобы их машина загрузилась на пару секунд быстрее и смогла нарисовать окружность. Его команда научилась не просто выживать в этих условиях — они научились управлять ими.

* * *

После обеда лаборатория КБ-3 собралась у макета. На широком столе, опутанная лапшой из цветных проводов МГТФ, лежала основа их главной надежды — процессорный узел на керамическом кристалле.

Евгений сидел на табурете, сгорбившись над толстой общей тетрадью. Он безостановочно грыз колпачок ручки, бессмысленно глядя перед собой. Перед ним лежал ассемблерный листинг ядра операционной системы, который он привёз из Москвы.

Олег находился на другой стороне стола. Он методично прозванивал мультиметром цепи питания, изредка делая пометки в своём блокноте. Его задача заключалась в том, чтобы найти слабые места ещё до того, как они превратятся в дым и сгоревшие транзисторы.

Морозов вошёл в лабораторию, прикрыв за собой дверь. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и несколько секунд молча наблюдал за командой.

— Не сходится, — вдруг пробормотал Евгений, в сердцах бросая ручку на стол. Она покатилась и упала на пол с сухим стуком. — Ядро переписано. Базовая система ввода-вывода адаптирована под нашу архитектуру портов. Я могу загрузить командный процессор в оперативную память. Но мне неоткуда его грузить. Магнитофонная лента для этого не годится, Лёша. Кассетный интерфейс — это слепой, последовательный доступ. Операционка должна уметь произвольно читать любой сектор на носителе. Мне нужен дисковод. Критически нужен. Без него вся эта магия с прерываниями останется теорией на бумаге.

Алексей медленно подошёл к столу и сел напротив программиста. Он знал этот разговор наизусть, они возвращались к нему каждый день.

— Я связывался с Москвой вчера вечером, Женя. И по линии кураторов, и через министерские фонды.

— И? — Громов подался вперёд, в его глазах блеснула надежда.

— И ничего хорошего, — Морозов устало пожал плечами. — Восьмидюймовые накопители идут по спецраспределению. Они все расписаны под стойки ЕС ЭВМ на год вперёд. Кураторы клянутся, что выбили нам фонды на два устройства, но физическая отгрузка произойдёт не раньше середины октября. В лучшем случае.

Громов побледнел и откинулся на спинку табурета.

— Октябрь? — выдохнул он. — Лёша, к октябрю я забуду, как этот код работает. Мы остановились. У нас есть мозг, но нет памяти.

Олег отложил щупы мультиметра. Он внимательно посмотрел на Громова, затем перевёл прищуренный взгляд на Морозова.

— По официальной линии мы будем ждать до зимы, это к гадалке не ходи, — медленно произнёс Олег, потирая подбородок. — Но если нельзя войти через парадную дверь, нужно искать чёрный ход.

— И где у нас чёрный ход к дефицитной периферии? — скептически поинтересовался Алексей.

— В областном статистическом управлении, — спокойно ответил Олег. — У меня там один знакомый радиолюбитель в ВЦ работает. Мы с ним на коротких волнах часто пересекаемся. Так вот, он пару месяцев назад жаловался в эфире. Им по разнарядке спустили новенький болгарский накопитель ИЗОТ. Хотели прицепить к их стойке для архивации данных. А болгары прислали контроллер с другой ревизией разъёма. Местные спецы бились-бились, спалили пару микросхем в интерфейсе, плюнули и списали его по акту как неремонтопригодный.

Морозов выпрямился.

— Он списан? Физически уничтожен?

— В том-то и дело, что нет, — усмехнулся Олег. — Уничтожать такую бандуру — это возиться с драгметаллами, комиссиями. Он у них пылится в подсобке машинного зала под брезентом. Мёртвый груз, который числится на балансе как металлолом.

Громов мгновенно подобрался.

— Ты сможешь его восстановить? — спросил он Олега.

— Интерфейс перепаяю не глядя, — уверенно кивнул тот. — Вопрос в другом. Как нам его оттуда вытащить? Сисадмин, конечно, свой парень, но за просто так казённое имущество, даже списанное, отдавать не станет. Загреметь по статье за хищение никому не хочется.

Морозов задумчиво побарабанил пальцами по столу. Советская система дефицита породила идеальную экономику обмена. Деньги здесь не имели значения. Значение имел ресурс.

— Значит, предложим ему бартер, от которого он не сможет отказаться, — решил Алексей. — Что у них там в ВЦ постоянно горит и чего нет на складах?

Олег хмыкнул.

— Мелкая логика. Триггеры, инверторы. Они их жгут пачками, когда стойки обслуживают, а снабженцы везут замену месяцами.

— Понял, — Алексей выдвинул нижний ящик своего стола и достал оттуда картонную коробку, из которой извлёк несколько длинных пластиковых пеналов. — Держите. Пятнадцатая серия. К155ЛА3 и ЛН1. Чистое золото для любого ремонтника.

Олег бережно принял микросхемы, аккуратно завернул их в кусок плотной фольги, чтобы защитить от статики.

— Этого хватит, чтобы открыть дверь, — резюмировал он. — А чтобы дисковод благополучно вынесли через проходную без лишних вопросов, понадобится смазка для связок.

Громов молча подошёл к своему шкафчику, порылся за стопками старых журналов и извлёк на свет пузатую бутылку армянского коньяка. Три звезды. Напиток хранился для особого случая, и этот случай явно наступил.

Морозов молча смотрел на эти сборы. То, что создание передового компьютера зависело от бутылки коньяка и горстки микросхем, переданных из-под полы, вызывало у него глухое раздражение.

— Действуйте, — скомандовал Морозов. — Машину я вам выпишу через дежурного. И без ИЗОТа не возвращайтесь.

* * *

Вычислительный центр областного статистического управления встретил Евгения и Олега глухим, подавляющим шумом. Это было не просто помещение, это был храм советской кибернетики. Просторный зал с высокими потолками был полностью заставлен стальными шкафами ЕС ЭВМ, выкрашенными в унылый серо-голубой цвет. Под фальшполом из толстых плит скрывались километры силовых кабелей, отчего пол слегка вибрировал под ногами.

Воздух здесь был пересушен промышленными кондиционерами и насквозь пропах характерным ароматом озона, горелой пыли и бумажной крошки от перфокарт. Вдоль стен тянулись стеллажи с бобинами магнитных лент, похожими на круглые коробки для киноплёнок. Шум десятков мощных вентиляторов сливался в единый низкочастотный гул, заставлявший людей переговариваться на повышенных тонах.

Олег уверенно лавировал между гудящими стойками, ведя за собой Евгения. Громов прижимал к груди старый портфель, в недрах которого покоился их обменный фонд.

Они нашли нужного человека в дальней каморке, примыкающей к машзалу. Местный инженер, имени которого Евгений так и не узнал, сидел за заваленным обрезками проводов столом и уныло ковырял паяльником какую-то плату. Это был типичный технарь средних лет, одетый в застиранный синий халат с въевшимися пятнами канифоли. Под глазами инженера залегли глубокие тени, он смотрел на вошедших исподлобья.

— Здорово, коллега, — Олег первым перешагнул порог, протягивая руку. — Я Тимофеев, мы с тобой на двадцати метрах на прошлой неделе связи обсуждали.

Инженер медленно отложил паяльник, прищурился, узнавая голос, и нехотя пожал протянутую ладонь.

— А, конструкторы пожаловали, — проворчал он, вытирая руки о подол халата. — Какими судьбами в наше царство перфораторов?

Громов шагнул вперёд, ставя портфель на край стола. Он решил начать без долгих вступлений. Инженерная солидарность была хорошим фундаментом, но конкретика работала лучше.

— Мы слышали, у вас тут мёртвым грузом болгарский пациент лежит, — негромко сказал Евгений, стараясь перекричать гул машзала, доносившийся из-за двери. — Дисковод. Тот самый, что с вашей ЕС не подружился.

Лицо инженера мгновенно закрылось. Он бросил настороженный взгляд на дверь, затем снова на незваных гостей.

— Лежит, — сухо ответил он. — Списан по акту в утиль. Контроллер спалили к чертям, запчастей нет. А вам-то он зачем? Это кусок железа весом в пуд.

— У нас есть для него применение, — вмешался Олег, прислоняясь к косяку. — Мы свою архитектуру строим. Нам как раз механика нужна, а электронику мы свою соберём. Пойми, у вас он пойдёт под пресс или будет гнить в подсобке десятилетиями. А у нас он задышит.

Инженер усмехнулся, покачав головой.

— Ребята, вы вроде умные люди. Списанное имущество — это всё равно имущество. Я его вам отдам, а завтра ревизия. И что я им покажу? Пустое место под брезентом? Меня первый отдел на британский флаг порвёт.

Евгений не произнёс ни слова. Он просто щёлкнул замками портфеля, достал из него плотный фольгированный свёрток и положил на стол перед инженером. Затем, помедлив секунду, извлёк бутылку коньяка и поставил её рядом.

Стекло глухо звякнуло о столешницу. Инженер перевёл взгляд с коньяка на микросхемы.

— Акт об утилизации я ещё в прошлом месяце подписал, — пробормотал он, быстро накрывая свёрток старым журналом учёта, а бутылку пряча в ящик стола. — По бумагам его уже переплавили на тракторном заводе. Пойдёмте, грузчики.

Они прошли в тёмную подсобку, заваленную коробками с перфолентой и сгоревшими блоками питания. В углу, накрытый пыльным брезентом, возвышался куб. Инженер сдёрнул ткань, и взору Евгения предстал он — болгарский накопитель на гибких магнитных дисках ИЗОТ.

Он выглядел монументально. Размером с хорошую микроволновую печь, с массивной алюминиевой лицевой панелью, на которой красовалась широкая горизонтальная щель для восьмидюймовых дискет и массивная пластиковая клавиша выброса. Корпус был выкрашен в цвет слоновой кости, покрытый сетью мелких царапин.

— Берите. Только через чёрный ход, к дебаркадеру, — скомандовал инженер. — Там вахтёр свой, я предупрежу. Вон в той коробке техническое описание и пяток чистых болванок. Бонус за понимание.

Евгений и Олег подошли к аппарату с двух сторон. Громов просунул руки под холодное металлическое днище.

— Взяли! — скомандовал Олег.

Они оторвали дисковод от пола, и Евгений едва не охнул. Аппарат весил не меньше двадцати пяти килограммов. Внутри скрывался огромный трансформатор блока питания, литой силуминовый каркас и тяжелый механизм позиционирования головок. Каждое движение отдавалось болью в пояснице.

Они тащили этот угловатый, режущий руки кусок металла по узким техническим коридорам, стараясь не задеть стены. Запах машинного зала постепенно сменялся запахом улицы и выхлопных газов. У дебаркадера их ждал служебный уазик.

Когда они наконец с грохотом опустили ИЗОТ на железный пол кузова, Евгений прислонился к борту, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Его руки дрожали от напряжения, но Громов довольно улыбался. Они сделали это. Они добыли память для своей машины.

* * *

Летние сумерки уже густо окрасили окна лаборатории в синий цвет, когда тяжёлый металлический лязг возвестил о прибытии добычи. Дверь распахнулась, и красные, потные Громов и Тимофеев внесли дисковод в помещение, водрузив его прямо в центр макетного стола, потеснив осциллографы.

Морозов и Люба Ветрова подошли ближе. Люба во все глаза смотрела на массивный кремовый корпус. Для советского инженера начала восьмидесятых гибкий магнитный диск был сродни инопланетной технологии, чудом, о котором читали в переводных статьях, но редко видели вживую.

— Какой же он… огромный, — выдохнула Люба, осторожно проводя пальцами по холодному металлу лицевой панели. Она заглянула в тёмную щель приёмника. — И пахнет машинным маслом.

— Это ИЗОТ, Любочка. Он должен работать в стойке и пережить ядерный удар, — усмехнулся Олег, разминая затёкшие плечи. — Ну что, Алексей Николаевич. Груз доставлен. Переходим к реанимации?

Морозов кивнул, его глаза блестели от инженерного азарта. Он тоже соскучился по настоящему, железячному делу после возни с бумагами и ГОСТами.

Работа началась немедленно. Люба развернула на столе техническое описание, напечатанное на жёлтой бумаге с расплывающимися буквами. Она быстро переводила взгляд со схемы на торчащие из задней панели дисковода разъёмы.

— Так, питание здесь стандартное, требуется пять и двадцать четыре вольта для шаговых двигателей, — командовала она, указывая карандашом на выводы. — Олег, тащи силовой блок от старого стенда, наш макетный такую нагрузку не вытянет. Женя, давай шлейф интерфейса.

Олег быстро подтащил тяжёлый лабораторный блок питания, начал зачищать толстые медные провода и накидывать их на клеммы накопителя. Евгений тем временем аккуратно, стараясь не погнуть нежные контакты, вставлял самодельный плоский шлейф в разъём на плате контроллера, который они собрали накануне.

Алексей наблюдал за их слаженной работой. Это был танец, в котором каждый знал свою партию. Запахло канифолью — Олег намертво припаивал землю к шасси дисковода.

— Готово, — наконец произнёс Тимофеев, откладывая паяльник. — Питание заведено. Логика подключена к системной шине.

Евгений достал из картонной коробки чёрный квадрат восьмидюймовой дискеты. Он держал её благоговейно, за самые края, словно хрустальную пластину. Щёлкнув массивной клавишей, он открыл дверцу дисковода, плавно вдвинул дискету внутрь и с силой опустил рычаг вниз, фиксируя носитель.

— Подаю питание, — негромко сказал Морозов и щёлкнул тумблером на силовом блоке.

Внутри ИЗОТа проснулся мощный асинхронный двигатель. Дисковод загудел, сначала низко, затем набирая обороты, пока звук не превратился в ровный, уверенный рокот. На лицевой панели загорелся красный светодиод.

Громов набрал несколько команд на клавиатуре терминала, подключённого к макету процессора.

Раздался резкий, грубый треск — трак-трак-трак. Шаговый двигатель позиционировал магнитные головки, передвигая их по поверхности диска. Звук был громким, механическим, он отдавался вибрацией по всему столу.

На зелёном экране терминала мигнул курсор, и медленно, символ за символом, побежали строки. Машина считывала тестовые сектора.

— Читает, — прошептал Громов, впившись взглядом в монитор. — Ошибок позиционирования нет. Лёша, он читает произвольные сектора! Дайте мне пару дней, и я перенесу сюда загрузчик. У нас будет настоящая, полноценная дисковая операционная система. Я разверну здесь такую архитектуру…

— Подожди радоваться, Женя, — голос Морозова прозвучал неожиданно сухо, разрушая магию момента. Он подошёл вплотную к столу, глядя на гудящий дисковод, а затем перевёл взгляд на пустую макетную плату, предназначенную для видеоконтроллера. — Система будет работать. Но у нас впереди стена, о которую мы можем разбить лбы.

Все обернулись к нему. В лаборатории стало тихо, если не считать рокота вращающегося шпинделя.

— Битва за ПДП, — произнёс Алексей, чеканя каждое слово. — Прямой доступ к памяти.

Громов нахмурился, не до конца понимая, к чему клонит ведущий инженер. А вот Олег Тимофеев, отвечающий за вывод изображения на телевизор, медленно кивнул, его лицо стало серьёзным.

— Смотри, Женя, — Морозов взял кусок мела и подошёл к небольшой доске на стене. Он быстро нарисовал три квадрата: Процессор, Память и Видеоконтроллер, соединив их одной толстой линией. — У нас единая системная шина. Это красиво, это элегантно. Твоя операционная система живёт в оперативной памяти. Но там же, в этой самой памяти, будет лежать и видеобуфер — та самая картинка, которую мы хотим показывать на экране.

Он постучал мелом по квадрату Видеоконтроллера.

— Чтобы картинка на кинескопе была стабильной, без мерцаний и снега, электронный луч телевизора должен отрисовывать её пятьдесят раз в секунду. Беспрерывно. Это значит, что видеоконтроллер Олега будет постоянно, зверски требовать доступа к памяти, чтобы прочитать байт пикселей и выплюнуть его на экран.

— И в чём проблема? — пожал плечами Громов. — Пусть читает в свободные такты процессора.

Олег горько усмехнулся, скрестив руки на груди.

— В том-то и проблема, физик-теоретик, что луч кинескопа не умеет ждать, — резко ответил тестировщик. — Телевизору плевать на то, что твой процессор в этот момент вычисляет синус или грузит сектор с дискеты. Если я не отдам байт видеоинформации строго в нужную наносекунду, луч уйдёт дальше, и на экране вместо текста появится рваная дыра. Снег. Помехи. Чтобы картинка стояла как влитая, я должен захватывать шину наглухо.

— Захватывать шину? — Громов возмущённо вскинул голову. — Если ты будешь постоянно дёргать сигнал HOLD и отбирать у ядра шину для своей картинки, процессор будет простаивать! Моя операционка превратится в черепаху. Обращение к дисководу будет прерываться, тайминги интерфейса съедут. Динамика чтения рухнет! Ты не можешь просто так отбирать машинные такты у системы!

— А ты не можешь заставить пользователя смотреть на мерцающее месиво вместо нормального текста! — голос Олега сорвался на крик. Он шагнул к программисту, нависая над ним. — Без стабильного вывода твоя гениальная операционка — это вещь в себе! Кому нужен твой код, если его невозможно прочитать на экране? Я заберу у твоего процессора столько тактов, сколько требует физика развёртки!

— Тогда я напишу обработчик прерываний, который будет блокировать твой контроллер на время дисковых операций! Экран будет гаснуть на пару секунд, пока идёт загрузка, зато я не потеряю данные!

— Гаснуть экран? Да тебя любой нормоконтроль за такой интерфейс на куски порвёт!

Они стояли друг напротив друга, покрасневшие, готовые вцепиться друг другу в глотки из-за наносекунд и машинных тактов. Это было лобовое столкновение двух концепций — логики программного кода и физики аналогового сигнала.

Люба испуганно переводила взгляд с одного на другого, не решаясь вмешаться.

Морозов стоял у доски, молча наблюдая за вспыхнувшим конфликтом. Он знал, что этот момент настанет. Это было классическое архитектурное «бутылочное горлышко» любой микропроцессорной системы первого поколения. Найти компромисс между скоростью вычислений и качеством картинки на одной шине было сложнейшей инженерной головоломкой.

ИЗОТ продолжал гудеть на столе, равнодушный к человеческим страстям. Красный светодиод тускло мерцал в полутьме лаборатории. Алексей смотрел на гудящий металл и понимал, что битва за ресурсы шины только что началась. И если они не найдут изящное аппаратное решение, этот конфликт разорвёт проект изнутри быстрее, чем любые партийные бюрократы.