У самурая нет цели. Только путь.

© Дмитрий Фильфиневич

Если бы мне пришлось объяснять, каким, мать вашу, образом я, Тоха и Чара после ночи дикой попойки оказываемся в общественном транспорте, я привел бы всего один, но очешуительно весомый аргумент.

В нашей компании есть суперсила. И это, блядь, я.

Положа руку на сердце, должен дать признательное: финал любого шабаша с моей легкой руки исключительно непредсказуем.

Почему я решил, что будет прикольно прокатиться по городу в тарахтящей улитке? Ни один демон ответа не найдет. Это, очевидно, тот самый ебучий случай. И, как окажется позже, могучий.

У меня счесан подбородок. Рубашка почти нараспах, потому как все пуговицы вырваны, и полы держатся лишь за счет брюк. И да, блядь, два мерзких пятна на левой кроссовке в наличии. Но я до такой степени бухой, что все это марширует бодрым шагом на хрен. Последнее, кстати, к возмущению каких-то злых старух, на весь «аквариум» кричу.

Насрать. Задняя площадка оккупирована. Пусть только кто-то сунется сюда до конечной. Ментов вызовут? Да я сам им позвоню. Нагуляюсь, пусть конвоируют домой. Люблю красиво возвращаться в барские хоромы батеньки.

Шнапс бурлит по венам, подогревая адреналин. В висках все еще стучат биты, которыми догонялись на яхте. Кураж шпарит. И я разворачиваю голосину, чтобы пронестись по тралику только что сочинённой дурью в формате оперного пения.

— Тра-ва, ромашки-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и, пенопласт — хор-ор-ор-ошая погода-а-а-а…

Заканчиваю языковой бормотухой в стиле Витаса, которую только изврат Тоха может на сторону зла притянуть.

— Садись, пять, кунимен. Резче садись, — выдает это исчадье Содома на потеху Чаре, который так ржет, что аж за живот хватается. Сам Тоха, естественно, тоже гогочет, как ненормальный. — Расторопнее, пьяная ты рожа, — добавляет, дергая меня за ремень, чтобы удачно приземлился рядом с ним на сиденье. — Хочешь, чтобы после такой си-ре-соль-демонстрации все дамы в транспорте поснимали трусы? Они тут, если ты не заметил, с крайним сроком годности, — последние фразы загоняет тихо, чтобы слышали только мы с Чарой.

Но ржет наша троица после этого так громко, что контузит, вероятно, даже водилу. Он начинает усердно на нас коситься. Вот только всем на его взгляды похрен.

— Иди в жопу, блядина, — бросаю со смехом Тохе. Зачесывая пятерней гриву, важно напоминаю: — Я не лижу.

— Соррян. Забыл, что Фильфиневич у нас пока не дорос.

— Сука… — выдыхаю раздраженно, пока он ржет как лось.

— Тох, ты не понимаешь. Это просто негигиенично, — задвигает Чара с предельной серьезностью, повторяя мои же слова, но с явной, сука, издевкой.

— Сука… — протягиваю с оборотами повыше. — Это мое дело, нет? Не считаете? Лижите сами сколько угодно! А я себя уважаю.

— Базара ноль. Подумай о том, чтобы и свой член перестать девкам в рот присовывать, — поддевает Чара. — Уважай людей не меньше, чем уважаешь себя.

— Вай, вай… Ты что? Ты что? — сокрушается Тоха наигранно. — Это выше его сил! — выкрикивает сволочь.

Толкаясь, продолжаем гоготать.

Хомут ему на шею накидываю, он подается, выписывая сквозь смех бла-бла-предупреждение:

— Уймись, пока не превратил тебя в мертвый груз.

На свои фирменные вертухи намекает, гаденыш, прекрасно зная, что я тоже могу раскрутить так, что закачается.

— Держи свою мельницу в режиме офлайн, — отражаю, но отпускаю.

— Ох, ни хрена ж себе, — высекает в этот момент Чара. — Видели, как мы митсуху вставили? Вот вам и аквариум!

Ни хрена мы не видели. Но триумф поддерживаем.

— И пусть Луна нам светит ярко, обгоняем иномарку. Везу девочку-бунтарку я хотя бы не пешком. Нам даже звёзды светят ярко, нас догнала иномарка. Я прошу лишь — не ломайся, как российский автопром [1], — заряжаем с Тохой в две глотки с такой экспрессией, что даже те, кто нас минуту назад ненавидели, улыбаются.

Только водила не сдается. Перебивает, скотина, накручивая громкость на своем патефоне. Пф-ф-ф, будто нас с Шатохиным этим сломаешь! Мы и Ротару подпеваем так, что все вокруг теряются.

— Хуто-хуторянка, девчоночка-смуглянка. Мне бы хоть разок, всего лишь на чуток. В мою весну на хуторок, — выдаем басом.

— Бля, я не могу… Какие ценные кадры! — комментирует Чарушин со смехом, когда водила, лишая нас кайфа, вырубает музыку и призывает через громкоговоритель к порядку.

Но мы, естественно, за статусы долбодятлов держимся упорно. Слишком много промилле в крови, чтобы взять и успокоиться.

Какого хера мы тогда здесь делаем?

В тот самый момент, когда троллейбус тормозит у остановки, ржем над пантомимой Тохи. Я неосознанно смотрю в окно, и сердце, при том, что я ничего конкретно не вижу, вдруг ускоряет ход.

На зрачках будто какая-то пленка возникает. С нарастающим шумом в башке моргаю, чтобы вернуть себе возможность адекватно воспринимать мир.

Рывками ловлю силуэт бегущей девчонки.

Разлетающиеся косы, колебания мелких прядей у лба, трепет ресниц, движения рук, подъемы грудной клетки, сбивчивое дыхание… С каждым прояснением детализации изображения сердце за грудиной со скрежетом стопорится.

Девушка заскакивает в троллейбус и сразу же, так и не дав мне ее разглядеть, продвигается в переднюю часть.

Хрен знает, что происходит. Мое сердце, несмотря на учащающиеся остановки, продолжает ускоряться.

Время же, в противовес работе основных функций моего организма, аномально замедляется.

Допускаю, что все дело в алкоголе. Больше нечем объяснить.

Я хрючево. Не рассчитал?

В один момент ловлю себя на том, что ощущаю освобождение каких-то чертовых гормонов, которые заставляют меня чувствовать тревогу и странное предвкушение. Возможно, даже эйфорию.

Я хрючево. Определенно.

Смотрю на девчонку, с появлением которой совпали все эти реакции, и понимаю, что никогда бы на подобную внимания не обратил. Вида сзади достаточно.

Я Дмитрий Фильфиневич. На цыпочек у меня взыскательный до крайностей вкус. Я признаю только ухоженных, стильных, утонченных, грациозных.

Эта же… Выбивает страйк в противоположном лагере.

Она не просто бедная. Она буквально нищая. Она, мать вашу, реально стремная.

Я бы с такой никогда не заговорил. Не задержал бы даже взгляда.

Смотрю на нее, и передергивает.

Кто в здравом уме надевает вязаную одежду? Тем более, если это шорты. Шорты, блядь. Мой эстет в ахуе. Он, сука, в коме.

Но… Ее косички…

Зажмуриваюсь.

Пытаюсь переключиться. Слушаю, что говорят парни. Поддерживаю очередную дурь хохотом.

— Эй, Фиалка, — протягиваю раньше, чем соображаю, что и зачем я творю.

Откуда это? Откуда?

Под ребрами вспыхивает адский пожар. Дышать прекращаю, когда кажется, что эта херь уничтожит сию секунду. И с шумом выдыхаю, когда осознаю, что девчонка оцепенела.

Связь.

Незримая. Нерушимая. Сворачивающая кровь.

Вот что я чувствую. С ней. С девкой в вязаных, блядь, шортах.

Парни продолжают гнать. Нам в очередной раз угрожают нарядом полиции. Я улавливаю все это отстраненно.

Смотрю на свой ходячий кошмар. Смотрю. И смотрю.

Не в силах оторваться.

Свищу ей и оцениваю единственное, за что можно дать положительный бал:

— Зачетная задница.

На хрена? Если бы я, блядь, знал!

Девчонка вздрагивает и стремительно разворачивается.

Ее внешний вид… Все даже хуже, чем я ожидал.

Но ее взгляд… Он проникает в каждую гребаную клетку моего тела.

Проникает и детонирует, активируя нечто, сука, очень-очень херовое. Что-то, о чем я даже, мать вашу, не подозревал. А сейчас с поражающей четкостью понимаю, что уже не избавлюсь.

Она изгибает бровь и, зеркаля мое нахальное внимание, демонстративно оценивает меня, чтобы с той же наглостью вульгарно присвистнуть.

Пацаны улюлюкают и ржут.

Я же…

Сказать, что я выпадаю в осадок — это ни хрена не сказать.

Блядь, вот это вот female[2]-недоразумение еще и стерва.

Я встаю на ноги и, покачиваясь, словно у нас тут переездная, сука, школа бальных танцев, иду к ней.

Зачем, блядь?

У самурая нет цели. Только путь.

Есть ли на этом судне супергерои? Ах, да, это же я. И моя слава всегда со мной. Никто меня не остановит.

Черное дермище вокруг глаз, дешевый пирсинг и такая кислая мина, будто я ей на ногу нассал.

О синдроме недовольного лица слышали? Эта конченая самка определенно им страдает.

— Ты че, летчик? — скрипит пренебрежительно.

Вопрос из области тьмы. Непонятный ни ей, ни мне.

А вот голос… Под тем скрежетом, который она выдает, что-то знакомое.

— Танкист.

Сердце трещит, пока в ее карие глаза смотрю. Они — самое безопасное и одновременно самое пагубное на ее лице.

Самое, блядь, близкое.

Скатываю взгляд вниз.

— Ты смотришь на мою грудь, урод.

Урод? Да она охуевшая.

— С каких это пор соски считаются полноценной грудью?

Если бы в ее руке был нож, она бы меня прикончила. Такие выводы делаю, когда вновь встречаемся взглядами.

— А ты, наверное, из парикмахерской едешь? Шею вытянул как гусь на фуа-гра. А челка-то… Меховая шапка! Не жарко?

Сучка.

То есть, если у меня на голове порядок — это пиздец как смешно?

— А ты, наверное, там ни разу не была. Хочешь, свожу? Может, и из тебя выйдет человек.

— Слушай, ты, олень махровый… Не знаю, откуда ты взялся, но ты явно не нашенский. Вали-ка ты из моего района пунктирным, блин, шагом. Чего вылупился? Андестенд? Вали, сказала.

— Не нашенский? Это че за слово? Че за слово, блядь? — хриплю между смехом. Внутри в этот момент раздвоение личности происходит. Одна личность хочет схватить эту суку за шею и удушить, а другая — намотать на кулак ее косы и поставить на колени. — Ты себя видела? Ты вообще кто? Ты кто?!

— Стоп.

— Это ты стоп. Ясно? — рявкаю так, что содрогнулась. — Меня тошнит от твоего спама. Так что закрой свой вонючий рот и послушай, что я скажу, мартышка…

Только я вхожу во вкус, троллейбус останавливается. Меня и подбежавших ко мне парней заламывают и пакуют в ментовскую телегу. А эта дрянь смотрит в окно троллейбуса и с ухмылочкой машет на прощание рукой.

Сука…

[1] «Малиновая лада», GAYAZOV$ BROTHER$.

[2] Female (англ.) — особь женского пола, самка.