Анне в палате, где лежали гинекологические больные, было откровенно страшно. Лежали, в самом деле, и школьницы, и женщины постарше, и сохраняющие беременности, и после прерывания.

Ее терпению пришел конец, когда на соседнюю койку положили женщину, направленную на прерывание беременности по медицинским показаниям.

Двадцать одна неделя, множественные, несовместимые с жизнью патологии. Женщине дали таблетки, вызывающие схватки.

Так как все это происходило буквально в полутора метрах от Ани, девушка не выдержала и сбежала в коридор, чтобы позвонить Платону.

— Немедленно забери меня отсюда, или я сама уйду, — потребовала Аня, объяснив ситуацию. — Моя нервная система искусственных родов в прямом эфире не выдержит. Бедная тетенька рыдает, а еще у нее температура. Я устала переживать и нервничать.

— Ладно, крошка, потерпи, я в часе езды, скоро заберу, — вздохнул Платон и прибавил газу.

Очутившись дома, Аня с наслаждением прошлась по комнатам. Почти чисто. Разве что можно полы еще на раз перемыть…

— Кто прибирался? — хитро спросила девушка. — Клининг вызывал?

— Сам, все сам, — кивнул мужчина. — Ты меня к новому стандарту чистоты приучила, я привык.

Платон притянул ее к себе, обнял и зацеловал, не забыв с нежностью погладить живот.

Аня углядела небольшую ссадину у мужчины на скуле. Она озадаченно оглядела его лицо.

— Ты что, подрался? — изумленно спросила она.

— Немного, — смутился Платон.

С кем? — изумилась еще больше девушка.

— Аня, это мое дело. С коллегой одним, — отмахнулся Платон. — Все в порядке.

— Точно?

— Да точно, точно, милая. Оба уже выговор получили, и я, и он.

— Я завтра в школу иду, у меня контрольная, — решительно сказала Аня.

— Точно нормально себя чувствуешь? — насторожился Платон.

— Ну ты же видел вчерашнее узи, оно хорошее! Малыш подрос.

— Да, видел, — заулыбался Платон, — отличная малютка у нас вышла.

— И потом, я буду ходить только на самые важные уроки. Мне гинеколог справку обещала! — кивнула Аня.

В школе Анна чувствовала себя как обычно, но это если самой не искать взгляды других людей и не ждать их одобрения. Всем мил не будешь, а вслух ей никто ничего не говорил. Отличился только бывший Анин ухажер Вадик.

— Эй, Гольдман, правда, что ты беременная? — увидев девушку, — громко заржал он.

Аня отложила уже решенный вслед за первым второй вариант контрольной по алгебре и с негодованием повернулась, чтобы посмотреть то на задиру.

— Это не твое дело, — тут же заступилась за нее староста, которая, очевидно, тоже все знала. — Кто Аню обидит, будет дело иметь со мной… и моей мамой! — добавила она ехидно. Весь класс знал, что мама девочки, классный руководитель, довольно скорая на расправу женщина.

— Так она от отчима своего беременна, — не удержался от сенсации Вадик.

За зимние месяцы Вадя добавил к своему весу еще килограмм 15, став и вовсе совсем большим. На физкультуре даже в безразмерной огромной футболке у него были видны две довольно развитые на женский манер груди, которых он ужасно стеснялся. Скуденький умишко при этом теле, злой и трусливый характер довершали убогую картину.

— Отстань от нее! — сказал со второй парты Вовка. — Вадик — любитель заглядывать под чужие одеяла, потому что до сих пор с девчонкой на свидание не ходил. Не смотря на машину! Вадя, может тебе булок меньше есть. Глядишь, отказы от красивых девочек не так чувствительны будут.

Сам Вовка уже вовсю дружил с девочкой из параллели и думать забыл про то, что Аня когда-то не ответила ему взаимностью.

— Куда мне до Гольдмана с его доходами и тачкой, — скривился Вадик.

— Ведешь себя, как баба, не выдержала еще одна девочка. — Правильно тебя в началке дразнили, «Вадик-гадик!».

Класс радостно хохотал, пока не пришел математик и не навел порядок.

— Экзамен на носу! Решайте, решайте! — злился он. — Только у Гольдман оба варианта прорешаны, а некоторые и свой еще не дорешали!

На каникулах Аня с Платоном улетели отдыхать на Шри-Ланку, без бабушки.

До этого Аня, полностью выздоровев, неоднократно пыталась соблазнить Платона, но после больницы его сексуальный интерес к ней сошел на нет. Это было поразительно, странно и немало огорчало девушку.

Не то, чтобы мужчина совсем ее не касался, он охотно ласкал ее, целовал, но до самого главного дела никак не доходило. В конце концов, Анна, не выдержав, устроила грандиозное выяснение отношений. Она только ему кулачком не грозила. Платон хмурился и молчал.

Аня доказывала, что здорова, что никаких препятствий нет, но мужчина не реагировал.

— Тебя что, напоить нужно, чтобы ты, наконец, овладел мной! — в сердцах сказала Аня.

Платон убийственно сверкнул глазами, и ушел на работу. После этого он не разговаривал с ней до следующего дня.

Аня очень обиделась.

На утро Платон все-таки решил признаться.

— Я не могу, Аня, как мужчина прикоснуться к тебе. У меня какой-то запрет в голове. Сначала запрещал себе смотреть на падчерицу, а теперь на мать своего ребенка. Особенно после больницы.

— То есть я для тебя больше не женщина, — мрачно кивнула Аня. — Пройдет еще немного времени, и я начну сомневаться, не непорочным ли было зачатие⁈

— Дай мне время, — хмуро сказал Платон.

После этого Аня смирилась и надолго прекратила проявлять какую-то инициативу.

Ее ласкали, обнимали, целовали, давали понять, что любят… а что держат в монашках, так она подумает об этом после родов, если, конечно, до плотских удовольствий будет. Младенец — удовольствие хлопотное.

Одни раз Платон даже вроде как решился подступиться к ней, но разобиженная его холодностью Аня оттолкнула мужчину. Платон вздохнул и больше не приставал.

На Шри-Ланке Платон отдохнул от работы, выспался, посмотрел как глазеют на Аню, пока что еще с плоским животом другие мужчины-туристы и скрипел зубами от ревности. Как ни крути, его девушка была очень красивой, фигуристой. Сейчас, во время беременности, у нее еще и грудь заметно выросла.

Особенно Платон распереживался после того, как Аня решила поучаствовать в каком-то конкурсе в отеле. Конкурс был танцевальным. Ненаглядная осталась в финале один на один с каким-то двухметровым белозубым индийцем. После зажигательного танца с другим мужчиной Платон был вне себя от злости.

Когда дверь их номера закрылась, он в полубезумной ревности спросил:

— Дерзкая, да? С другим танцуешь? Ему лет двадцать, наверное. Только ты забыла, кажется, что у нас скоро ребенок будет.

— Дааа, — иронично ответила Аня, искоса наблюдая, как Платон в бешенстве бегает по номеру. — наверное лет двадцать.

Потом она сняла свое восхитительное платье, хлопковое белье и прямо голая пошла в душ, демонстрируя все свои прелести, нарочно не обращая внимание на уронившего челюсть жениха.

На самом деле Аня ждала его под душем, и он пришел.

— Я умру, если не овладею тобой, — честно сказал он.

— Я сама тебя убью, если ты завтра забудешь об этом! — дерзко сказала Аня.

— Ни за что на свете, — пообещал Платон и вжал ее в стеклянную поверхность душевой кабины.

Небольшой дождь за окном сливался с шумом океана, но в номере царила тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами. Стекло душевой кабины запотело от пара, превращая их силуэты в размытые тени. Платон прижал ладонь к влажной спине Ани, ощущая, как под кожей дрожат мышцы. Его губы скользнули по мокрой шее, заставляя девушку вскинуть голову.

— Ты уверена? — прошептал он, хотя ответ уже читал в ее взгляде. Рука мужчины медленно опустилась к округлившемуся животу, дрогнув на миг.

Аня повернулась, капли воды застряли в ее ресницах. Она взяла его руку и прижала к груди, где сердце колотилось, как пойманная птица.

— Я ждала этого дольше, чем беременна, — ее нежный смех растворился в его поцелуе.

Их губы встретились с жадностью, накопленной за месяцы вынужденного воздержания. Платон подхватил Аню на руки и понес на кровать. Шаги по мраморному полу, скрип пружин кровати — все смешалось в едином порыве.

Он снимал с нее полотенце с болезненной медлительностью, словно разворачивая драгоценный свиток. Девушка победно улыбалась. Его ладони скользили по новым изгибам тела — неуловимо округлому животу, набухшей груди, по узким пока девичьим бедрам. Каждое прикосновение сопровождалось шепотом: «Самая драгоценная…»

Аня впилась пальцами в его плечи, когда он опустился на колени перед кроватью. Его губы обжигали кожу внутренней стороны бедра, заставляя вздрагивать. Внезапная нежность сменилась порывистой страстью — он вскинул ее ноги на свои плечи, прижавшись щекой к животу.

— Скажешь, если будет некомфортно? — голос Платона сорвался, когда Аня вцепилась в волосы.

— Мы… — она задыхалась, выгибаясь навстречу его губам, — … все отлично…

Океанский ветер распахнул шторы, обнажив лунную дорожку на покрывале. Платон вошел в нее с мучительной осторожностью, замирая при каждом всхлипе Ани. Его пальцы сплелись с ее рукой над головой, пригвоздив к подушке.

— Не останавливайся, — прошептала она, кусая его нижнюю губу. — Я не фарфоровая.

— Фарфоровая, — не согласился Платон.

Ритм ускорялся вместе с биением сердец. Аня впилась ногтями в его спину, рисуя чуть заметные алые полосы на загорелой коже. Их смешанное дыхание слилось с криком чаек за окном.

Когда волна накрыла их, Платон прижал ладонь к ее животу. Они замерли, смеясь сквозь слезы, пока судороги удовольствия не сменились дрожью усталости.

— Прости, — он целовал веки, щеки, уголки губ, — что заставлял тебя ждать и сомневаться.

Аня провела пальцем по его скуле. Луна высветила жесткие кудри у его висков.

— Значит, теперь я для тебя…

— Всё, — перебил он, прижимая ее руку к груди. — Мать моего ребенка. Моя женщина. Моя боль. Моя… — голос сорвался, превратившись в шепот.

Они заснули спутанные, как корни мангрового дерева, соль на коже смешавшись со сладостью тропической ночи. А утром Платон разбудил ее поцелуями в ямку под ключицей — том самом месте, поцелуи в которое, как оказалось, сводили ее с ума.