Десять часов в кузове КАМАЗа стали для нас своеобразным чистилищем – переходной гранью между прошлой, условно упорядоченной жизнью и новой непредсказуемой реальностью.

Мы болтались в металлическом чреве грузовика, как горох в погремушке. Дыхание двадцати с лишним человек превратило воздух внутри в густой, спёртый воздушный рассол, пахнущий потом, сигаретами и дымом выхлопных газов. Лавки были демонтированы, так как места катастрофически не хватало. Кто-то сидел на своих рюкзаках, поджав ноги, кто-то лежал прямо на холодном, вибрирующем полу.

И тут Леший, наш командир отделения, проявил чудеса армейской смекалки. Откуда-то из недр кузова он извлёк старый, протёртый матрас, пахнущий пылью и чужими жизнями.

– Паря, это трофейный? – хрипло пошутил Лис, наш главный весельчак и балагур.

– Остатки роскоши из «Патриота», – невозмутимо ответил Леший.

Вчетвером – я, Леший, Лис и Косой – мы улеглись на этом спасённом островке комфорта поперёк кузова, устроив ноги на голом, покрытом грязью полу. Это был первый, крошечный акт обустройства нашего быта на войне. Каждый ухаб, каждая кочка отдавались в наших позвоночниках глухим стуком, но это было всё же лучше, чем сидеть на железном днище.

Ночь застала нас в пути. Сквозь брезентовые пологи кузова была видна лишь непроглядная, бархатная тьма, изредка разрываемая одинокими огнями забытых богом деревень. Мы дремали, просыпаясь от резких торможений или далёких, приглушённых взрывов. Никто не говорил о том, что ждёт впереди. Каждый вёл свой внутренний диалог со своими страхами и сомнениями.

И вот глубокой ночью заскрипели тормоза, и грузовик со скрежетом остановился.

Водитель, высунувшись в окошко, рявкнул: «Приехали, выгрузка! Быстро и тихо!»

Кузов откинулся, и на нас пахнуло холодным, влажным воздухом, пахнущим прелой листвой, мокрой землёй и чем-то ещё – сладковатым, пыльным ароматом подсолнечника.

Мы стояли в узкой, тёмной посадке, зажатой с двух сторон бесконечными, чёрными полями, где, как немые стражи, торчали высохшие стебли.

– Отделения, по местам. Восьмёрка, на выход, – команда прозвучала негромко, но была меткой, как удар клинка.

Наша «великолепная восьмёрка» разведчиков, как по команде, выпрыгнула из кузова на размокшую землю. Следом на грязь с глухим стуком полетели наши рюкзаки, ящики с патронами, сапёрные лопатки. С неба моросил мелкий, назойливый дождь. Его монотонный звон стал саундтреком к нашему первому боевому дню.

Без лишних слов, мы, как тени, рассосались вглубь посадки и залегли в круговую оборону. Включилась мышечная память, вбитая офицерами ССО: бесшумно, из положения лёжа мы начали ковырять сырой, податливый чернозём сапёрными лопатками, выгрызая первые ячейки.

И тут мир взорвался. Сначала ослепительная вспышка где-то совсем рядом, осветившая на мгновение всё поле каким-то сюрреалистичным белым светом. Потом оглушительный, животворящий грохот, от которого земля содрогнулась, и нещадно зазвенело в ушах. Заколебался, завыл воздух, густо и плотно ударил по лёгким. Будто внезапно сам ад разверзся и обрушил на нас всю свою ярость. Серию за серией. Грохот стоял такой, что казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Это били наши самоходные артиллерийские установки, скрытые в соседней посадке.

Я видел, как побелели лица ребят, как вжались в землю их спины. Нужно было сломать этот первобытный парализующий страх.

– Братцы! – крикнул я, стараясь перекрыть рёв канонады. – Не пугайтесь! Это салют в честь нашего приезда! Приветственный артиллерийский залп!

В темноте кто-то нервно, с надрывом рассмеялся. Этот «салют» стал для нас настоящим, суровым крещением огнём. Война перестала быть абстракцией. Она пришла, и пришла с грохотом.

* * *

Ночь прошла в лихорадочном напряжении. Мы организовали боевое дежурство, по двое ходили патрулём вдоль опушки, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в каждый шорох. Дождь к утру прекратился, и мы, наконец, смогли рассмотреть друг друга и наше новое «владение».

Нас было восемь. Проверенные товарищи: Леший, Лис, Косой и я, Тихий. И наша новая семья:

Механ – позывной я дал ему сам, узнав, что он на гражданке был водителем-механиком. Спокойный, с умными руками.

Бес – этот позывной ему тоже дал я, маленький, юркий парень с вечно горящими озорными глазами и острым языком, любивший шутить, как чертёнок, даже в самые неподходящие моменты.

Кипиш – наш пулемётчик, вечный двигатель. Вокруг его «Пекла» всегда кипела жизнь и суета.

Бодрый – снайпер, его винтовка была увешана тактическими обвесами так, что напоминала новогоднюю ёлку. Сам он был молчалив и сосредоточен.

Утром нашу «восьмёрку» пополнил ещё один боец – мощный, молчаливый парень с медвежьей походкой, представившийся просто: Медведь.

Теперь нас стало девять. Полный комплект. Вся наша разведывательная семья была в сборе.

Полк мобилизованных занял вторую линию обороны в Сватовском и Кременном районах Луганской области. Вверенный участок растянулся на 35 километров по фронту. Все окрестные посадки под завязку были нашпигованы солдатами.

Мы познакомились с соседями артиллеристами – весёлыми и уставшими парнями, пахнущими порохом и соляркой; с ребятами из подразделения радиоэлектронной разведки – серьёзными, немного отрешёнными технарями с антеннами, торчащими из их укрытий. Они были «кадрами», воюющими с первых дней. Их рассказы были лишены романтики и полны суровой воинской правды.

– Противник смотрит на вас со спутников, ребята, – предупредил нас старший группы РЭБ, капитан с умными и пронзительными глазами. – Каждая новая куча земли, каждый дымок от костра – мишень. Живите тихо. Копайте глубоко.

И мы начали копать. Поняли сразу: выжить здесь – значит слиться с землёй. Сначала – временное укрытие, продолжая нести боевое дежурство. Потом, получив первую передышку, принялись за капитальный блиндаж.

Мобильной связи не было, но офицеры РЭБ, проникшись к нам симпатией, дали доступ к своей спутниковой тарелке «Ростелекома». Это был наш первый луч связи с «Большой землёй».

Мы тут же связались с домом. Наши просьбы были конкретными и дельными: стройматериалы, утеплитель, плёнка, брус, доски, инструмент, генератор, бензопила. И, конечно, попросили такую же, как у «рэбовцев», тарелку.

Снова, как и тогда в «Патриоте», народная поддержка не заставила себя ждать. Цепочка добра протянулась от наших семей и друзей через сотни километров, и уже через две недели у нас было всё необходимое для стройки и своя собственная спутниковая связь.

И здесь мой гражданский опыт инженера-строителя и прораба оказался бесценным. Леший, как командир отделения, человек действия, а не чертежей, быстро смекнул, что организация масштабного строительства – не его конёк. Однажды вечером, глядя на мои эскизы, начертанные в тетрадке, он, положив свою руку мне на плечо, сказал: «Тихий, тут я твой подчинённый. Рули». Это было высшее проявление доверия. Я стал мозгом и мотором нашей «стройки века».

Через месяц наша серая, ничем не примечательная посадка преобразилась. Под землёй, на глубине трёх с половиной метров, красовался настоящий подземный замок – блиндаж 6х7 метров. Внутри – прочные нары для всех, стол, сколоченный из ящиков, полки для личных вещей. В ста метрах, замаскированный под кочку, был выкопан образцовый туалет.

Но главной нашей гордостью, нашим символом сопротивления унынию, была баня. Деревянная, просторная, 6х3 метра, тщательно укрытая маскировочными сетями и ветками. Слух о «бане разведчиков» пронёсся по всему участку фронта со скоростью лесного пожара. К нам, как паломники, потянулись не только свои из роты, но и соседи-артиллеристы, связисты.

А однажды, к нашему изумлению, заглянули двое серьёзных мужчин в безымянной форме. Как оказалось, офицеры особого отдела ФСБ. После хорошего пара, за кружкой крепкого чая, их строгие лица смягчались, и они, не нарушая секретности, делились с нами ценными, горькими наблюдениями о тактике противника. Эти беседы стали настоящим сокровищем, которое я, разумеется, унесу с собой.

Открылось ещё одно наше «ноу-хау». Бес, наш вечный шутник, оказался в прошлом поваром одного из московских ресторанов. В его руках стандартный армейский паёк превращался в кулинарные шедевры.

Он с упоением колдовал над походной кухней, которую мы оборудовали в стороне, тщательно замаскировав, чтобы дым не выдавал наше расположение с воздуха.

У нас был хороший общий друг Красавчик, личный водитель заместителя командира полка по тылу на уазике. Он стал нашим проводником в мире армейского снабжения, помогая с доставкой всего необходимого.

Мы «выбили» ёмкости для воды на 1000 литров, и раз в неделю к нам, как по расписанию, приезжала полковая водовозка. Проблема воды, этот бич окопной жизни, была решена.

Венцом нашего инженерного творчества стала система видеонаблюдения. Мой старый друг Павел, узнав о наших нуждах, прислал целый комплект камер с датчиками движения и ночным видением. Мы расставили их по периметру посадки, и теперь в нашем блиндаже на небольшом мониторе видели любое движение в радиусе трёх километров. Особенно чётко ночью. Это давало невероятное чувство контроля. Но, несмотря на электронных стражей, живое боевое дежурство никто не отменял.

В округе про нашу позицию с уважением и лёгкой завистью говорили: «Барвиха-Лакшери». Мы лишь усмехались. Наша «роскошь» была роскошью выживания, оплаченной потом и тяжёлым трудом.

Мысленно мы уже вписали артиллерийские дуэли в ритм своих дней, но с каждой новой разрывной дробью сердце всё так же сжималось от старого, неукротимого страха. Наши САУ, стоявшие неподалёку, периодически изрыгали свои огненные залпы. Враг неизменно отвечал, и свист приближающихся 155-мм снарядов стал для нас таким же знакомым звуком, как крики птиц. При первых звуках «прилёта» мы бросались в наше надёжное подземное укрытие, прижимаясь к прохладным, спасительным земляным стенам и, затыкая уши, считали прилёты.

Спустя месяц относительно налаженного быта нас, наконец, стали привлекать к нашей прямой работе – разведке.

Командиром нашего взвода был старший лейтенант с позывным Мажор. Когда-то он окончил Рязанское десантное училище, но что-то не заладилось со службой в мирное время. СВО призвала его обратно, как и нас.

Взвод состоял из 24 разведчиков, разбитых на три отделения. Мажор, человек умный и прагматичный, быстро разглядел во мне не просто бойца, а человека с армейским опытом и холодной головой. Для первой вылазки он набрал смешанную группу из семи человек и попросил меня пойти его заместителем.

Задачи были по меркам войны не смертельные, но оттого не менее нервные: поиск старых схронов между линиями обороны, знакомство с соседями-«затворниками» и, главное, выявление следов диверсионных групп. Главные опасности подстерегали не в виде пуль, а под ногами – мины-ловушки, растяжки. И с неба, в виде внезапного миномётного прилёта.

Первый выход всегда самый страшный. Я видел, как у ребят подрагивают руки, как они слишком часто и глубоко дышат. Я шёл первым своим спокойным бесшумным шагом, подавая пример другим. «Смотрите под ноги, слушайте лес, дышите ровно», – повторял я им, как когда-то офицеры ССО повторяли нам. Моя уверенность была заразительной. Я был их якорем в этом море неизвестности.

Мы находили в глухих посадках удивительные подразделения – «забытых» добровольцев, сидевших там с самого начала СВО. Они обросли бородами, обжились в землянках и, казалось, отрезали себя от внешнего мира, даже когда фронт ушёл вперёд. Мы фиксировали их координаты и докладывали командованию. Иногда наши маршруты пролегали совсем близко к самой ЛБС. На брошенных, изрытых воронками позициях мы находили трофейное оружие, оставленные боеприпасы. Возвращаясь в полк с такими находками и историями «с переднего края», мы в глазах тыловиков выглядели настоящими героями, бывалыми волками. Наша рота, благодаря фундаментальной подготовке с инструкторами ССО, и правда сильно выделялась и физподготовкой, и тактической грамотностью, и, что важнее всего, моральным духом.

Дронов тогда ещё было мало, и наша «классическая» пешая разведка была крайне востребована.

Однажды в одной из дальних посадок мы наткнулись на солдат из другого полка мобилизованных. Они сидели на пять километров ближе к ЛБС. Моральное состояние их было крайне удручающим. Уныние и апатия читались в потухших глазах.

Один парень лет двадцати пяти, сгорбившись у своего окопа, с явным вызовом спросил меня:

– Зачем мы тут воюем, а? Можно ведь нанять каких-нибудь мигрантов, контрактников подешевле… Зачем нам-то гибнуть?

Его слова, полные пораженческого отчаяния, повисли в воздухе. Я посмотрел на него, на его товарищей, и что-то внутри меня перевернулось. С его стороны это была не просто жалоба. Это был симптом болезни, разъедающей воинский дух.

– Знаешь, – начал я тихо, но так, чтобы слышали все вокруг, – в Древнем Риме когда-то думали точно так же. Свои граждане, патриции, не желая служить, предпочитали платить варварам, чтобы те воевали за них. И в один прекрасный день эти самые варвары спросили себя: а зачем брать деньги, если можно прийти и забрать всё? И они пришли. И разрушили величайшую империю, которая когда-либо существовала. Цивилизация рухнула не от меча врага, а от равнодушия и трусости своих же граждан.

Я помолчал, давая словам улечься.

– Мы здесь не потому, что нас заставили. Мы здесь потому, что это НАША земля. И защищать её – НАША честь и НАШ долг. Не наёмников. Не мигрантов, а нас.

Воцарилась тишина, тяжёлая и напряжённая. Потом кто-то из них, старший, с сединой в висках, тихо произнёс:

– Братан… Останься, посиди с нами. Чаю попей…

Им, этим измотанным и потерявшим веру парням, отчаянно не хватало не приказа, а простого человеческого слова, ободрения, уверенности в том, что их жертва не напрасна.

* * *

В феврале по полку прошёл приказ: объявлялся добровольческий набор в штурмовые подразделения. Те самые, что шли на острие атаки в Бахмуте и в других горячих точках. Это был вызов. Вызов нашей совести, нашему мужеству. Сидеть в относительно безопасной «Барвихе», пока другие гибнут в горниле уличных боёв, теперь казалось неправильным.

Вечером мы вчетвером – Леший, Лис, Медведь и я – сидели в блиндаже. Гудел генератор, на столе стоял недопитый чай.

– Я пойду, – первым нарушил молчание Леший. Его слова были не вызовом, а констатацией факта.

– И я, – тут же отозвался Лис, стараясь скрыть волнение под привычной бравадой.

Медведь лишь молча кивнул, его мощный кулак сжался.

Я посмотрел на них. Мы были братьями. Если они идут, моё место с ними.

– Запишите меня, – тихо, но уверенно сказал я.

Мы подали рапорты. Неделю мы жили в напряжённом ожидании, мысленно готовясь к переходу в настоящий ад.

Но пришёл ответ, холодный и бюрократичный:

Нас троих не отпустили. Чувство было двойственным: горькое облегчение от того, что избежал «бахмутской мясорубки», и щемящее чувство вины перед Медведем. Мы проводили его молча, троекратно обнявшись.

– Служи, братан. Возвращайся, – хрипло сказал Леший.

Медведь лишь кивнул в ответ, взваливая на плечо свой нехитрый скарб, и ушёл к поджидавшему его уазику. Мы смотрели ему вслед, понимая, что провожаем его в другое измерение этой войны, куда дороги нам пока не было.

А потом пришла ещё одна, на этот раз счастливая, но оттого не менее горькая для нас весть. У Косого, оказалось, дома остались трое несовершеннолетних детей. Его жена, отчаявшись, написала заявление через военкомат с прошением о его досрочной демобилизации как многодетного отца.

Косой был столпом нашего отделения. Так его мудрость и спокойствие не раз выручали нас. Мы знали, как он тоскует по детям, по своим книгам. Приказ о его увольнении из армии пришёл 11 мая.

Мы устроили ему скромные проводы. Бес приготовил что-то особенное, а мы достали припрятанный шоколад.

– Ну что, Косой, возвращайся к своим, – Сказал Лис, пытаясь шутить, но в его голосе слышалась неподдельная грусть.

Косой улыбался, а в глазах его застыла печаль:

– Берегите себя, ребята. Вы лучшие из тех, с кем мне довелось служить. Закончите это дело. Возвращайтесь.

Мы обнялись, каждый понимая, что это прощание, скорее всего, навсегда. Наша «девятка» таяла на глазах, и в «Барвихе-Лакшери» стало чуть тише и пустыннее.

Так продолжалось до весны 2023 года. Мы несли боевое дежурство, ходили в разведку и продолжали благоустраивать наш быт.

Пока шли жесточайшие бои за Попасную, Соледар, Угледар, разворачивалась адская битва за Бахмут, мы жили в своём относительно спокойном тыловом мирке. Война обходила нас стороной, и порой возникало ложное ощущение, что так будет и дальше.

* * *

Нашим полком командовал полковник по прозвищу Узбек. О таких, как он, говорят: «Слуга царю, отец солдатам». Это был здоровенный, кряжистый мужчина с увесистыми кулаками, способными колоть кирпичи, и громоподобным басом, пробивающим любую стену. Точнее сказать, он не командовал – он рулил.

Под его началом полк в 1850 человек превратился в единый отлаженный механизм. Узбек выстроил глубокоэшелонированную вторую линию обороны, где каждое подразделение было закопано в землю, как наш блиндаж. По сути, наш полк стал крепким тыловым кулаком, резервом и опорой для частей на переднем крае.

Но потери, увы, были неизбежны, хоть и минимальные – семь человек за несколько месяцев от случайных, на первый взгляд, попаданий снарядов гаубиц М777. Было ли это везением или результатом нашей маскировки – не знал никто.

Однажды я встретил полкового медика Бороду, который эвакуировал погибших. Его лицо было серым от усталости.

– Раньше я думал, что война – это где-то там, – сказал он, закуривая сигарету дрожащими руками. На полсекунды он невольно вскинул взгляд в сторону «двухсотых». – Теперь же я чётко осознал, что она здесь. Она в моей жизни.

Всё изменилось в марте. Противник применил изощрённую тактику. ДРГ из семи человек, переодетая в наши «пиксели» зелёного оттенка и безупречно говорящая на русском, прошла несколько наших постов. Они спокойно здоровались, имитируя своих: «Здорово, братцы!»

Бдительность была притуплена, и вот только на четвёртом посту кто-то из наших, сержант с ещё афганским опытом, заподозрил неладное и затребовал документы. В ответ группа вскрылась, дав очередь из автоматов. В ходе скоротечной схватки они ушли обратно, оставив десятерых наших убитыми и ещё четверых взятыми в плен.

Этот вопиющий, подлый случай всколыхнул весь фронт. Последовал строжайший приказ: нашим разведчикам запрещалось вести деятельность за пределами своей зоны ответственности. Чтобы избежать путаницы и трагедий, каждый должен был работать только на своём участке. Для нас, разведчиков, наступило время вынужденного, томительного безделья. Наши функции свелись к боевому охранению и охране штаба полка.

И тут проявилась ещё одна грань войны – война с самим собой.

Как говаривал Тарас Бульба: «Как же может статься, чтобы на безделье не напился человек? Греха тут нет». То ли это были происки вражеской агентуры, подбрасывающей алкоголь, то ли следствие тоски и бесцельности, но по подразделениям поползла волна пьянства. Она разъедала дисциплину, превращая солдат в апатичную массу.

Полковник Узбек действовал решительно и жёстко. Он создал в полку взвод военной полиции и ввёл суровые, но действенные меры – «исправительные ямы» и тяжёлые работы для провинившихся.

Я же нашел другой выход. В соседнем полузаброшенном селе мы отыскали старый, по виду советский спортзал. Здесь пахло ржавым металлом, въевшимся потом и пылью, но для нас это был настоящий храм, где можно было ковать не только мышцы, но и дух. «Война ещё покажет своё настоящее лицо, – убеждал я ребят. – И когда это случится, усталость может стоить жизни. Пока есть время – готовим тело».

Вскоре пример наш стал заразительным. В этом зальчике с выщербленными бетонными полами и самодельными гирями из здоровенных гаек можно было встретить и солдат, и сержантов, и даже самого полковника Узбека. Его могучая фигура, обливающаяся потом у стойки для штанги, была лучшей агитацией для всех.

Параллельно в соседнем овраге отгрохали полигон для стрельб. И здесь я впервые столкнулся с горькой правдой армейского бюрократизма.

Для многих командиров стрельбы превратились в формальность – «галочку» в отчёте. Солдаты приезжали не для того, чтобы научиться метко стрелять и правильно двигаться под огнем, а чтобы их командир поставил заветную подпись в журнале.

Это было лицемерное равнодушие, которое могло стоить жизни. Настоящую цену каждого выстрела, каждого патрона знали мы, разведчики, и штурмовики, которые приезжали на этот же полигон перед своими вылазками.

Для нас с ними это был не отчёт, а последний шанс отточить навык, от которого зависела их жизнь.

Именно в это время в нашей роте появился Балу. Боец с уникальной судьбой – ветеран Донбасса с 2014 года, доброволец, затем, после нескольких лет мирной жизни, мобилизованный, как и мы.

Балу был не просто солдатом – он был провидцем. Именно он одним из первых в полку осознал, что будущее за дронами. С несгибаемой настойчивостью он организовал службу БПЛА: обучил пилотов, наладил ежедневные тренировки и фактически совершил революцию, переведя разведку с наших ног на крылья беспилотников. Под его началом «летунов» в полку стало тридцать.

Узбек, как человек, чувствующий толк, сразу взял его под своё крыло, предоставив необходимые ресурсы и свободу действий.

Мы наблюдали за новостями из Бахмута, за героической и кровопролитной работой «вагнеров», чувствуя себя одновременно причастными и отстранёнными. Наш фронт хоть и был тихим, но затишье это было обманчивым.

Наступило 9 мая. Праздник, который в тылу был призван быть символом Победы, здесь для нас обернулся новой угрозой.

ВСУ предприняли ряд дерзких провокаций на границах Курской, Брянской и Белгородской областей. Фронт зашевелился. Командованию потребовались резервы, и наш, уже обстрелянный и обустроившийся полк, получил приказ на переброску.

Процесс переезда стал для нас малой смертью. Семь месяцев жизни, семь месяцев кропотливого труда, семь месяцев, вложенных в нашу «Барвиху-Лакшери», оставались позади. Мы смотрели на наш блиндаж, на баню, на расставленные с таким трудом камеры наблюдения. Для нас это был не просто набор объектов. Это был наш дом, наш тыл, наша крепость. Теперь всё это приходилось бросать.

С тяжёлым сердцем мы грузили в КАМАЗы самое ценное имущество. Каждый ящик, каждый брусок напоминал о днях, прожитых здесь. Процесс этот занял около недели.

И вот колонна грузовиков, поднимая тучи пыли, тронулась в путь. Мы переезжали из Луганской области в Курскую через старые таможенные пункты на границе ЛНР и России, и этот рубеж символично отделял один этап нашей войны от другого.

Оставляя в чернозёме часть своей души, мы увозили с собой бесценный опыт, закалённую волю и нерушимое братство, которое не смогли сломить даже разлуки и потери.

Первый этап нашей мобилизации завершился. Мы были уже не теми растерянными гражданскими, что вышли из автобусов в «Патриоте». И мы знали, куда бы не закинули нас – мы сумеем не только выжить, но и создать свой островок жизни и порядка посреди хаоса.

Впереди была новая неизвестность, но мы смотрели на неё уже иными глазами – глазами бывалых воинов, для которых война стала суровой, но знакомой работой.

Мы стали солдатами.