Август в тот год выдался жаркий. Дождей не было месяц, и сушь стояла такая, что кое-где земля растрескалась.

Елена держалась до последнего патрона. Несмотря на сильные головные боли, по жаре два раза в день ходила в церковь, высиживала до обморочной мути в единственном глазу длинные службы, потом доползала до дома и мешком валилась спать. Наконец организм не выдержал, и она слегла.

Первой забила тревогу неугомонный всемирный обличитель Зина.

– Смотрю, чего-то эта кукушка мне в семь утра не звонит, как обычно, – возбужденно рассказывала она Варваре. – Я от бессонницы не сплю. А по ней хоть часы проверяй. Звонит ровно в семь и замогильным голосом блеет в трубку: «Сегодня Троеручица, помяни, пожалуйста, маму мою и батюсю, они этой иконой очень дорожили. На тумбочке у нас стояла. А заодно еще Гайоза и Тамару, родителей Бичико приснопоминаемых. И соседа брата Гиглу, сорок дней завтра. И еще отца нашего архимандрита такого-то» – и дальше целый список диктует вплоть до Пушкина и Кутузова. А у меня сердечный спазм начинается от такой ответственности. Вай, вдруг забуду кого записать. Как она всех помнит по дням, ума не приложу. И я пишу под ее диктовку, кого подать. А тут, смотрю, не звонит. Доходилась по жаре. Я ей как врач говорила: «Пожалей себя, дай организму передых!» Но она же не понимает. Я когда вижу, что человек во вред себе все делает, мне физически плохо становится и давление повышается. Короче, звоню узнать, как она. Еле разговаривает.

– Чего тебе принести? – кричу. – Я приеду!

– Персики, Христа ради, – еле выговорила эта кукла польская.

Я бегом на маршрутку, а самой плохо. Но сердце, можно сказать, зубами держу, еду. Ты знаешь, как я к ней отношусь. Не воспринимаю вообще. Вы еще когда табуном на гору к ней носились и разинув рот ее слушали, я ее всерьез не воспринимала. Но раз человек больной, другой разговор. Я клятву Гиппократа давала, для меня это святое. Как человека могу не уважать, но помочь – помогу, хоть и себе в ущерб.

Закупила продуктов, картошку, помидоры, чтоб ей подольше хватило, еле доперла. Пришла к ее дому вся в мыле. Открывает эта Лапша Ивановна, глаз красный, жуткий, сама как из гроба восстала. Я бегом на кухню, а там только крокодилов нет, срач катастрофический. Нет, ты мне скажи, почему эти верующие все с таким прибабахом, любят барахлом обрастать? Какие-то банки, пластмасски, ужас, одним словом. Вот у меня на кухне гвардейский порядок. Ничего лишнего не держу, ни второй банки постного масла, ни пачки макарон. Стараюсь сразу избавиться.

Накормила ее, давление измерила, смотрю, температура высокая. Говорю:

– Давай скорую вызову.

Не хочет. Она завтра причащаться собралась. Какая скорая – ей еще три акафиста надо читать. Ну, я плюнула и пошла на кухне уборку делать. Сразу два мешка мусора набрала, выбросила кучу прокисших банок и всякой дряни. Еще мошки завелись от сгнивших яблок, летают, кусаются гады. Смотрю, килограммовая банка икры ополовиненная стоит. Я обалдела. Пошла к ней с этой банкой и говорю:

– Ты что творишь, а? Сама все сожрала, с отцом Филаретом не поделилась? Где ж твоя вера?

Она только сидит, молчит, губы польские поджимает, как тот индюк. У меня бабушка полька, я их, поляков, как облупленных знаю. Они все внутри очень гордые, пушкой не прошибешь.

– Мне сыночек прислал. Для подкрепления здоровья! – еле выдавила.

– Господь велел делиться! Или ты не слыхала?! Батюшке тоже полезно икру есть. Это я как врач заявляю.

Она сидит, молчит, дуется. Небось, думает, что какое египетское искушение на нее нашло в моем лице.

Короче, я ее выругала хорошенько и домой пошла. Сейчас в себя прихожу. По жаре на другой конец города мотаться уже возраст не тот. О, опять давление поднимается. В 70 лет такой кросс не шутка. Все, пока.

И бросила трубку.