Корабль для терраформирования был назван Эгейским морем, и все, кроме Сенкови и Балтиэля, считали, что это просто ещё одно имя из длинного электронного списка, который какой-то компьютер использовал для присвоения кораблям безобидных прозвищ. Сенкови, оказавшись в удачном положении, взломал уязвимый участок системы и изменил название Маратха на Эгейское море, потому что ему так больше нравилось, но не стоило делать это достоянием общественности, особенно учитывая, что у всех на уме было столько других вещей.

На борту Эгейского моря было тринадцать человек, и все они сейчас были в сознании. Компьютерная система корабля была загружена работой: одиннадцать мужчин и женщин пытались разобраться, что происходит. Сенкови предпочитал либо просто опубликовать информацию, либо вообще не говорить об этом, но Балтиэль был прирождённым шоуменом и, кроме того, собирался предложить довольно радикальное отклонение от их миссии. Сенкови, будучи предупреждённым, уже работал над своими собственными альтернативными предложениями, потому что он приехал сюда не просто так и не любил, когда люди вмешивались в его планы, даже если эти планы были разработаны десятилетия назад.

До того, как они разбудили остальных, Сенкови и Балтиэль были заняты. Эгейское море находилось на стабильной орбите вокруг планеты Тесс 834h, хотя доступ к экранам, которые обычно предоставляли вид на мир внизу, был заблокирован. Два ранних подъёмника изготовили дистанционный разведывательный аппарат для выполнения специальной миссии. Честно говоря, самой сложной частью было тщательное обеззараживание устройства. Существовали земные микробы, способные выжить в вакууме и при нагревании во время входа в атмосферу, и за столетие космической индустрии был создан странный новый микромир, в котором бактерии и грибки эволюционировали, чтобы выжить. Обычно это не было проблемой для терраформеров, чья задача, в конце концов, заключалась в заселении новых планет как можно большим количеством новой жизни. Балтиэль не хотел рисковать. Там был живой мир, и последнее, чего он хотел, — это спровоцировать микробную катастрофу.

Поэтому они напечатали это устройство, собрали его с нуля в стерильных условиях, покрыли пеной, а затем выпустили в космос. Его резиновая броня постепенно сгорала, пока не остался только чистый дистанционный аппарат, не тронутый человеческими руками.

Затем они отправили зонд в атмосферу планеты, чтобы осмотреться. Воображение Сенкови было наполнено образами водорослевых прудов, бактериальных матов, строматолитов. История жизни на Земле — это долгий период существования примитивных одноклеточных организмов, одиночных или сбившихся во временные, неорганизованные колонии. Сложная жизнь — это лишь недавняя пена на поверхности огромного первичного океана, где прокариоты питались, делились и умирали. Именно этого они ожидали увидеть: скопление недифференцированной жизни, прилипшей к берегам этого огромного континента.

Затем зонд опустился достаточно низко, чтобы начать запись изображений, и они смотрели, смотрели, пересматривая свои представления, бросая взгляды друг на друга.

Сенкови обдумывал последствия этого открытия для своей работы; Балтиэль замер, словно человек, которому суждено было совершить нечто важное.

Они поместили зонд на собственную орбиту и приказали кораблю разбудить остальных, и вот они все собрались вместе, чтобы Балтиэль мог отдёрнуть занавес и показать им чудо.

— Вы, вероятно, задаётесь вопросом, не сошёл ли я с ума, — обратился он к ним. На самом деле он отслеживал все запросы, которые они делали к системам корабля, используя доступ Верховного командования, чтобы подслушивать разговоры, проходящие между их имплантами. Некоторые из них действительно считали, что он пережил какой-то срыв в результате процесса криосна, хотя это, казалось бы, невозможно с современными устройствами. Другие получали новости с Земли, просеивали все сигналы, которые преследовали Эгейское море, и приходили к неприятному выводу, что Земля — в том виде, в каком она была тридцать один год назад, — находится в состоянии войны, хотя и не объявленной. Собирался ли Балтиэль встать на чью-либо сторону? Собирался ли он обвинить кого-то из них в том, что они являются антинаучными предателями? Конфликт, назревавший на родине — конфликт, который тлел ещё задолго до этого, — был шире, чем просто противостояние науки и консерватизма, но, поскольку они все были учёными, их взгляды на него были, естественно, искажены.

Несколько человек пытались обойти его запрет, либо чтобы получить больше информации, либо, в случае доктора Эрмы Ланте, чтобы отправить отчёт домой. Сенкови, теперь добровольный соучастник Балтиэля, смог сорвать все их попытки по тем же причинам, по которым браконьеры становятся лучшими егерями. И чего Ланте надеялась достичь, отправив отчёт домой, на таком расстоянии, оставалось только догадываться. Они были своим собственным маленьким государством с тринадцатью гражданами, отчуждёнными от человеческого прогресса, застрявшими на необитаемом острове в море размером со Вселенную.

— Просто посмотрите, — сказал Балтиэль, собрав всех в одном из конференц-залов исследовательского центра Эгейского моря и вызвав на экран выбранные им фрагменты из отчёта дистанционного зонда.

С неба, затянутого облаками с полосатыми узорами, открывался огромный красно-коричневый ландшафт, пересечённый несколькими горными хребтами, напоминающими полузасыпанные позвонки, скрепляющие этот суперконтинент. Это было жаркое, сухое сердце тропических широт, и зонд уверенно двигался над пустыней, сравнимой по размеру с Азией. На таком расстоянии, без увеличения, она казалась почти безликой. Однако по мере контролируемого снижения зонда точка обзора менялась. Данные о высоте, температуре и другие показатели мелькали в постоянно меняющихся сносках.

На мгновение это могло быть старым Марсом, если бы не отсутствие кратеров. Мир был пустыней: ужасающей и непригодной для жизни. Идеальным местом для человечества, чтобы построить новый Эдем.

Зонд опускался всё ниже, приближаясь к северу и востоку этой планеты. Впереди виднелась тёмная полоса, где начиналась ночь, и запись успевала за ней. Вид менялся, увеличивался, слегка дёргался вправо — это была постобработка Балтиэля, немного неуклюжая, потому что он был мечтателем, а не обязательно художником. В пустыне были озёра, но из чего они состоят, было неясно. Они бросались в глаза на фоне однообразной коричневой поверхности, жёлтые, железисто-красные, голубо-зелёные, как соединения меди, часто концентрические кольца одного маловероятного, вызывающего подозрения цвета, заключённые в другой, а затем и в ещё один. Они напоминали отходы с какого-то завода, который вот-вот закроют экологические организации, а их берега были покрыты сверкающими кристаллами. Вид был прекрасен, но одновременно являлся символом чего-то, враждебного человеческой жизни. На дисплее отображалась температура шестьдесят один градус Цельсия.

Зонд продолжал снижаться. Не было слышно никаких звуков, и, на самом деле, единственными звуками были бы ветер, шелест песка и рёв воздухозаборников машины, которая изо всех сил пыталась не перегреться. Кто-то рисовал узоры на песке вокруг озёр, а также в самой воде, которая, судя по всему, была ядовитой. Там были сложные радиальные узоры, похожие на тёмные снежинки, которые ветвились и ветвились, переплетаясь друг с другом. Балтиэль считал, что это, вероятно, колонии бактерий; Сенкови утверждал, что это могут быть и неорганические образования. Но это были самые неинтересные из изображений, которые он хотел показать экипажу; в конце концов, он был шоуменом.

Тем не менее, он предположил, что его аудитория, возможно, начинает проявлять нетерпение, учитывая, что они уже почти тридцать минут рассматривали инопланетную пустыню. Вид с камеры дистанционного управления снова изменился, теперь он был направлен на зубчатые вершины одной из горных цепей. Камера увеличивала изображение, приближала его, пока на фоне этой красной скалы не появилась точка, движущаяся по её поверхности. Даже при максимальных усилиях, которые могла предоставить камера, было трудно понять, на что они смотрят. Что-то бледное мелькнуло в воздухе, и человеческий глаз пытался интерпретировать это как птицу или механизм. Камера стремительно приближалась, преследуя этот объект. Теперь он напоминал тонкий пластиковый пакет, подхваченный ветром, то поднимающийся, то опускающийся.

Там, где пустыня переходила в горы, дули сильные ветры, которые, в конце концов, хозяйничали в этом месте. Теперь эти возвышающиеся каменные плато стали препятствовать им. Камера зафиксировала порывы ветра, поднимающие облака красно-коричневой пыли, песчаные вихри, а также сложную систему восходящих потоков воздуха, поднимающих в верхние слои атмосферы мелкие частицы.

Камера потеряла объект, похожий на пластиковый пакет, но он вскоре снова появился в поле зрения, гораздо ближе. Камера поднималась выше, теперь она находилась над вершинами гор, глядя вниз. Этот объект — несомненно, живое существо — медленно двигался вдоль линии гор.

— Мы считаем, что его размер превышает десять метров, — прозвучал голос Балтиэля, поскольку камера не давала чёткого представления о масштабе.

Это напоминало медузу, существо, состоящее из невероятно тонких слоёв, имеющее радиальную структуру, которое, подхваченное ветром, тянуло за собой едва заметные нити, мерцавшие на солнце. Балтиэль, наблюдавший за ним в течение долгого времени, отметил, что это не просто воздушный мусор, беспомощно подвластный стихиям. Внутри него существовала какая-то структура, которая постоянно изменяла его форму и размеры, как будто команда моряков меняла паруса. В аудитории царило мнение, что, возможно, Балтиэль видит то, что хочет видеть, но все видели гигантского летающего кишечнополостного. Все видели инопланетное существо. Независимо от того, что они думали об индивидуальных выводах Балтиэля, настроение аудитории навсегда изменилось, и они сами изменились.

Они были первыми людьми, увидевшими нечто, эволюционировавшее на другой планете и не имевшее ничего общего с Землёй.

— Это всего лишь начало, — сказал Балтиэль и перешёл к следующему фрагменту своей программы, посвящённой внеземным мирам.

Это был один из его любимых фрагментов, поражавший своей художественной ценностью. Дрон плавно двигался по ночному небу, а внизу простиралась безжизненная, гористая, но плоская местность — это была пустыня, умеренный горный массив, плато примерно такого же размера (и, как ни странно, формы), как штат Техас. Луна планеты представляла собой тонкий серп на небе. Камеры дрона изо всех сил пытались усилить свет. Поверхность внизу имела странную текстуру, покрытую скрученными клубками, похожими на сжатые кулаки, каждый из которых располагался в пустом пространстве, вдали от своих соседей.

Случайное совпадение было поразительным: дрон (под управлением Балтиэля) ещё пытался понять, что он видит, когда на краю мира взошло солнце и озарило всё своим красным светом. По мере того, как день сменял ночь над плато, кулаки начали разжиматься спиралью, выпуская пять разветвлённых отростков, внутренние поверхности которых были тёмными, как водоёмы — не зелёные, как хлорофилл, и не какого-либо другого цвета; они больше напоминали солнечные панели, чем растения, и, тем не менее, казалось, что они поглощали солнечный свет в процессе, аналогичном фотосинтезу. Но для чего? Их мир был ограничен вершиной плато, которую они покрывали. Или, возможно, эта неподвижная форма была лишь взрослой особью, а их личинки переносились ветром, чтобы быть пойманными и съеденными огромными медузами… Возможно, возможно, и в этом случае лучшие предположения Балтиэля или кого-либо из них были лишь попыткой разобраться в буре неизвестного.

Затем дрон переместился над морем, но это была среда, к которой он был плохо приспособлен, и вода была почти полностью непрозрачной. Однако что-то огромное и круглое, похожее на бледную тень, находилось прямо под поверхностью. Не сумев разглядеть больше, дрон продолжил свой полёт. Теперь они увидели маленькие бугорки, покачивающиеся на волнах — маленькие означало больше, чем человеческий рост, но тёмное море было настолько огромным, что всё казалось крошечным в сравнении с ним. Они были полупрозрачными, с прожилками. Балтиэль предположил, что это были незрелые небесные медузы. Возможно, возможно. Он также показал им полюса — там не было земли и льда, а вместо этого находилась странная саргассовая масса из стеблей, колец и цветов, простиравшаяся на сотни квадратных километров. Всё было организовано в узлы и лучи, образуя причудливый мозаичный узор при взгляде сверху. Эта масса казалась живой, но одновременно и безжизненной, и при этом постоянно ощущалось движение из-под неё.

К этому моменту никто не задавал вопросов компьютеру и не пытался обойти установленные ограничения. Он завладел их вниманием, и кто может их винить? И, тем не менее, он оставил самое интересное напоследок.

Эта последняя последовательность показывала место, где море встречается с землёй, защищённое от выжженного центра горами, которые разбивают влажный воздух и выжимают из него всю воду, которую он может предложить. Здесь они находились в высоких широтах, всё ещё жарких по земным меркам, но ощущалось лёгкое прохладное дыхание по сравнению с тропическим пеклом. Камера дрона показывала плоский ландшафт с лужами, ручьями и грязью — солончаков, насколько хватало обзора.

Везде была жизнь, раскрывающая лепестки или листья или какие-то другие инопланетные органы, чтобы поглотить солнечный свет, уходящая корнями в землю, чтобы извлечь из неё минералы, принесённые морем. Или, возможно, делающая что-то другое, какой-то инопланетный процесс, не имеющий аналогов на Земле. Всё было низким и приземлённым; биология этого мира не создала ничего, что могло бы поддерживать высокое дерево. Всё было чёрным, с переливающимися оттенками сине-зелёного или ржаво-красного. Дрон опустился ниже, объективы искали движение. Что-то мелькнуло между ним и землёй, что-то крылатое, определённо не медуза, бледное и быстрое, двигающееся совсем не как птица, серия резких рывков в воздухе. После этого на земле снова началось движение, преследование добычи воздушным хищником было неизбежно. Там были существа, похожие на колючие камни, которые приходили в движение, медленно продвигаясь у краёв луж и казалось что они там паслись.

Балтиэль закончил свою презентацию. Они увидели достаточно, чтобы понять, сколько ещё предстоит узнать. Возможно, у кого-то из них закралось некоторое разочарование, вызванное определённым типом повествования. Ведь когда ты отправляешься на чужую планету и встречаешь её обитателей, от них ожидаешь, что они смогут тебя поприветствовать. Как бы ни продвинулись технологии, человеческий разум по-прежнему стремится поместить себя в центр вселенной. Если не для создания разума, то для чего всё это? Где города, космопорты, даже заброшенные руины древней цивилизации? И тем не менее, это всё, что удалось обнаружить человеческому глазу в виде живых организмов. Чудо, что вообще что-то вышло из аналогов бактерий; чудо, что результат оказался чем-то, что можно даже назвать жизнью.

Затем Балтиэль представил их миссию, которая, конечно (и совершенно случайно), заключалась в том, чтобы уничтожить всё это и заменить чем-то более похожим на дом.

Сенкови с интересом наблюдал за реакцией экипажа. Не было гарантии, что они будут смотреть на вещи с точки зрения Балтиэля. В конце концов, как говорится в старых фильмах, мы прилетели на тридцать один световой год от Земли, чтобы терраформировать планеты и жевать жвачку, а жвачки у нас нет. На самом деле, жвачка была, или, по крайней мере, были средства для её производства, но это было не главное.

Что же такое тип терраформера? Наверное, это закалённые люди-первопроходцы, крепкие инженеры, прибывшие, чтобы создать дом для себя на окраинах сферы влияния человечества, как строители железных дорог в старину. Но это, конечно, не так. Никто из них не ведёт отчаянную и опасную жизнь, чтобы отправлять домой скромные деньги своим семьям. И они не колонисты, обречённые выживать под чужим небом, пока либо они, либо планета не сдадутся. Когда процедуры ускоренного терраформирования начнут работать, терраформеры сами отправятся на первом корабле, оставляя планету девственным местом для кого-то другого. Если только они не влюбятся в своё творение и не решат остаться, вопреки всем правилам и приказам. И, кстати, о том…

— Это поставило меня перед некоторой дилеммой, — сказал Балтиэль, показывая свои расчёты, хотя он уже нашёл ответ. — Это беспрецедентная ситуация. Наше задание не предусматривает этого. — Он вызвал на свои внутренние дисплеи или на экраны корабля записи, чтобы они могли их изучить. — Первые терраформирующие экспедиции — солнечные и первая межсистемная миссия — так поступали. Все были в восторге от внеземной жизни. И они не нашли даже микроба, и при этом тратили огромные деньги и ресурсы. Поэтому это отошло на второй план для последующих миссий. Никто больше не включает это в руководство. И мы не можем просто позвонить на Землю, чтобы получить разъяснения, а потом ждать шестьдесят два года, пока они подумают над этим вопросом. Решение за нами. То есть, по его мнению, за мной.

Сенкови подумал, что они могли бы просто вернуться в спящий режим на шесть десятилетий и позволить кораблю разбудить их, когда Земля придёт к какому-то решению, но это было бы проявлением слепого подчинения авторитету, чего он никогда не придерживался. Он был удивлён этим революционным порывом в Балтиэле, который, как оказалось, был менее ортодоксален, чем Сенкови предполагал.

— Я надеюсь, что вы поддержите моё решение, которое я принимаю, — сказал Балтиэль всем. — Мы не можем просто приступить к работе над этой планетой. Это было бы преступлением, геноцидом чего-то, что мы, возможно, больше никогда не найдём за всю историю нашего вида.

И он говорил с людьми, которые, в основном, были согласны с ним. Что характеризует терраформера? Оказывается, это готовность не терраформировать, если вокруг есть что-то более интересное, как будто все они внезапно заболели СДВГ. Увидев, как он нахмурился, Балтиэль отправил ему прямое сообщение: — Вы вините их?

— Нет. И я в целом поддерживаю ваше решение… — ответил Сенкови, оставив но невысказанным.

И были те, кто, очевидно, предпочли бы терраформировать. Они прилетели сюда, чтобы выполнить работу, и, хотя были поражены увиденными чудесами, они не были готовы просто сидеть сложа руки.

— Я предлагаю изменить нашу миссию, — сказал Балтиэль всем. — Наш комплекс технологий предназначен для выполнения широкого спектра исследовательских задач, а также для фактического изменения планет. У нас есть долг изучить то, что мы здесь обнаружили, и доложить об этом на Землю. Мы не будем последними здесь. Эта планета станет жемчужиной галактики для учёных. Но мы можем быть первыми и хорошо выполнить подготовительную работу. Мы можем войти в историю, все мы.

Все мы — это, конечно, я, но, вероятно, в примечаниях будут другие имена, или они будут увековечены как географические объекты. Гора Сенкови… или, может быть, нет. Звучит как инструкция для таксидермиста.

И снова, Балтиэль был согласен с большинством, но некоторые были недовольны таким поворотом событий. Они были экспертами, выбранными для выполнения определённой задачи, и это было не то. Сенкови пересчитал: Мейлем, Хан, Лортисс, Пуллистер. Остальные семеро были согласны с Балтиэлем в том, что им следует делать.

Сенкови решил, что это его шанс, и запросил слово. Балтиэль посмотрел на него с подозрением и попросил предоставить больше контекста, а Сенкови в ответ просто вывалил на него весь план. Посмотрим, настолько ли он умён, как он думает.

Балтиэль моргнул дважды — это была единственная пауза, которую заметили остальные, — а затем кивнул.

— Мистер Сенкови, вам слово.

Сенкови тоже моргнул, облизнул пересохшие губы, предпочитая быть тем, кто оценивает, а не тем, кого оценивают. Он откашлялся, чтобы выиграть немного времени, и сказал:

— Дело не в том, что они просто оставят нас в покое, в конце концов. — У него не было такой патетики, как у Балтиэля. Ему было трудно не заговорить тихим голосом.

— Вы знаете, как называли инициативу терраформирования, когда мы покинули околоземную орбиту? Проект Бессмертия. Потому что это оно. Это когда человечество становится бессмертным, понимаете? Мы уходим с Земли. Мы создаём новые дома среди звёзд, нравится это звёздам или нет. У нас есть божественная сила. Люди придут сюда и будут ожидать, что у них будет дом. Они будут впечатлены медузами и движущимися камнями и прочими штуками, но потом они начнут задавать неудобные вопросы, такие как: А какой дом мой? Ну, вы знаете людей. Они будут ныть, требовать: Мы прилетели на тридцать световых лет, а вы показываете картинки прибрежных болот. Он попытался улыбнуться, и несколько человек ответили ему тем же. Балтиэль был бесстрастен, ждал. Как он всё это переварил? Может быть, он заставил корабль проанализировать это для него? Может быть, он взломал мои файлы и прочитал их до встречи?

— Но Юсуф прав, — продолжил он, нервно жестикулируя в сторону Балтиэля. — Мы не можем выполнить миссию так, как должны были. Но мы можем сделать это всё равно. Смотрите. — Он начал показывать свои схемы и данные, которые он мог скрыть, чтобы его голос становился сильнее по мере того, как он продолжал. — Следующая планета, Тесс 834g — это в основном ледяной шар, находящийся на самом пределе зоны жидкой воды, но она геологически активна, и, согласно теории терраформирования 101, мы можем точно бомбардировать разломы, чтобы запустить всё это, и тогда это больше не будет ледяным шаром, и газ, который мы получим, уберёт альбедо, и после этого станет достаточно тепло, чтобы вода оставалась водой. И там будет немного земли. Всего лишь немного. И будет больше, когда лёд растает до жидкого состояния.

— Не так уж и много, — заметила Хан. — Я получила 2,1 процента от общей площади поверхности, это всего лишь цепочки небольших островов. — Она вывела свои собственные расчёты на общий экран.

Ли Хан была самой старшей из них, на два года старше Балтиэля, и её знания математики были безупречны, причём она могла продемонстрировать их практически мгновенно. Никто не перебивал другого участника, подумал Сенкови, но Хан, по крайней мере, была вовлечена в происходящее.

— Значит, колонисты будут жить на кораблях, — предположил он. — Или они будут жить рядом с вашими инопланетянами, и как это будет выглядеть через три-четыре поколения? Вы думаете, все будут ответственными соседями?

— Это очень пессимистичная оценка человеческого духа, — возразил кто-то. Сенкови выяснил имя этого человека — Спарк, — и получил справку, в которой говорилось о надёжной компетентности, но без выдающихся способностей.

— Я с этим согласен, — легко прервал Балтиэль. — Мы не знаем, какой будет политическая обстановка среди любых колонистов. И лица людей показывали, что старые новости с Земли были в центре внимания у большинства. Любые новые прибывшие могут оказаться волной идеологических фанатиков, пришедших практиковать свой фанатизм вне досягаемости своих врагов на Земле. — Мы не знаем, какие у них будут приоритеты, — продолжил Балтиэль. — Мой приоритет — сохранить то, что мы обнаружили здесь, и изучить это. Я отправлюсь на независимом модуле с Эгейского моря, чтобы оставаться на орбите вокруг 834h. Я ищу добровольцев для этой команды. Мистер Сенкови имеет мою поддержку в попытке терраформирования Тесс 834g, и он получит основную часть ресурсов корабля для этого. Он также будет искать добровольцев, и я могу гарантировать, что, когда мы наконец получим новости с Земли или передадим их туда, именно его команда будет иметь будущее в сфере терраформирования.

Хотя это, конечно, не так интересно, как изучение летающих медуз, — заключил Сенкови, — но он не мог сказать, что Балтиэль не дал ему честного шанса. Сам он уже обдумывал технические трудности оживления ледяной планеты.

В конце концов, к нему присоединились Мейлем, Пуллистер и Хан, а Лортисс, вопреки оценке Сенкови, присоединился к команде Инопланетян. Три коллеги, по его мнению, — это, вероятно, на два больше, чем ему действительно нужно. В конце концов, машины будут выполнять основную работу.

— Один вопрос, — оживлённо спросил Спарк, как только всё было решено. — Что, если вы обнаружите жизнь под льдом на 834g?

Сенкови пожал плечами.

— Тогда, если у неё нет радиосвязи и она не очень быстро учится, скорее всего, всё будет для неё очень плохо, — сказал он.