Мы с Зиной мирно выгуливаем ее колченогую собачонку Пацико. Заходим в Ваке-парк и слышим крик:

– Эй, подождите! – За нами чешет полная дама в черном платье с большим вырезом. – Пошли… Я угощаю. Я сегодня ж-жертву делаю…

Перспектива угощения не улыбалась ни мне, ни Зине. Оксана была местным нежелательным знакомством с соответствующей репутацией. О ней болтали, что она поставляла девочек в ЦК Грузии и водила знакомство с самой темной публикой Тбилиси.

А сегодня она еще и под градусом.

И мы забубнили в унисон:

– Спасибо, мы не хотим.

– Торопимся. Как-нибудь в другой раз.

Но отвязаться было непросто.

– Пошли, пошли, – Оксана схватила нас под руки, увлекая за собой. – Не выпендривайтесь, не стройте из себя (тут было указано, кого именно, довольно нелестное сравнение), я угощаю.

За Оксаной тянулась мутная история. В юности она была совершенно обычной девушкой и к градусам никакого касательства не имела. Потом ее, беременную, выгнали свекор со свекровью, и дальше произошли какие-то метаморфозы, о чем народная летопись умалчивает. В итоге Оксана таки водворилась на территории родителей мужа, но в ее характере и репутации уже произошли необратимые изменения. Муж жил отдельно, а досматривала его склеротиков-родителей именно Оксана, на нервной почве от бессменного дежурства время от времени устраивая зычные скандалетто…

Через пять минут мы сидели за белым пластмассовым столиком, уставленным бутылками с пивом. На закуску – внушительного вида хачапури.

Оксана наливает нам нетвердой рукой, но от души – до краев. Пиво пенится и бежит из бокалов на стол.

– А, ерунда, – отмахивается она. – Слушай меня! Я так устала… Вся жизнь в дерьме. Ты знаешь? Нет, ты не знаешь… Эти бабки… Как они меня достали! Представляешь, они здоровее меня. Моя свекровь, ей 87 лет, каждое утро делает зарядку, чтоб быть в прекрасной форме. Слепая, чуть пожар вчера не устроила. Это за что меня Бог так наказал, а? Ты знаешь, какой я человек?

– Знаю, знаю.

– Нет, ты не знаешь, какой я человек, какую я жизнь прожила. Давай выпьем за врагов… Кто меня осудит, тому пусть Бог даст то, что у меня, – этих бабок. Пейте и не возникайте…

Бокалы осушаются. Жертвовательница следит, чтоб мы не сачковали.

– Пейте до дна. Нечего тут губы мочить. Ты слушай меня… Я была в четвертом классе, когда папа застрелил маму, а потом сам застрелился. – Она вытирает пятерней глаза и берется за бокал. – Ты знаешь, что такое детский дом?

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Тебя там не было, а я была. Потом меня тетя к себе взяла, я ее мамой называю. И поэтому за ней сейчас смотрю. Ей 89 лет. Перелом бедра… Лежит, будто ее заморозили. Ни туда ни сюда. И так уже семь лет. Не семь дней, а семь лет! – Она кричит, чтоб до нас дошло, и стучит небольшим кулаком по столу. Бутылки слегка звенят. На нас уже пялятся окружающие. – За что мне такая жизнь – не знаю.

– Вы Царство Небесное себе зарабатываете, – лепечу я. Зина делает индифферентное лицо отца русской демократии. Кстати, у нее неплохо получается. А мне приходится поддерживать разговор и выдавать что-то заумное про воздаяние за хорошие поступки.

– Ну ты сказанула, Царство Небесное… А я здесь хочу пожить по-человечески! За чьи грехи страдаю – не пойму.

Дальше количество бутылок увеличивается, а смысл в речи уменьшается.

– Нам пора. – Зина пытается культурно прикрыть план отступления.

– А идите вы на… – Оксана называет конкретный адрес мирового значения. – Устала от ваших рож. Святоши, блин, недоделанные. Вы разве можете понять человека в печали?

Мы синхронно пятимся от столика. Оксана опять наливает себе до краев, и по столику бежит шипучая пена.

Отойдя на безопасное расстояние, Зина дает выход эмоциям:

– А все ты виновата. Я ж тебе знаки делала. Надо было на своем стоять. Торопимся, мол, аллергия у нас, желудок больной или что-то в этом роде.

– Жалко ее, – говорю, – я заслушалась. Она в таком стрессе постоянном. Надо было выслушать человека. И опять же – помянуть просила…

– Брось. Это типичный бред алкоголички, – отрезает Зина. – Как медик говорю. А тебе лишь бы уши развесить. Вечно с тобой попадешь в какую-нибудь историю! В церковь ходишь, а без понятия. Кто кого поминает пивом? – и командует: – Пацико, домой!

Пацико, послушно виляя хвостом, семенит за хозяйкой к подъезду.