…любя или ненавидя чертову Фиалку, оставались верными ей…
© Дмитрий Фильфиневич
За мощным извержением вулкана нередко следует глобальное похолодание. В ту ночь, когда я, вспомнив все то, что веками неосознанно таскал за собой, взорвался, внутри меня именно это и случилось.
Наступила зима.
Три дня я наблюдал за спящей под контролем медицинских датчиков Фиалкой. Сковавший сердце лед потрескивал, но в целом никаких разрушительных процессов не происходило. Я смотрел на мертвецки-бледное лицо Шмидт, на выступающие по ее худосочному телу то тут то там хрупкие косточки, на тонкие, лишенные силы руки, на выделяющиеся синевой под белой кожей едва заметно пульсирующие вены, на слегка натянутую в районе сосков больничную простынь, на разбросанные по подушке тугие косы, и больше не чувствовал того шквала, который пронесся по моему духовному миру разрушающей стихией в первые часы.
Я не чувствовал ничего.
В тяжелую, набитую хрен пойми чем голову закрадывались мысли прикоснуться к ведьме. Но довольно-таки быстро в противоборство с ними вступила вышколенная веками воля. Осознанный я ни за что бы не сорвался в эпидемиологическую зону. И пальцем ее не тронул. Сидел там, разбитый и грязный, лишь ради того, чтобы закрепить эффект. Не беспокоило, что запущен, воняю и весь чешусь. Помнил состояние похуже, когда израненное тело не омывалось водой неделями и даже месяцами.
Пиздец.
Вот так история…
Все выученное в школе резко утратило важность. Ведь я видел многое под другим углом. Знал истинные причины тех или иных событий. Принимал последствия.
Войны, голод, природные бедствия, миграционные кризисы, эпидемии, репрессии, заговоры, политические интриги, предательство — все это я прошел.
Но, как бы странно это ни было, все самые страшные переживания моего прошлого связаны с Фиалкой.
Регенерация выжженных клеток прошла успешно. За ней началась реорганизация. Но в один момент все прервалось.
Почему?
Критически долго эти ебаные клетки, любя или ненавидя чертову Фиалку, оставались верными ей.
Как я должен был все это вытравить?!
Это ведь не являлось частью физической плоти. Это являлось тем, что находилось гораздо глубже и давало о себе знать даже под слоями льда. Это являлось моей душой.
Из чего же она была соткана? Как способна вытерпеть столько? Зачем ей опыт, умения, память? И самое главное: что со всем этим делать сейчас?
Глядя на ведьму, догадывался, что, пока она спала, за ее подрагивающими веками разворачивалась жизнь. Одна из тех шести, воспоминания о которой я всеми силами пытался задушить в себе.
Благо, что у Фиалки была новая внешность. Когда не видел ее глаза, получалось отстраниться.
Почти.
Лед на сердце снова и снова трещал.
Слишком быстро оно порывалось биться. Слишком сильно горело. Слишком яростно сопротивлялось.
Что я пытался вернуть?
Понимал ведь, что эта злая радость, даже если удастся вычистить ее от грязи, гноя, крови, кратковременна. Что через неделю-две, месяц… если повезет, несколько лет… снова эту окаянную Фиалку потеряю. Что позже чувства, если дать им раскрыться, станут тем, что доконает мою душу. Даже сейчас, в скованном состоянии, она ныла так страшно, словно там открылась не просто рана, а целая вселенная боли.
И в какой-то момент мне вновь захотелось просунуть под ведьму руки, сгрести ее, прижать с такой одержимостью, чтобы уже никогда не разъединиться. Лед начал трещать громче, и полилась из-под него не вода, а та самая гнойная кровь.
Задыхаясь, я подался вперед. Прикрывая глаза, вдохнул нежный, но, мать вашу, убийственный запах Фиалки. Протянул руку. Почти коснулся… Когда в палату влетела ее сумасшедшая бабка. Стремительно атаковав, она с такой силой треснула меня костылем по лбу, что я, блядь, отъехал на кресле к стене.
С-с-сука…
Таких родственничков через Фиалку у меня еще не было.
— Ползучий гад! Ты что натворил?! — разоралась ненормальная так, что задрожал воздух.
Я подскочил на ноги, зло глянул на оставшуюся неподвижной Амелию и свирепо ринулся на старуху.
— Тебе-то что, блядь, от меня надо, дряхлая ведьма?! Еще раз свои грабли ко мне потянешь, переломаю спину! — взревел, выплескивая часть тех чувств, которые распирали изнутри.
Когда накрыло, стало плевать, что передо мной не просто женщина, а ко всему прочему — пожилая. В других жизнях таких не щадил, и сейчас… Был бы у меня меч, я бы снял ей с плеч голову.
Только и она не унималась.
— Это я тебе все, что только можно, переломаю, Люцифер! Сотру в порошок!
Через мгновение палату наводнил персонал клиники.
— Что происходит? — резонно возмутился один из врачей. — Что вы устроили? Скандалы в медицинском учреждении недопустимы. Настоятельно прошу вас покинуть отделение.
— Пусть Люцифер и покинет, — потребовала растаманка. — Он Амелии никто! Демон! Порождение тьмы! Проклятая чернь! Из-за него все беды!!! А я — бабушка. Единственная родственница. Вы не имели права разрешать этому дьяволу здесь находиться!
— Какой я тебе Люцифер? — выдохнул в ярости, игнорируя медиков. Одно дело, когда Лия так называет, а эта карга тут при чем? С ней я точно до гробовой доски не шагал. — Уймись со своим бредом, шальная! Только хуже делаешь, настраивая против меня Амелию.
— Это я хуже делаю?! — разошлась безумная. — Зря настраиваю? А что она от тебя хорошего видела? Насилие! Боль! Смерть! Из жизни в жизнь!
— Вы ни хрена не знаете!
Взбесили не сами выводы, а то, что она в принципе посмела судить то, о чем не имела малейшего понятия.
— Если ты не оставишь ее в покое, снова до могилы доведешь, — предрекла старуха мрачно. И на этот раз ее слова нашли отклик внутри меня. Отозвались ужасом, который быстро завладел душой. — Иди домой, Люцифер, собери все вещи, которые с прошлым связаны — картину, фотографии, книги, дневник, письма, документацию из лаборатории, ковры из мечети, украшения… — тарахтела она, когда меня уже выталкивали из палаты, которую я же, блядь, оплатил. — Дабы освободились ваши души, все сожги. Ты слышишь меня? Все это нужно сжечь!
Нет, я не слышал. Думал о том, что сказала перед этим.
«Если ты не оставишь ее в покое, снова до могилы доведешь!»
Той частью, которая ненавидела Фиалку, жаждал этого. А той частью, которая любила, не хотел ее терять.
Все, о чем говорила старуха, собрал. Стащил в свой дом. Но сжечь так и не смог.
Следующие дни пытался жить так, словно не понимаю, кто я. Словно не знаю, зачем пришел в этот мир. Словно, если запретить нам с Фиалкой заниматься сексом, эта жажда иссякнет. Словно никакой вечной любви не существует. Словно все закончилось еще тогда, когда она ушла в пустыню искать свою погибель.
В настоящей жизни все было иначе. Я выбрал роль беззаботного клоуна. И делал все, чтобы снова вернуться к ней. Играл достоверно. Но… Та адская тоска по злосчастной Фиалке не уходила.
Груз шести прошлых жизней за ночь состарил меня на тысячу лет. Почему именно тысячу? Примерно столько прошло с тех пор, как мы с Фиалкой встретились впервые. Я чувствовал это время. Оно струилось в моих венах. Тикало в моем сердце. Клубилось в моей душе.
Конечно же, я не мог игнорировать тот факт, что ведьма появится у Чары. Дело было не только в ревности. Как ни отрицал, но я рвался ее увидеть. Хотя и в ревности, безусловно, тоже.
Мать вашу… Я таки ебнулся.
Живущий внутри меня варвар хотел выколоть глаза каждому, кто смеет смотреть на Шмидт.
— …можем поговорить?..
И этот вопрос она задает Чаре.
Не мне. Сука. Не мне.
Разве не ясно, что пренебрегает в этот момент не просто мной, блядь?
Чем-то более масштабным! Чем-то одуряюще мощным! Чем-то, что не простит.
Сама по себе эта мстительная сила никуда не уйдет. Из-за событий последних дней она уже набралась обиды и переполнилась ненавистью. Разошлась донельзя.
Мне самому, на хуй, не сдалась эта бесконечная полоса препятствий, но я осознаю, что тереться в одной компании и держаться по разные стороны у нас со Шмидт не получится. Днем пытался предупредить. Она слушать не захотела.
— Я буду ждать тебя на цокольном этаже, у бассейна, — информирует того же Чару.
И после этого извещения меня, мать вашу, прорывает. Выносит, на хрен. Без раздумий бросаюсь следом за ведьмой раньше, чем Тёмыч, сука, вообще что-либо понять успевает.
Думал, утоплю ее, а она вдруг в комнату сбегает.
Неожиданно, но в целом настроя не меняет. Я в том состоянии, когда ничего успокоить неспособно.
«Если ты не оставишь ее в покое, снова до могилы доведешь!»
Немощно даже это предостережение.
Притянув чертову дверь в спальню, угрожающе наступая, заставляю Фиалку пятиться. Преодолев темноту, у окна оказываемся. Ей больше некуда двигаться — упирается задницей в мраморный выступ. Мелочь, воевать не с кем. Но я, блядь, скатываюсь до демонстрации физического преимущества — ловлю в тиски, лбом упираюсь.
Тревога. Сирена. Аварийный режим.
Исходящие от ведьмы трепет и жар вызывают у меня лютую дрожь.
С-с-сука… Задорно хрустят кости.
— Что ты смотришь?! Что ты смотришь?! — кричит истерически.
Я молчу. Внешне непоколебим.
Но внутренне с этим припадком солидарен. Нервная система подхватывает запущенный Фиалкой флешмоб так рьяно, что даже мысли о ней уходят в ор.
От частых и резких вздохов ломит грудь. Мышцы горят огнем. А уж за ребрами… Осыпается подтаявший лед.
Что дальше — и представить страшно.
Не мог уже отключить питание и обесточить эту связь.
Мать вашу…
Если бы трахнул ее сейчас, не уверен, что с учетом образовавшейся в процессе энергии выстояла бы планета.
За все жизни собрали так много! И все равно сейчас наша история ощущается, словно недописанная книга.
Как тут успокоиться, когда без треклятой Фиалки душа волком воет?
А с ней как? Глядя в бесноватые глаза, вижу всех ее дублеров и искаженные ими миры, чувствую, как меня начинает уже капитально штормить. Не просто лед сыплется, я сам разваливаюсь.
— Давай попробуем. Погибать так погибать, — предлагаю максимально грубым тоном, будто на слабо Фиалку беру.
Ее глаза расширяются. Все, что я вижу там, можно охарактеризовать одним словом — ужас.
— Я тебе идиотка, что ли, из жизни в жизнь по граблям ходить? — кричит, едва справляясь с дыханием.
В этот миг даже эта дичь по-особенному звучит.
И тесно с ней. И терпко. И горько. И, сука, сладко.
— Я ебать других буду.
Не то чтобы мне этого прям вот сейчас хочется… Вообще не хочется. Но это жизнь, блядь. Кого-то я, а кто-то, мать вашу, ее! Стоит лишь допустить эту мысль, в ушах, словно при контузии, возникает свистящий шум.
— Как поэтично, Дима… — протягивает Шмидт иронично. И легкомысленно дает вольную: — Еби. Только от меня отвали.
Ее ответ задевает так глубоко… А я зачем-то заставляю себя гоготать.
Пальцами в бедра ведьмы впиваюсь. Вдавливаю до синяков. С трудом сдерживаю порыв рвануть ее на себя. Натянуть с такой силой, чтобы заорала от похоти, которая, я уверен, никуда, блядь, не делась.
— Потом, сука, будешь рыдать и рассказывать, что я снова тебе изменил?! — сиплю по итогу зло.
— Да ни за что! — смеется в ответ Шмидт. Пожимая плечами, с напускной милотой извечный вопрос задает: — Ты совсем дурачок, Фильфиневич? Сказала же, что в этой жизни ты для меня ни черта не значишь. Все, что было летом — похмелье прошлого.
Снова ее слова копьями вонзаются в плоть. Льда уже нет, но что-то хрустит внутри. До отчаяния неприятно, до жути жестко и болезненно до тошноты.
И в этот раз я решаю, что все.
Хватит ходить вокруг да около. Хватит спускать ебаное вранье. Хватит считаться с правами, которых у Фиалки, сука, не было, нет, и никогда не будет.
— Либо ты, на хуй, уезжаешь с концами, Шмидт… Либо выходишь за меня замуж, — обозначаю сферу своего влияния агрессивным ультиматумом, условия которого созрели еще днем.
Бурной радости со стороны ведьмы, конечно же, не следует. В то время, как у меня в долбаном грохоте разбивается сердце, лицо Лии выражает лишь замешательство.
Когда же в глубине ее зрачков, наконец, формируется нечто осознанное, то я понимаю, что это банальная злость.
— Хочешь на мне жениться, Дима? — переспрашивает глухим, но не лишенным ехидства голосом. — А как же ненависть, м? В браке ты явно не любить меня собрался! Тебе нужна власть надо мной, правда? Угадала? Какой же ты, Господи, больной!
Вовсе не оскорблениями, всего одной фразой заставляет мои чертовы раны забурлить вновь образовавшимся гноем.
— Будто бы ты, сука, готова позволить себя любить! Ты же все косяки мои помнишь! Ни один не простила!
— Конечно, не простила, Дим! Поэтому можешь, блядь, пойти на кладбище, выкопать кости Альфии и жениться на ней, понял?! Дочку там же найдешь!
Этот выпад яростнее, чем все предыдущие. А потому и прилетает соответственно — внутри меня разрывается атомная бомба.
— Да что ты за тварь такая?! Как можно так ненавидеть?! Хоть когда-нибудь, блядь, уймешься?!
Я ее, безусловно, тоже… Всей душой! Но, мать вашу, сила ее чувств буквально сшибает с ног.
— Уймусь, когда ты отменишь празднование гребаной Ночи Рода! Когда засыплешь землей подземелье! Когда от твоей чертовой усадьбы не останется даже пепла! Вот тогда я уймусь, Дим!
Выслушав немыслимые требования, не менее зло заключаю:
— Ты шизанулась, ясно?!
— Я?! А давай-ка вспомним, с чего вообще все началось, Дим! Давай вспомним!
— Не хочу я больше ни хрена вспоминать, Шмидт, — отсекаю резко, потому как наша первая встреча — реально полный треш. — Все, что нужно сейчас — понять и забыть, иначе мы никогда из этого сценария не выйдем! — рассуждаю я мудро, с немалой дозой благородства.
Ведь со своей стороны готов идти на уступки.
Однако Фиалку это предложение повергает не просто в шок. Оно приводит ее в бешенство.
— Понять и забыть, Дим?! Ты женился после моей смерти! Ты из мести мне назвал своего сына именем убийцы моей дочери! Что из этого я, мать твою, должна понять?! — кричит она в рыданиях. — Что ТЫ понял?!
Ей, очевидно, невдомек, но страдания, которые она выплескивает, вызывают внутри меня столь же острую, дико тянущую боль.
— Я понял, что красота — это не то, что снаружи, а то, что внутри. Что мне похуй, какие у тебя между ног заросли, и какого, блядь, размера твоя грудь, — с хрипом выталкиваю я. — Что доблесть и честь — это качества, которые тяжелее меча и кольчуги! Что любовь — это не благословение, а проклятье! — постепенно набирая обороты, мой голос стремительно достигает поднятой Шмидт планки. — Что ради семьи можно как умереть, так и жить! Что деньги — лишь ебучая бумага, на которую никогда не купить то, в чем нуждаешься больше всего!